Время сжигать | A Season For Setting Fires

Гермиона

      Вплоть до этой ночи Гермиона не осознавала, насколько близко к Драко Малфою она спит.       Не важно, что спать у неё не очень-то и получается. Особенно сейчас. Не с его кроватью всего в паре футов от её собственной. Гермиона держалась изо всех сил, упорно игнорируя серебряную нить, впивающуюся в грудь во всём своём полупрозрачном великолепии. Ровно до того момента, пока не очнулась от парализующего заклятия, а он нависал над ней, источая необъяснимые безопасность и облегчение.              А потом ей пришлось прикоснуться к нему. И, сделав это, она потеряла себя. Даже осторожнейшая мысль, возвращающая к самым отдалённым границам этого воспоминания, заставляет лицо пылать и сдавливает грудь в смущении. Гермионе стало казаться, что она воспламенится от одной лишь обработки раны.              Она не лукавила в своих опасениях по поводу состояния брюк Малфоя. Он носит одно и то же с тех пор, как они сбежали из поместья его семьи в апреле, а у неё в сумке всего пара комплектов одежды. Выбежав в этот день из палатки, Гермиона бросила на свои трусы (насквозь промокшие от внезапной, всепоглощающей волны желания) Скорджифай, молча молясь, чтобы они пережили заклинание. Необходимость беспокоиться о таких вещах была катастрофически неуместна.              Если она и осталась одна, если и чувствует себя настолько одинокой, а единственная компания в её распоряжении — Малфой, это не значит, что ей придётся лелеять подобные мысли, хоть сколько-нибудь похожие на похоть. У неё нет времени, не должно быть сил на что-то вроде этого.       Щёки в темноте пылают. Гермиона удивлена, что у неё ещё не развилась биолюминесценция, хотя совершенно уверена, что в её лице достаточно тепла, чтобы осветить всю палатку. И теперь, лёжа на своей раскладушке и пытаясь заснуть, она не может игнорировать серебристые отблески, переливающиеся в воздухе сильнее и сильнее. Как будто Гермиона накормила нить прикосновением, и теперь, узнав этот вкус, та требует большего.       Трудно не обращать внимание на её существование, когда грудную клетку так и тянет вперёд.       Гермиона прислушивается к дыханию Малфоя, не зная, спит он или просто затих. Она ещё не настолько выучила его, чтобы понимать, как он звучит во сне. Да и как она могла бы? Гермиона знает звуки сна Гарри и Рона почти так же хорошо, как тембр их голосов. Усилием воли она подавляет новую волну горечи: ей больше не удастся услышать голос Гарри.       Малфой шевелится и издаёт тихий гортанный звук, напоминающий ворчание. Возможно, у него тоже проблемы со сном. Гермиона не может решить, утешает ли её это знание или, наоборот, беспокоит. Малфой выдыхает: это звучит подозрительно похоже на раздражение.       Гермиона ничего не может с собой поделать. Она тоже вздыхает.       Их молчание перестаёт казаться таким безмолвным. Скорее, оно гудит. Серебро и мелодия. Драгоценный металл.       Шуршит ткань.       Это снова напоминает Гермионе о физическом присутствии Малфоя. Он существует, прямо там. Его тело прямо там. А её тянет к нему изо всей силы, и силу эту она не в состоянии ни понять, ни объяснить.       Его кожа была тёплой. Мускулы крепкими. И он тоже был взволнован.       Гермиона сглатывает, борясь со смущением. Из всех людей у жестокого, грубого, язвительного Драко Малфоя меньше всего причин находить что-то приятное в её прикосновениях. И всё же этот Драко Малфой до сих пор не бросил её. Он был раздражительным, несговорчивым и нахальным, но он не только не мешал их выживанию, но даже помогал.       Гермиона снова вздыхает, меняя позу и переворачиваясь на спину. Она почти смиряется, вжимая бёдра друг в друга: раньше она думала о его возбуждении, а теперь вновь погрузилась в своё собственное.       Непрошеное желание расцветает теплом глубоко внизу, в области таза. Это почти мучительно: она ведь невероятно хотела прикоснуться к нему, хотела, чтобы и он дотронулся до неё.       Нужно распланировать ход войны, сражаться и победить — других вариантов нет. Список её обязанностей и забот простирается на целую милю. Гермиона погребена под их гнётом и находится в состоянии боевой готовности почти каждую секунду каждого дня.              Только этим она может оправдать для себя неприкрытое облегчение в простоте желания, которое испытывает каждый раз, прикасаясь к Малфою и понемногу поддаваясь натяжению нити между ними.       Гермионе хочется больше прикосновений, но она понимает, что так продолжаться не может. Хочется большего, чем руки на запястьях и повязки на бёдрах. Она жаждет прикасаться так, как никогда раньше. Всё сильнее, всё болезненнее, всё яростнее ощущая пульсацию между ног. Часть Гермионы задаётся вопросом, не лучше ли будет просто взять и самой разобраться с этим, засунуть руку в трусы и побаловать себя разрядкой, признав наконец собственные потребности. И она почти так и поступает, опуская руку на живот, когда слышит, как Малфой тихо, почти неслышно ругается совсем рядом.              Гермиона задерживает дыхание.       Считает до десяти.       Сдаётся.       И совершает акт саморазрушения.       — Не можешь уснуть? — спрашивает она чуть громче шепота.       Малфой издаёт глухой, почти беззвучный смех. Она слышит шуршание, шелест ткани и поворачивает голову. В слабом свете серебристого сияния соединяющей их нити она видит, что он сидит на кровати, опустив ноги на пол. Согнувшись и прижимая голову к коленям.       С мучительным вожделением Гермиона осознаёт, что он без рубашки.       — На тебе нет рубашки. — Вырывается из неё прежде, чем мозг полностью осознаёт эту мысль.       Она не может оторвать глаз от его гладкой бледной кожи, будто бы маяка в тусклом сиянии извечной теперь спутницы.       На этот раз Малфой смеётся громче. Он поднимает голову, рассматривая Гермиону, свет от нити на его груди подсвечивает лицо снизу. Всё ещё темно, но сейчас его и без того угловатые черты окрашиваются суровыми резкими тенями. Он выглядит потусторонним, нереальным, словно оживший ночной кошмар. Созданный специально для неё.       — А что, тяжело тебе? — Пауза. — На тебе нет штанов. Я вижу, как у тебя из-под одеяла бедро торчит.       Гермиона немного поднимает голову, чтобы осмотреть себя. Одна нога действительно выглядывает.       — На мне шорты для сна, — отвечает она.       — Они неприличные.       Гермиона бросает ему в ответ его собственные слова:       — Тяжело тебе?       — Невыносимо.       Подшучивание сходит на нет. Ответ Малфоя резкий, честный и похож на рваное карканье. Гермиона задумывается: если бы не покров сверкающей тьмы, он, наверное, вообще не признался бы в этом.       Она лениво рассматривает его скрывающуюся в тени фигуру, время от времени освещаемую проблесками света нити. Он двигается. Похоже, он трогает — нет, поправляется, наверное, просто ворочается — самого себя.       А у неё перехватывает дыхание. Оглушительно.       И он замирает.       Сияние нити тускнеет как раз тогда, когда Гермионе хочется обратного, но свет постепенно становится всё мягче и приглушённей, исчезает, не оставляя ничего, кроме темноты между ними.       Гермионе кажется, что Малфой смотрит прямо на неё. Мысль об этом обжигает.       Она ничего не может с собой поделать, ёрзает, чувствуя себя неловко под этим взглядом. В отчаянии она откидывает голову на подушку: подбородок поднят, шея пугающе обнажена, наверху — мрак палатки. Гермиона испускает вздох, вырывающийся разочарованным стоном, лишённым силы звука из-за сдавленного горла.       Теперь уже у Малфоя перехватывает дыхание.       Она поворачивает голову на подушке. На этот раз знает, даже не видя ничего, что его глаза прикованы к её лицу. Как и её собственные к его. Пока она не позволит себе отвести взгляд вопреки здравому смыслу.       Его силуэт движется, плечи и руки перемещаются. Это трудно разглядеть, тяжело озвучить, но мятежное, ужасно горячее семя в глубине её живота расцветает полем диких цветов, живым бесконтрольным огнём. Наверное, это всё из-за Малфоя. Может быть, ему неловко.       Ей неловко.       Но совершенно не по тем причинам, по которым должно. Ей неловко от любопытства: как выглядит рука Драко Малфоя на его…       Боги. Что, если он вытащит её из трусов? А она уверена, что хочет этого? Жар, уже не столько сосредоточенный в животе, снова разливается по телу волной от груди к щекам, к пальцам ног. Отступает и нарастает, вздымающийся обжигающей волной. Лишает воздуха. Похоже, и здравомыслия тоже.              Гермионе снова приходится перевернуться. Она сбрасывает с себя одеяло, потому что вся пылает. Кажется, что даже слышит, как он что-то бормочет, но опять ворочается, пытаясь остыть, найти положение, которое не напоминало бы о горячих углях и расплавленном металле.       Крошечные серебряные искорки поблёскивают, когда он произносит:       — Ты делаешь это нарочно? — и голос у него сдавленный.       По какой-то причине это вызывает трепет.              — Делаю что? Мне жарко, Малфой.       Он стонет ещё до того, как она заканчивает произносить его имя. Гермиона смотрит на потолок палатки, внезапно крайне обеспокоенная тем, что он действительно может трогать себя. И ещё больше обеспокоенная тем, что, возможно, самым краешком сознания хочет, чтобы он это делал. Возможно, хочет посмотреть.       Она не способна думать. Всё тело словно наэлектризовано — провод под напряжением, который обязательно нужно заземлить, иначе закоротит окончательно.       — Не издавай таких звуков, — пытается огрызнуться она. Вместо этого голос выходит бледным и неживым.              — Почему нет? Это твоя вина. — Его голос резче, чем у неё, но такой же тихий.       И раньше чем она успевает даже подумать о том, что ей следовало бы держать свой предательский, размягчённый жаром рот на замке, она выпаливает:       — Потому что из-за них мне хочется…       — Тогда сделай это, — стонет он, и она выдыхает. — Чёрт.       Гермиона вновь медленно поворачивает голову, выглядывая его силуэт в поисках подтверждения того, что он на самом деле только что сказал то, она услышала.       — Что? — Её голос, одновременно невероятно высокий и в то же время начисто лишённый воздуха под давлением, уходит в стратосферу. — Сделать, — колебание, — что?       Похоже, он в ярости оттого, что вынужден это говорить.       — Ты знаешь, что… Чёрт, просто…       Его голос обрывается, и Гермиона перестаёт соображать. Она опускает руку и просовывает её под пояс пижамных шорт и трусы одним твёрдым, дезориентирующе решительным движением. И тонко стонет, несмотря на своё благоразумие.       Интересно, видит ли он, знает ли он? Даже если именно это и имел в виду… Да к чёрту, так оно и было. Гермиона моргает и понимает, что ошибалась. Он определённо не вытаскивал руку из штанов, не в тот раз. Потому что сейчас она прямо там. Его силуэт сложно разглядеть, но левая рука движется очень медленно: вверх и вниз.              Ещё один тихий звук вырывается из её горла, и его ладонь нарушает ритм, ускоряется.       Гермиона хочет отвести взгляд.       И не может.       Уши улавливают лёгкий звук, которым оказывается соприкосновение его предплечья с хлопком трусов при движении вниз. Малфой абсолютно точно, без всякого сомнения, тоже трогает самого себя. Прямо здесь, всего в нескольких футах от неё. Необъяснимо, но во рту пересыхает.       Гермиона не имеет права удивляться. Потому что тоже трогает себя. Стоило бы чувствовать унижение, поражаясь собственной смелости, но она не может тратить время на такие вещи, когда захватывающая новизна происходящего испепеляет все мысли.       Она никогда раньше… не делала этого ни с кем другим. Из-за войны до сих пор было трудно найти моменты для проявления любовных чувств, но вот она здесь: всё ещё на войне, в тёмной палатке с Малфоем и этой бледной серебряной нитью, его рука движется вверх и вниз, вверх и вниз, и — о боги. Он правда делает это.              Возбуждённая, Гермиона рассредоточенно водила пальцами без особой цели, движимая неясным желанием, чем-то вроде жажды. Сейчас его темп помогает ей, задаёт ровный ритм, которому можно следовать, пока Малфой ласкает себя. При мысли о чём-то подобном перехватывает дыхание, но она прижимает пальцы к клитору, потрясённая новой вспышкой острого удовольствия. Гермиона принимается водить двумя пальцами по кругу, подстраиваясь под Малфоя и пытаясь подавить резкий вздох, который в конце концов вырывается из её лёгких. Тело наполняется теплом, тяжёлым и расплывчатым, как слабые телевизионные помехи при полностью уменьшенной громкости.       — Да. — Слышит она с его стороны. Низкий, почти неслышный шёпот в темноте. И сразу же немного громче: — Вот так.       Гермиона чуть не взрывается изнутри.       Она ёрзает, извивается, вжимает бёдра в руку и тянется ниже. Вставляет палец внутрь, глубже. Она жаждет большего. Но другого выхода нет. Спина выгибается дугой. Гермиона отстранённо понимает, что дышит тяжелее, но пытается сдержаться. Она втягивает губы, подавляя всхлип, ресницы трепещут.       Громкое дыхание Малфоя едва не приводит к короткому замыканию в мозгу.       Он снова ругается, и это звучит почти болезненно: наполовину удовольствие, наполовину отвращение.       Она не успевает оскорбиться, как теряет последнюю связность мыслей, вновь тянется пальцами к клитору, одержимо водит ими по кругу, находя наконец собственный темп, боясь упустить напряжение, сковывающее мышцы. Тончайшие звуки удовольствия проваливаются обратно в горло в попытках уместить так много внутри её тела из плоти и костей.       Стон проскальзывает наружу, когда она понимает, что уже близко, отрывистым писком прорывается сквозь рваное дыхание. Пальцы на ногах подгибаются, лицо вдавливается в подушку. Нужно просто подняться на гребень волны — одинокий всплеск недосягаемого удовольствия.              А потом Малфой подталкивает её вперёд:       — Ты первая, Грейнджер.       Всхлип прерывается собственным удивлённым вздохом, когда шея напрягается следом за всем остальным телом, приоткрывается рот, и Гермиона сдерживает спазмы наслаждения, проносящиеся по позвоночнику вверх и вниз.       Мгновение спустя Малфой хрипло вздыхает, и она знает, что он тоже закончил.       Фейерверки всё ещё взрываются под кожей. Она гудит. Наэлектризованные, невесомые, мозг и тело шипят, будто залитые водой, после освобождения, облегчения.       Здесь так тихо.              Ни звука не доносится до их трагически маленькой палатки искушения, кроме рваного дыхания.       Гермиона дрейфует в тишине, сердце бьётся всё медленнее, пока, наконец, сознание не зацепляется за абсурдность произошедшего. Она снова краснеет, на этот раз от стыда. Должна ли она — они? — что-нибудь сказать? Говорят ли о чём-то вообще постфактум? Она приходит к выводу, что предпочла бы притвориться, что ничего этого не было. Желательно на всю оставшуюся жизнь.       Малфой произносит очищающее заклинание, и сознание Гермионы спотыкается на мысли о том, что, конечно же, он должен привести себя в порядок. Ещё отстранённее она задумывается, почему не поняла, что у него есть палочка. И удивляется, когда он произносит ещё одно заклинание и влага на её собственном белье тоже исчезает.       От этой доброты отчего-то становится только хуже. Теперь Гермиона смущена ещё сильнее. С закрытыми глазами она даже не заметила ничего, а когда открывает их, его силуэт расплющивается, ложась обратно на раскладушку. В палатке стало светлее: сверкающее серебро вспыхивает и искрится, кружась вокруг нити, едва просвечивающее, но достаточно яркое, чтобы прояснить и лица, и решения.       Гермиона открывает рот, не зная, что сказать, но чувствуя, что должна. Она едва успевает произнести хоть один слог, прежде чем Малфой останавливает её:       — Не надо, Грейнджер. Не надо.       И она ничего не говорит.       Вместо этого наконец-то засыпает.

      Драко

      Драко не спит. Не может, не с какофонией мыслей, безумствующих внутри черепной коробки. Зацикленный яростный грохот: какого хрена какого хрена какого хрена какого хрена какого хрена — до тошноты. Буквально. До самой что ни на есть тошноты. И не потому что он испытывает отвращение к невероятности того, что произошло в темноте их палатки. К тому же, ему понравилось. Ему так сильно понравилось.       Это вскрыло плотину вожделения в его груди, и теперь оно разливается повсюду, в неуправляемом желании поглощая берега, города и каждый уголок, куда он затолкал все до единой мысли о Грейнджер, о том, что она не враг ему.       Теперь он знает, какие звуки она издаёт, когда кончает, и из-за воспоминания о них у него всю ночь так и не получается до конца унять возбуждение. Драко никогда раньше не слышал этого от девушки. В промежутках между гремящими в голове «какого хрена» доносятся её напряжённые тихие стоны-всхлипы, звуки, которые она пыталась от него скрыть.       Утром о случившемся они не говорят. Драко просыпается рано и покидает палатку с зажатой в руке палочкой, не сообщая, куда направляется. Он просто позволяет ей поспать, про себя благодаря, что ему не придется встречаться с ней лицом к лицу, ещё слишком рано. Он бредёт к ближайшему ручью и решает последовать рекомендации Гермионы: всё-таки постирать одежду вместо того, чтобы использовать заклинание. Особенно после экстренного очищения штанов прошлой ночью, и хотя ему неприятно это признавать, но он разделяет опасения по поводу долговечности одежды.       Голый и раздражённый, Драко осознаёт, что не совсем понимает, что нужно, чтобы почистить свою одежду. Он никогда раньше ничего не стирал, хотя совершенно уверен, что понадобится мыло, которым никто из них не располагает. Поэтому он просто погружает одежду в воду по пояс и немного болтает ей, прежде чем помыться самому.       Руки задерживаются на наполовину возбуждённом члене, упрямо поднимающемся от желания всё утро. Даже холодная речная вода не может сдержать такую настойчивость. Гермиона, мать её, Грейнджер, и чёртовы звуки, которые она издает с пальцами между ног. О, он бы отдал всё, лишь бы тогда стало светлее, лишь бы нить показала ему её лицо, её руку: ему так хотелось увидеть. Всё ещё хочется.       Он начинает медленно водить рукой, ещё даже до того как осознает, что делает. Долгожданное облегчение от тепла, заставляющего плоть твердеть до боли. Если не позволять себе слишком долго думать о том, что он наполовину погрузился в реку, застрял, вероятно, в худших обстоятельствах, какие только можно вообразить, думая о Грейнджер и сжимая член в ладони, ему почти удаётся игнорировать, насколько же он жалок. И как отчаянно хочет, чтобы всё было по-другому.       Он стонет; для леса этот звук ничего не значит, но его достаточно, чтобы выбить самого Драко из колеи. Единственный человек в округе, который может обнаружить его или услышать, — это Грейнджер, и он, безусловно, не хочет, чтобы она подошла к нему и дотронулась.       Если только не брать во внимание, что он, кажется, всё-таки хочет.       Драко представляет, как нить, золотая и тёплая, внезапно оживает при её приближении. Он проводит ладонью по головке члена под водой, уверенный, что из неё вытекает смазка.       Что бы она сделала? Прошлой ночью ей уже удалось напрочь опровергнуть его ожидания относительно того, какая она хорошая маленькая гриффиндорка.       Зашла бы она к нему в воду? Разделась бы, показала ему сиськи? Трогала себя? Трогала его? Он снова стонет, ускоряя темп.       Она должна принадлежать ему. И хотя он никогда раньше не помышлял о том, чтобы хотеть Грейнджер, нелегко отрицать, что он хочет её сейчас. По крайней мере, хочет, чтобы она нырнула к нему, скрылась под поверхностью воды и обхватила его член своим тёплым ртом.       Драко выплёскивается в реку с приглушённым хриплым стоном, который стремится сдержать.       Требуется три тяжёлых вдоха, чтобы пожалеть о сделанном и вспомнить, как это жалко. Он выбирается из воды.       По крайней мере, палочка Беллы позволяет высушиться.       Ещё рано возвращаться: не когда ещё свежа фантазия, запечатлённая под веками. Поэтому он практикуется подчинять палочку.       Эта привередливая сука работает только иногда, когда он выбирает самые простые заклинания, вроде Люмоса или Нокса. Драко слишком нервничает, чтобы попробовать Бомбарду посреди леса, пока предполагается, что они в бегах, но возникает такое чувство, что с этой задачей палочка отлично справится. Серпенсортия работает. Диффиндо нет. На Вингардиум Левиоса уходит две попытки, но в конечном итоге у Драко получается поднять в воздух приличного размера бревно.       К тому времени, когда он всё-таки возвращается в палатку, должно быть, уже наступает полдень, близится обед, судя по тому, как урчит желудок.       Мысль о том, что Грейнджер была права, вызывает отвращение. Выстиранная одежда выглядит и ощущается гораздо лучше, чем если бы он просто применил очищающее заклинание.       Когда Драко переступает порог палатки, то обнаруживает паникующую Грейнджер с взъерошенными волосами, запихивающую их вещи в бисерную сумку. Раскрасневшаяся и словно обезумевшая, девушка бормочет что-то себе под нос. Первой мыслью должно было быть что-то вроде «Что не так?» или «Что случилось?».       Вместо этого он задаётся вопросом, не так ли она краснела, когда кончила прошлой ночью. Всего в нескольких футах от него. Он никогда не сможет забыть эти грешные сдавленные звуки, которые она пыталась сдержать. Не может избавиться от мыслей о них.       Грейнджер поднимает голову и выпучивает глаза до размера галлеонов, её рот открывается, а брови сходятся к переносице. Эта паника теперь передаётся и Драко. Пока он вовсю предавался развратным мыслям, что-то так сильно всполошило её, и теперь он переживает.       — Что-то случилось? Какие-то новости от Уизли или…       Невероятно, но её рот распахивается ещё больше.       — Ты… — Грейнджер замолкает, опускаясь на свою кровать и хватаясь за грудь. Её глаза с благоговением находят золотую нить, как будто она поняла, что та снова появилась, стоило ему подойти достаточно близко к палатке.       Мощный вздох вырывается из легких.       В груди Драко гулко стучит. Предвкушение похоже на страх.       — Где ты был? — наконец спрашивает она.       — Пошёл постирать одежду.       — Ты забрал палочку.       — Я же вышел из-под защитных чар. Конечно, я забрал палочку.       Грейнджер впивается в виски, едва ли не вырывая свои волосы с корнем.       — Тебе вообще приходило в голову, как это может выглядеть? — Она делает паузу, опуская руку и ударяя кулаком по колену. — Я просыпаюсь и вижу, что ты и палочка исчезли?       Ну, нет. Он вообще не думал об этом.       — Ты думала, я ушёл?       Её смех глухой и пустой. Она обхватывает себя руками за талию.       — Конечно, я так подумала. Особенно учитывая недавние события. Так что, да. Я думала, ты сбежал и оставил меня здесь без палочки, и… — Она слабо машет рукой в сторону кучи вещей, которые запихивала в сумку. — Я не знала, расскажешь ли ты, не знаю, кому-нибудь, где я нахожусь. Думала, мне снова придётся бежать.       Она обмякает, и Драко практически чувствует исходящие от неё волны адреналина, наконец-то получившего возможность выплеснуться.       Её сомнения не должны волновать его. Он не хочет, чтобы они его волновали.       На хуй всю эту грёбаную ситуацию. Она думала, что он бросил её, пока он представлял, каково это — кончить ей в глотку.       — Ты что, проглядела мой уход? Вообще не следила?       Она сердито смотрит на него снизу вверх.       — Естественно, я следила. Я должна следить за всем. Защитные чары, еда, патронусы, твои чёртовы окровавленные рука с ногой. И за ней я тоже следила. — Она взволнованно указывает в сторону золотой нити, впивающейся ей в грудь. — Но ты мне ничего не сказал, так что…       Внезапно и совершенно неосознанно Драко злится. Хотя он понимает, что вины Грейнджер здесь нет, но всё кажется совсем иначе из-за пресловутой злости. За то, что она существует. За то, что соблазнила его. За пожар под рёбрами, которого там не должно быть.       Драко делает шаг вперёд, раздраженный как её незнанием, так и тем, что ему, вероятно, придётся объясняться.       — Тогда спрашивай.       — Я так и сделала. В коттедже. Ты посмеялся надо мной.       — И с тех пор ты почти ни о чем не спрашивала.       — Что? Ты хочешь, чтобы я ежедневно умоляла тебя поделиться со мной своими знаниями, Малфой? Я не буду этого делать. Я спросила. Ты отказался мне хоть что-то рассказывать, потому что весь из себя такой гордый и так отчаянно хочешь чувствовать собственное превосходство, что готов хранить важную информацию, лишь бы остаться единственным, кто ей обладает.       — Поверь мне, Грейнджер, ты не захочешь знать то, что знаю я. — И нет, он совсем не считает, что будет возражать против её мольбы.       Грейнджер моргает, глядя на него снизу вверх. Он мог бы рассказать ей. Вот он, идеальный момент, чтобы сделать это. Однако тут же непрошеное воспоминание о том, как она тяжело дышала, как её спина выгнулась дугой на кровати, пронзает мозг. Это несправедливо. Всё это.       И неизбежно. Хуже быть не может. Но это не значит, что у него не получится отсрочить этот разговор ещё ненадолго. Он не станет потворствовать ей. Прошлой ночью это потворствование и так зашло слишком далеко, хватит баловства.       Драко достаёт палочку из кармана и бросает её на одеяло рядом с Грейнджер.       — Я был серьёзен, когда сказал, что не уйду, независимо от моих реальных желаний. Это, — он делает неопределённый жест в сторону нити, — если честно, мало что изменило в моей жизни.       Она поднимает на него глаза: испуганная, смущённая. Это доставляет нездоровое удовольствие — чувствовать, что он обманул её, всего на мгновение, заставил подумать, что, возможно, питал к ней запретные чувства до того, как всё это началось.       Это было бы романтично, но романтика не их жанр.              — Я всё ещё не волен выбирать, кому принадлежит моя преданность — просто теперь она вся в твоём распоряжении. Нравится это кому-то из нас или нет.       Драко садится на свою раскладушку, потом ложится. Он устал, ему нужно поспать. Нужно держаться подальше от неё. В этот момент находиться рядом с ней так же неприятно, как и оказаться вдали.       — Иди и постирай свою одежду, Грейнджер. От тебя пахнет.       Он не уверен, что она так и поступает, но всё же она берёт палочку и уходит.