Глава девятая
26 мая 2022 г., 20:01
Гермиона
Гермиона бредёт к ручью. Стирает одежду. Пытается унять тревожно бьющееся сердце. Это состояние перекликается с паникой, которая вывела её из утренней полудрёмы, когда внезапное одиночество стало очевидным. Гермиона не заговаривает с Малфоем до конца дня. Ей хочется ещё раз спросить, что всё это означает, но теперь нельзя — гордость не позволит. Не сейчас, когда кажется, что Гермиона только и может, что вытягивать информацию силками. Она выше этого. Составление списков становится для неё отдушиной. Каждый день новый список: недостающие зелья с подпунктами ингредиентов; палочки в количестве хотя бы больше одной; минимальный необходимый набор вещей для выживания, включая сменную одежду для Малфоя. Гермионе повезло, что у неё в сумке хранилось несколько комплектов, но пасхальный ансамбль Малфоя остаётся его единственным вариантом уже больше месяца. Они не переносят лагерь, не рискуют устраивать ещё одну вылазку после того, как предыдущая закончилась эффектным провалом. Они нормируют порции еды. Они не разговаривают, когда Гермиона откладывает антибиотики для Малфоя каждое утро и каждый вечер в надежде, что правильно подобрала дозировку. В основном Гермиона строит догадки, делает обоснованные предположения и пытается действовать осторожно. Топтаться на месте — слишком праздно. Ей нужен импульс, чтобы двигаться вперёд, чтобы чувствовать хоть какой-то прогресс; пока же всё, что она на самом деле делает, — это ждёт конца недели, когда можно будет встретиться с Роном и снова обрести какой-то порядок для поддержания жизни. Её последний список — перечень предметов в их распоряжении, так причудливо отличающийся от привычных перечислений необходимого, — раздувает панику в лёгких эфемерными мехами, пока Гермиона сидит, прислонившись к дереву, под куполом защитных чар. Она пытается подавить страх, задерживая дыхание. Может быть, ей удастся задушить панику до того, как та задушит её. Сегодня Гермиона уже позволила себе десять минут слёз, сосредоточившись на образе маленького Тедди Люпина, который будет расти без родителей. Совсем как Гарри. Без родителей, украденных у своих детей войной, на которой они сражались и умирали за добро, хотя иногда это кажется совершенно бессмысленным. Запасы продовольствия тем временем сокращаются. Книги, которые Гермиона считала необходимыми, год назад собирая вещи для этого приключения с Роном и Гарри, так и лежат нетронутыми в сумке. У них с Малфоем есть палатка, пара раскладушек, несколько украденных бинтов и лекарств да одна-единственная палочка на двоих. Как они должны вести войну в таком состоянии и не закончить так же, как Гарри, Тонкс, Ремус, Фред, Хагрид и… Она задыхается от горя. И всё ещё остаётся крестраж, который нужно уничтожить. Где-то там до сих пор живёт змея, и кто знает, не расщепил ли Волдеморт себя ещё на несколько частей. В голове становится пусто. Что, если он действительно так и сделал? Сколько времени прошло? Две недели? Сколько расколов может выдержать душа за такое время? С учётом того, что она уже пережила многое? После того, как перенесла их уничтожение? Возможно ли это? У Гермионы нет ответов. — Что такое… — Малфой отодвигает полог палатки и обнаруживает сидящую девушку. Она и не заметила, как у неё участилось дыхание. — А что, если он сделал ещё? — выдыхает она, глядя на него снизу вверх. Малфой вздыхает, беспокойство на его лице сменяется раздражением. Они пережили почти целую неделю, не вступая в конфронтацию. Больше никакого полуночничанья… как его ни назови. Больше никакой паники из-за его внезапного исчезновения. Больше никаких споров. Больше никаких разговоров. — Что, если кто сделал ещё что? — Он говорит так, будто разговор никогда в жизни не доставлял ему таких неудобств. — Сам-Знаешь-Кто, — шепчет она. Малфой ухмыляется. — Что случилось с твоей знаменитой безрассудной храбростью? Теперь даже не можешь произнести его имя? Гермиона не может дышать, но внезапный страх, что он выкинет какую-нибудь глупость, например, на самом деле произнесёт имя Сам-Знает-Кого, срывает ответ с её губ: — Мы не можем! Нельзя… на его имя наложено табу. Вот как егеря нашли нас, когда привели в… — Она замолкает, задыхаясь, и пробует начать заново: — Что, если он сделал ещё крестражей? Она должна спросить. Должна спросить кого-нибудь, озвучить вопрос, чтобы попросту не взорваться от напряжения. Малфой моргает, бросая на Гермиону любопытствующий взгляд, и наклоняет свою беззаботную голову. Его светлые волосы небрежно падают на глаза. В солнечном свете Гермиона едва может разглядеть серебряную нить между ними, почти полностью невидимую. — Что такое крестражи? Убийственно небрежная манера, с которой он задаёт вопрос, почти лишает Гермиону жизни. Сердце замирает. У Малфоя нет причин знать, конечно, нет. И тут же она понимает: есть ли ещё хоть кто-нибудь в этом мире, кто знает правду, кроме неё и Рона? Что, если они оба умрут? Кто же тогда продолжит? Она должна рассказать Малфою, но чувствует себя мелочной, противной, до сих пор злящейся на него. Глубоко укоренившаяся раздражённая часть её желает огрызнуться, что если он спросит ещё пару раз и, может, будет умолять, то она скажет ему. Но Гермиона не может так поступить. Практичность и разумность требуют, чтобы такой важной информацией владели не только два человека. Остаётся лишь выбрать причину. К тому же ощущение, похожее на доверие, проносится по почти невидимой нити между ними. Незаслуженное доверие. Однако всё равно доверие. Так что Гермиона рассказывает Малфою всё, что знает о крестражах: об их сущности, количестве, в котором создал их Волдеморт, чем они были, как их уничтожили и что осталось. Малфой молчит, когда она заканчивает, и выглядит бледнее обычного, продолжая стоять на выходе из палатки. Ветер колеблет ветви, шелестя листьями, словно мягкой бумагой. Он мчится, свистит и напоминает Гермионе собственный пульс. Малфой просит палочку. Гермиона мнётся. — Зачем? — Дай мне палочку, Грейнджер. — Зачем? — повторяет она. Приступ страха преодолевает мало-мальски установившееся доверие к нити. — Дай. Мне. Палочку. — Ты собираешься напасть на меня? Он усмехается, как будто это самая бредовая мысль в мире. — Что? Ты… чёрт. Какого хрена мы до сих пор не покончили с этим? Ты так ничего и не поняла? Отдай мне эту грёбаную палочку. У Гермионы нет реальной причины отказывать ему, кроме собственных страха и опасений, но она не хочет, чтобы те руководили её действиями. Поэтому она протягивает ему древко. Малфой тут же разворачивается, одёргивает полог палатки, исчезает внутри и кричит: — Оставайся там, Грейнджер. Её замешательство длится ровно столько, сколько требуется, чтобы распознать внезапную глухую тишину. Малфой наложил заглушающее на палатку. Гермиона тут же вскакивает на ноги и движется вперёд, игнорируя его приказ. Вспышка света сквозь щель между створками заставляет её замереть, но девушка снова двигается, теперь более настойчиво. Она влетает в палатку, и на неё обрушивается звук. Малфой кричит. Его постель горит. Он обстреливает заклинаниями дыру в противоположной стене палатки, и всё его тело вздымается: громкие вздохи, хрипы и восклики на грани рыдания. — Мы покойники. Покойники! — Слова вырываются в промежутках между рычанием и стонами. Он поворачивается, замечает Гермиону. Теперь его руки в волосах, едва не вырывают их с корнем. Она никогда не видела Малфоя таким: на лице не осталось ни кровинки, даже губы побелели. Глаза выпучены, грудь поднимается и опускается быстро, как птичьи крылья. Обнаружив Гермиону рядом с собой, он выглядит раздражённым, хотя и не особо удивлённым. — Грейнджер, мы покойники. Мы, блять, покойники. Почему… почему вы вообще продолжали сопротивляться так долго, как вы это делали? Он выиграл. — Их можно уничтожить. Я ведь сказала… — Если он способен создавать новые, Грейнджер, что мешает ему сделать их снова? — Я не знаю, может ли он создавать новые. Его душа должна стать слишком хрупкой. Всё зависит от того, собрал ли он… осколки обратно? Когда крестраж уничтожен… — Твоё незнание нихрена не обнадёживает. — Да откуда я могу знать? Я ни одного не сделала. Никто не знает наверняка. — У вас был шанс. Вы знали, что они из себя представляют и где их искать. А потом Поттер просто пошёл и дал себя убить. Гермиона отвешивает ему пощёчину. Со всей силы, прямо по бледному впалому лицу. Малфой отступает, и, быстрее чем звук удара полностью затихает, палочка Беллы упирается ей в горло. — Не смей, — произносит Гермиона, подразумевая его слова о Гарри. Беспокойство о самой себе появляется с опозданием, как будто палочка, прижатая к шее, ничего не значит. От нити, которая натягивается всё туже, исходит отчаянное желание примирения. На какой-то ужасающий миг кажется, что Малфой способен это сделать: пустить ей кровь, всю до последней капли. Пролить её грязную кровь на свои пасхальные ботинки. Но всё-таки, стиснув зубы, он опускает палочку. — Нам больше не тринадцать, Грейнджер. Ты не можешь бить меня каждый раз, когда тебе не нравятся мои слова… — Это ты не можешь плохо отзываться о Гарри, когда он… когда… — Он мёртв, Грейнджер. Тебе придётся смириться с этим. Он оставил нас всех умирать. — Он пожертвовал собой, чтобы мы могли жить. — Могли. Могли. Да у нас нет ни шанса. Вот к чему я клоню. Мы в полном дерьме. — Мы… нет. Нет, нет. Ты ошибаешься. Так далеко зашедшая в своих эмоциях, переполненная адреналином, страданием и ужасной жестокой правдой, Гермиона не сразу замечает, что их тела почти соприкасаются. Её пальцы впились в его предплечье: то, в котором зажата палочка. Другая рука Малфоя зависла над её талией, не дотрагивается, но в поле зрения Гермионы. Он смотрит на неё сверху вниз непостижимым взглядом. Она почти воспламеняется: мотылёк подобрался слишком близко к огню. Малфой, кажется, тоже осознаёт их близость, продолжая пристально изучать лицо Гермионы. И тихо произносит: — Мы умрём, Грейнджер. — Нет, — ещё тише отвечает она. Её настойчивость терпит крах. Выражение его лица меняется. Почти хищное. Вожделеющее. Неприкрыто похотливое, такое, которое никогда раньше не было обращено на Гермиону. Ни от кого. Не так. Его рука становится смелее, и ладонь опускается на талию. Малфой подталкивает её к себе, прижимая тела друг к другу. Все грани его коленей, бёдер, пояса, плеч — все его углы сглаживаются её углами, кусочки головоломки встают на свои места. Драко выдыхает при новом контакте. Гермиона повторяет за ним. Он хмурится, и между бровями пролегает глубокая вертикальная складка. Ноздри раздуваются при каждом вдохе. Он выглядит одновременно раздражённым и отчаявшимся. Голова наклоняется к её шее, горячим дыханием обдаёт ухо. Выдох вырывается из груди Гермионы, вздрагивающей в попытках тут же взять себя в руки, пытающейся сопротивляться необъяснимому желанию прижаться к нему сильнее и больше не отрываться. Его следующие слова нарочито медленны: — Если надежды всё-таки нет… Она понимает всё по тому, как искажается его лицо. У него на щеке розовеет след от удара. У него на плечах — скорбь обо всём мире. Своей жизни, родителях, обо всём, что должно быть дорого ему. Он правда считает, что они проиграли. А она понимает, что стала его утешительным призом. Так не пойдёт. — Надежда есть, — настаивает Гермиона. Это требует больше сил, чем хотелось бы, но её рука находит его грудь. Надавливает и толкает. Ей не удаётся сдвинуть его — для этого Малфой слишком силён, — но хватка руки вокруг талии усиливается за долю секунды до того, как он смотрит вниз. Гермиона следит, как осознание проступает на его лице, как на него обрушиваются последствия собственных действий. Он стискивает зубы, практически рычит и отстраняется. — Во сколько мы завтра уходим? — Он не смотрит на неё, когда спрашивает. Полностью отвернулся. На дыру, которую прожёг в стене палатки. — Ты слышал патронуса так же, как и я. Не то чтобы у нас было много вариантов. — Гермионе не хочется дать ему понять, что всё это время она стояла затаив дыхание, но у неё сдавило грудь, и кажется, что даже на самом дне лёгких воздуха не осталось. — Мы уйдём примерно в то же время, что получили его. Настолько близко к концу недели, насколько это возможно. Малфой ничего не говорит, но кивает головой в знак согласия. Вместо того, чтобы продолжать разговор, он принимается восстанавливать палатку.Драко
Даже закончив с палаткой, Драко не может сдержать своего раздражения. Он залатал дыру, как мог, хотя это место в стенке кажется смутно просвечивающим, а обожжённые следы на раскладушке было не так-то легко оттереть. Как же всё так обернулось? Он уже и не помнит, когда последний раз укладывал волосы, мылся нормально или не чувствовал непрекращающийся голод, потому что еда, которую они украли из магловского магазина, давно закончилась. Драко уже зарёкся даже смотреть на энергетические батончики, пока жив. Невыразимая мерзость. И антибиотики. От них у него несварение желудка, если не есть достаточно (чего не происходит последние пару дней), так что он чувствует себя немного вялым. И нога до сих пор болит. Каждый шаг ощущается так, словно что-то разрывает бедро изнутри. Каждое мгновение — борьба с желанием скривиться. То, что неделю назад выглядело как начавшая заживать рана, оказалось явно серьёзнее, чем он или Грейнджер могли предположить. Что-то с его ногой не в порядке. Но Драко не жалуется, храбрится. Он не доставит Грейнджер удовольствия наблюдать за его страданиями. Легко представить её комментарии о бедном аристократе и том, как грубо с ним обходятся в лесу. И уж точно ему претят её новые попытки залечить рану. Однако ни одна из этих проблем даже на йоту не близка к тому, чтобы затмить помутнение рассудка, которое он испытал, утопая в близости к Грейнджер. Ему всё время хочется прикоснуться к ней. У него нет ни причин, ни права, но дементор его раздери, если он всё равно этого не хочет. Драко едва заметно прихрамывает, когда они заканчивают складывать палатку. — Что-то с ногой? — Всё в порядке. — Ты уверен?.. — Всё в порядке. Давай покончим с этим. — Она закрывает рот. — Ты перенесёшь нас, или это сделать мне? — Я бы предпочла сама, если ты не против. Драко закатывает глаза. — Проблемы с контролем? Грейнджер хмурится. — Я знаю точное место, о котором сказал Рон. — Я тоже был на том чемпионате. — Сомневаюсь, что ты провёл достаточно времени с маглом, которого упомянул Рон. С этим трудно спорить, поэтому Драко повторяет: — Они не запрут меня снова. Без палочки… — Ты не представляешь угрозы. Они не запрут тебя. Он смеётся. — Я не представляю угрозы? — Ты хочешь, чтобы я поручилась за тебя, или нет? — Я хочу, чтобы ты дала мне палочку и я не оставался безоружным. — Я знаю, куда мы отправляемся, Малфой. Хоть раз, приличия ради, попробуй довериться мне. Он напрягает челюсть и ничего не говорит. Не хочет снова экспериментировать с магией уз, со странным приливом силы, который призвал, чтобы перенести их из коттеджа «Ракушка», без палочки в руках. Они могли бы повторить это ещё раз, только наоборот: дать палочку ему, а Грейнджер будет колдовать. Однако это требует бо́льших прикосновений и доверия, чем он способен выдержать. Драко просто протягивает руку. Грейнджер колеблется, не решаясь её принять, и он молча умоляет её не комментировать распространяющееся по телу тепло, которое она наверняка должна чувствовать, потому у него самого плохое настроение улетучивается, сменяясь чем-то иным. Грейнджер напрягается, но встряхивается и берёт себя в руки. Затем поворачивается на пятках и затягивает их в вихрь трансгрессии. Они приземляются посреди заросшего грязного поля недалеко от невысокой рощи. Драко падает, неуклюже приземляясь на больную ногу, и чувствует тошнотворный треск разрывающейся кожи. — Мерлин! — кричит он, когда боль пронзает ногу. Грейнджер тянет его к линии деревьев, и всё, что он может делать, — это заваливаться, морщиться и шипеть. — Тише, тише. Всё хорошо? — Она опускает взгляд на его ногу: кровь уже пропитала брюки. — О нет, нет, нет, я тебя расщепила? О, нет… — Не расщепила, — выдавливает Драко сквозь зубы. — Это с прошлой недели. Нога. Она… мне кажется, рана открылась… — Что? Но ты сказал, что она почти полностью зажила… — Я солгал. Очевидно. Я неправильно приземлился на ногу, и… — Он замолкает, шипя от резкого укола боли. Грейнджер принимается рыться в своей сумке и с сожалением достаёт почти израсходованный бинт. — Оставь, Грейнджер. Я уже перевязан. — Но ты истекаешь кровью. Он прислоняет голову к дереву, перенося весь вес на здоровую ногу. Снова застрял, снова с ней — разве что лес другой; судя по всему, ему никак не сбежать. — Да, истекаю. Но это не значит, что мы должны тратить время на перевязку, когда… Хлопок обрывает его на полуслове. Сквозь стволы деревьев Драко замечает рыжие волосы. — Гермиона? Она молча хватает воздух при звуке голоса Рональда Уизли, и это разжигает в груди Драко совершенно нежелательную ревность: в грудной клетке пожар. Парень кряхтит, поднимается на ноги и, спотыкаясь, выходит из-за деревьев вслед за Грейнджер, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она бросается в объятия Уизли. Тот задает ей нелепый вопрос о четвёртом курсе в перерыве между всепоглощающей радостью. Грейнджер отвечает и задаёт свой бессмысленный вопрос. Несколько мгновений спустя Драко понимает, что они проверяли друг друга. Мысль о том, что они не забыли сделать это даже в такой эмоционально напряжённый момент, удивляет. Объятие затягивается, и абсолютно безумная и собственническая ярость захлёстывает Драко, разглядывающего рыжее пятно. — Отвали от неё, — выплёвывает он. Гнев в голосе звучит чуждо для собственных ушей. Уизли прижимает Грейнджер крепче, только усугубляя ситуацию, и, вместо того чтобы последовать приказу, разворачивается, продолжая держать её в руках и закрывая собой. Его глаза расширяются, как будто он только сейчас заметил, что Драко вообще здесь. Как будто так и должно быть: всё его существование в последнее время сводится к одному. Бесполезный. Удивление длится достаточно долго, чтобы Уизли направил древко в грудь Драко. Грейнджер же вырывается из хватки Уизли и принимается выплёскивать своё возмущение: — Малфой, кем ты себя возомнил… и, Рон, прекрати, он был… Но Драко не обращает на это внимания: его ярость нашла новый выход. Уизли держит палочку, когда-то принадлежавшую Драко. — Отдай мне мою грёбаную палочку, Уизли. Он не ждёт ответа, даже не думает — едва воспринимает какую-либо информацию органами чувств, кроме свиста пульса за барабанными перепонками. У него нет волшебной палочки. У него разрывается от боли нога. Но Драко всё равно делает два стремительных шага вперёд и больной рукой ударяет Уизли. Несколько вещей происходят одновременно. Грейнджер взвизгивает и отпрыгивает назад, когда Уизли падает лицом вниз, набирая полный рот талой листвы: крайне удовлетворительно. Обе старые раны — на ладони и ноге Драко — окончательно открываются. Видимо, он сломал по крайней мере одну кость в руке, судя по хрусту в тот момент, когда его кулак соприкоснулся с лицом Уизли, и агонии, пронзившей нервные окончания: менее удовлетворительно. И, возможно, именно потому что Драко уже отдал свои плоть и кровь во имя мести, он вскакивает на Уизли и замахивается здоровой рукой. Как Вислый смеет! Где-то глубоко в разумной части мозга Драко знает, что его палочка откатилась и нужно просто схватить её и покончить с этим. Но Уизли прикасался к ней, прижимал Грейнджер сильнее, чем положено друзьям. Драко почувствовал предупреждающий гул через связь, его связь с ней. Он снова замахивается. Боль обжигает раскалённым добела клеймом, когда лопается кожа на костяшках пальцев. Звёзды вспыхивают на обратной стороне век с каждым морганием. Возможно, он находится в такой же плохой форме, как и Уизли — Уизли, который бьёт Драко по торсу, сбивая дыхание метким ударом в солнечное сплетение. Гермиона кричит-шепчет им, чтобы они прекратили, и в основном это звучит комично, потому что даже в такой чрезвычайной ситуации, как попытки Драко выбить из Уизли всё дерьмо, она не может забыть об осторожности и безопасности. Уизли наносит удар под челюсть Драко, заставляя его пошатнуться. Зубы щёлкают друг о друга, прокусывая часть языка. Медь заливает рот. Драко выплёвывает её прямо в лицо Уизли, и это чертовски фантастическое ощущение. Два новых хлопка трансгрессии следуют один за другим. Драко едва успевает задуматься, кто ещё может прибыть, прежде чем слышит, как Грейнджер бросает в него обездвиживающее заклинание. А за ним наступают тишина и беспамятство.***
Драко просыпается на очередной раскладушке. Точно не его предыдущей. Эта, чувствует он, пахнет по-другому: чужим телом, желчью и, кажется, немного мочой. Он встаёт, так окончательно и не придя в сознание, и обнаруживает себя в маленькой комнате с ничем не примечательными столом и стулом с одной стороны и раскладушкой, на которой проснулся, с другой. Это ужасно и вызывает клаустрофобию. У Драко кружится голова, оттого что он до сих пор не собрался с мыслями. Неизвестно, как долго он пролежал: для парализующих не существует промежуточного состояния, только до и после. И напрашивается вопрос, кто его расколдовал. Наконец, осмотрев остальную часть комнаты, Драко замечает Грейнджер, стоящую в открытом дверном проёме и прислонившуюся к косяку со скрещенными руками и хмурым выражением на лице. Она держит палочку, которая не принадлежит ни Белле, ни ему. Драко снова оглядывает комнату, ища подтверждения происходящему. — Тут защитные чары, — произносит она со вздохом. — Ты позволила им запереть меня? О чём я говорил, Грейнджер? Ты позволила им… Она прищуривает глаза и ни в малейшей степени не двигается, когда он приближается. Это говорит Драко всё, что нужно знать о том, где начинаются и заканчиваются удерживающие его чары. — Я тоже помогала им, — говорит она. — Буквально первое, что ты сделал, — это затеял драку. Ты сломал Рону нос. — У него моя палочка. Где она? — Всё ещё у Рона. — Какого хрена Уизли делает с моей палочкой? Я хочу её вернуть. — Его крик отражается от стен и купола чар. — Ты думаешь, что просто требуя чего-то или, что ещё хуже, избивая кого-то ради этого, ты получишь желаемое? — Ничего другого до сих пор не работало. Я пробовал, Грейнджер. Пытался делать, что мне говорят. Пытался залечь на дно. Пытался ничего не делать. И ничего не сработало, так что какая разница — провалом больше, провалом меньше? По крайней мере, бить его тупую веснушчатую рожу было приятно. — Что ж, поздравляю. Теперь тебе никто не доверяет и даже не поверит мне, что ты в худшем случае нейтральная сторона. Так что да, мы тебя заперли. — Я не нейтрален. Грейнджер моргает, но никак не комментирует. — Кто ещё здесь? — спрашивает Драко. Она колеблется. — Ребята продолжают рассылать патронусы, пытаются собрать людей. Но если они… если их убили. Или держат где-то под чарами, которые не позволяют… или где-то ещё, куда патронус не может… — Сколько их, Грейнджер? Кто? Она прочищает горло. — Джордж Уизли. Джастин Финч-Флетчли, Невилл Долгопупс. Близняшки Патил. На мгновение воцаряется тишина, и Драко ждёт, что Грейнджер продолжит. Конечно, она должна продолжить. — Что — это всё? Нас меньше десяти? — Он смеётся, а сам слышит скорее маниакальный, безумный гогот. Будь у него палочка, он бы проделал ещё одну дыру в своём жилище. Пока он смеётся, то не может кричать. — И ты думаешь, мы не умрём? С таким количеством… где мы… кто вообще возглавит нас? Джордж Уизли? Он тут самый старший? Даже настоящего взрослого рядом нет… — Мы все уже взрослые, — перебивает она. — Нет. — Он прерывает её протест на полуслове. — Ни разу нет. Что за самообман? Эта война — война поколений, Грейнджер. Мы даже близко не походим на взрослых. Это даже не наша война, нам просто не повезло оказаться в неё втянутыми. — Драко спрашивает снова: — Кто нас возглавит? — И слышит, как паника сходит на нет. Грейнджер откашливается, не глядя на него. — Раньше это был… Дамблдор, само собой. Потом Гарри, Рон и я искали крестражи, пока… ну, мы не получили никакого ответа от профессора Макгонагалл. Или Молли с Артуром. Профессор Люпин, он… я видела его. Его тело. И Хагрида тоже. Надеюсь, что Кингсли объявится, но… — Грейнджер срывается, путаясь в словах, и полностью замолкает. Она сглатывает, и Драко наблюдает за борьбой с самой собой. Знает, каково это — глотать рыдания. — Когда мы побежали, когда поняли, что должны… многие из них — взрослые — пытались дать нам время уйти… Когда Грейнджер прекращает говорить, Драко замечает тихие слёзы, текущие из уголков её глаз. Она вытирает их, больше ничего не произносит, а затем резко дёргается, как будто собирается уйти. И всё, о чём Драко может подумать в тот самый момент, — это отчаянная мольба, чтобы она не оставляла его взаперти. Не в очередной клетке. Только не снова. Грейнджер останавливается, держась рукой за дверной косяк и уставившись в пол. Драко интересно, понимает ли она, о чём он подумал, думает ли о том же самом? Грейнджер глубоко вдыхает, он видит, как её глаза движутся вдоль золотой нити на полу, следуя за ней вверх, по его телу, пока не достигают самого конца, где та впивается в грудь. Грейнджер разглядывает её несколько секунд и наконец поднимает взгляд. Всё в выражении её лица кричит: «Не заставляй меня жалеть об этом». Драко радуется, что она на самом деле не заставляет его давать обещания. Она бросает Фините, отходит в сторону и делает невразумительный жест головой, который Драко интерпретирует как просьбу идти следом. — Держись за мной, — говорит она. — Я… никто не причинит тебе вреда, но… никто тебе пока не доверяет, так что не нужно больше драк, хорошо? Ты уже и так лишил себя всех шансов на дружеское отношение. — Я хочу вернуть свою палочку. — Я спрошу Рона об этом. — Он следует за ней по длинному, похожему на пещеру коридору, который занимает первый этаж квиддичного стадиона. Давно брошенные киоски для продажи закусок и сувениров смотрят на него из своих убогих закутков. — Он… Рон говорит, что забрал твою палочку у Билла, когда тот… — Грейнджер делает паузу, покашливает. — Рон пользуется запасными палочками ещё со времён поместья… И, ну, теперь у него есть и твоя, и Билла. Судя по всему, твоя подходит ему лучше. Драко чувствует лёгкую тошноту. — Она моя. Он не может просто забрать её. Мне плевать, что моя слушается его лучше, чем мёртвого братца. Гермиона останавливается. Когда Драко поворачивается, чтобы взглянуть на неё, её лицо выглядит бледным, а сама она — словно воплощение смерти. Затем глаза расширяются, а рот кривится в оскале. — Хватит. Не смей. Ты прекратишь это. Прекратишь вести себя так. Перестанешь быть жестоким. Я отказываюсь верить, что ты такой. Что я… с тобой… просто прекрати. Что бы ни заставляло тебя думать, что ты обязан быть таким мерзким, бессердечным человеком, просто прекрати. Рон потерял по меньшей мере двух братьев. Мы до сих пор не знаем, что с Джинни или его родителями. Он не получал вестей от Чарли уже неделю и беспокоится, что Перси мог… — она сглатывает, — переметнуться. Драко пытается возобновить движение, возможно, в бессознательной попытке убежать от внезапного гнева Гермионы Грейнджер, но она остаётся прикованной к месту, пышущей яростью до самых кончиков волос. Она продолжает: — Его лучший друг только что умер, а я… — Она запинается, пытается собраться с силами и путается в словах. — Кажется, я даже не могу объяснить, что со мной происходит, но когда он попытался обнять меня, то мне показалось, что меня сейчас стошнит. Драко не должен чувствовать себя довольным, не после того, как его бессовестно отчитали, но осознание, что от прикосновения к кому-то другому, прикосновения к Уизли — из всех возможных людей, — её чуть не вывернуло, вызывает дрожь в позвоночнике. Когда возбуждение утихает, Драко понимает, что не может решить, права ли она. Кто он теперь такой? Играет ли он роль или принимает собственные решения? Тогда в какой же момент роль, которую он играл, окончательно поглотила его? Раньше он знал, кем является. Драко Малфоем. Наследником династии Малфоев. Чистокровным. Гордым. Потомком древнего, почитаемого рода талантливых, исключительных ведьм и волшебников. Его семье всегда принадлежали бесценные тайны, магия и сила, струящиеся по венам. Теперь он стирает брюки в реке и умоляет, чтобы его не запирали в комнате. Может, он и правда не такой жестокий. Возможно, всё это спектакль, продуманный кем-то сценарий. Или, может, он тот, кем является сейчас — кем и должен был стать. Неизвестно. И это расстраивает сильнее, чем что-либо ещё. Даже сильнее, чем желание извиниться. Вымолить у Грейнджер прощение. Поэтому вместо того, чтобы сделать это, он молчит, пока она вновь не двигается вперёд.
