Время сжигать | A Season For Setting Fires

Гермиона

      У Гермионы присутствуют определённые ожидания относительно того, что подумают её друзья, когда она появится с Малфоем, следующим по пятам. Она ждёт, что они разозлятся, но всё-таки воздержатся от проклятий из уважения к тому факту, что она полностью исчерпала силы, защищая его присутствие.       Катастрофически измучилась.       Стёрла язык в мольбах.       Довела себя до мигрени пространными рассуждениями.       Искусала губу, несущую на себе всю тяжесть её праздных тревог.       И Рон, и Джордж убеждали Гермиону оставить его взаперти.       Она не смогла этого сделать. Не тогда, когда он смотрел на неё с паникой в глазах, за которой стояло слишком много времени, проведённого взаперти в коттедже «Ракушка».       И, конечно же, серебряной нити, шипевшей от избытка магии и источавшей страх.       Чего Гермиона не ждёт, так это того, что Рон бросит один-единственный взгляд на Малфоя, когда они выйдут на заросшее квиддичное поле, подойдёт к нему и ударит в лицо.       Малфой падает, как тяжёлый мешок с книгами.       Гермиона слышит клацанье его челюсти и в мгновение ока бросается к ребятам, тут же оттаскивая Рона.       Однако тот сам отступает назад, поднимая руки, будто бы говоря, что продолжения не последует. Когда Гермиона смотрит на Джорджа, стоящего неподалёку, то видит его хмурый взгляд и напряжённую позу, сигнализирующие, что он не вмешается, независимо от того, сколько ударов нанесёт Рон.       Рон бросает палочку Малфоя в траву.       — Попробуй в следующий раз попросить вежливо, ты, высокомерный ублюдок.       — Рон…              — Я просил тебя пока не выпускать его. — Рон выглядит усталым. Он выглядит разочарованным. Но прежде всего — выглядит смущённым. Его взгляд совершенно такой же, как и тогда, когда она отстаивала свободу Малфоя, пробиваясь через сопротивление выживших и свои собственные убеждения, не осознавая стоящих за этим причин.       — Он не вызовет проблем.              В голубые глаза Рона больно смотреть.       — Он сам по себе проблема. Единственная причина, по которой его палочка возвращается к нему, — это моё доверие к тебе. Вот и всё.       Гермиона поворачивается к Малфою и видит, что он поднимается на ноги, одной рукой потирая щёку, а другой крепко сжимая палочку. Струйка крови вытекает из уголка его рта, такая шокирующе яркая на фоне бледной кожи.       В последнее время Малфой выглядит бледнее обычного. Даже несмотря на то, что он и раньше не отличался смуглостью, теперь же вовсе походит на призрака.       Гермиона тянется к растрёпанным волосам, заплетённым в небрежную косу и падающим на левое плечо. Она не помнит, когда в последний раз смотрелась в зеркало. Не может не задаться вопросом: насколько же сильно изменилась её внешность?       Одежда сидит гораздо свободнее.              Гермиона не раз находила сухие листья и маленькие веточки застрявшими в волосах.       Она не решается лишний раз прикасаться к голове: ужасно боится, что обнаружит клещей. По крайней мере, теперь, с более податливыми палочками, об этом наконец удастся позаботиться. Может, Парвати согласится ей помочь.       Когда Малфой вытирает кровь с губ, наступает судорожная секунда, в течение которой Гермиона не может решить, планирует ли он совершить какой-нибудь идиотский поступок (к примеру, уничтожить новообретённой палочкой последние унции благосклонности, выторгованные ей для него своим добрым именем).       Гермиона с облегчением выдыхает, когда Драко, по иронии судьбы, ведёт себя как и всегда — как последняя задница.       — Почему мы на поле? Может, сыграем в память о старых добрых временах?       Она бросает Малфою предупреждающий взгляд. Как будто ему наплевать на тонкий лёд, едва удерживающий его на ногах. И голос противный — противнее, чем когда они были только вдвоём. Этот прорыв саркастичности и язвительности выглядит почти рефлекторным.       — Конечно, Малфой, — отвечает Рон. — Почему бы тебе не захватить свой костюм Пожирателя Смерти, и мы легко переиграем последний раз, когда были тут, а?       — Меня с ними не было, ты, чёртов болван.       — Твой отец был.       — И я полностью это осознаю.       Вокруг словесной перепалки Малфоя и Рона собрались остальные, слоняющиеся без дела в ожидании… явно чего-то. Джордж выглядит так, будто ещё слово — и он сам присоединится к ним. Невилл осторожно выглядывает из-за Джастина, Падмы и Парвати. Все они наблюдают, как Малфой делает из собственного появления целое представление.       — Мы выставляем вокруг поля наши сильнейшие защитные чары, — подаёт голос Гермиона. — Прямо снаружи есть дополнительная линия для трансгрессии, и пускай стадион требует соответствующего ухода, у нас всё равно остаётся пространство для манёвров и открытое небо, если придётся уйти.       Брови Малфоя приподнимаются.       — У нас есть пара мётел, — говорит Невилл откуда-то сзади.       — Как вам это удалось? — Тон Малфоя звучит не враждебно, скорее любопытствующе.       — Прятался в раздевалках в Хогвартсе два дня, пока не смог выбраться оттуда.       Гермиона чувствует напряжение в словах Невилла, невысказанную историю, заключённую в одном-единственном предложении. Её сердце болит, не выдерживая тяжести пережитого им. Ещё большей ноши по сравнению с тем, что уже пережито.       Непосредственная угроза нового конфликта, похоже, миновала, и Гермиона хватается за возможность ещё сильнее разрядить обстановку. Она достаёт сложенную палатку из своей бисерной сумки и бросает Малфою. Тот легко её ловит.       — Не мог бы ты установить её? — интересуется Гермиона и сдерживается, чтобы не вздрогнуть. Всем очевидно, что она пытается сделать — хочет ненадолго отвлечь Малфоя, в полной уверенности, что тот полностью всё осознаёт.       Вместо того чтобы принять вымученный или обиженный вид, он выглядит по большей части просто удивлённым. В конце концов Малфой вздыхает, как будто подобная просьба его ужасно раздражает, но всё равно подчиняется.       Невилл делает шаг вперёд.       — Может быть, ты… подскажешь мне заклинания для этого?       Это так неприкрыто, что Гермиона видит его насквозь. Однако она благодарна Невиллу за предложение. Малфой только закатывает глаза и кивает. Он указывает на группу из трёх палаток, разбитых недалеко от центра поля.       — Там, я полагаю? — спрашивает он тоном, который говорит, что ответ его ни капли не волнует.       Гермиона кивает, тяжело сглатывает, утопая в дискомфорте атмосферы вокруг. Она чувствует себя актрисой на сцене, где кто-то забыл реплики, парочка зрителей вскочила и присоединилась к ним, а потом все вдруг осознали, что должны играть в абсолютно другой постановке.       Беспокойство заполняет воздух, не оставляя ни единой прорехи между неподвижными телами и словами, ждущими шанса прорваться сквозь эту пелену.       Малфой идёт к остальным палаткам, снова пренебрежительно качая головой. Невилл следует за ним.       Прорыв происходит мгновенно.       — Ты же не серьёзно? — Это Джастин.       — Он не выглядит… в порядке, — говорит Парвати.       — Как-то… неуравновешенно. — А это Падма.       — И ты просто взял и вернул ему палочку? О чём ты думал? — восклицает Джордж, глядя на Рона.       Рон, однако, хранит молчание. Он скрещивает руки на груди и смотрит на Гермиону взглядом, застрявшим где-то между разочарованием и обвинением.       — Мы можем доверять ему. — Гермиона не уверена, когда сама решила в это поверить.       Усмешка Рона прокатывается по заросшему квиддичному полю, извиваясь в траве всей своей откровенностью.       — Он сбежал от них, Рон.       — Да неужели? — вмешивается Джордж. У него резкий голос. Всё в нем сурово, сведено к минимуму. Гермиона никогда не видела Джорджа без улыбки, но не уверена, что встречалась с ним хоть раз, с тех пор как прибыла сюда.       Ей сложно это объяснить. Буквально невозможно подобрать слова, чтобы описать, что между ней и Малфоем есть некая связь, и — пускай она нежеланна и неподвластна её пониманию — она явно изменила его приоритеты. Не то чтобы Гермиона хотела делиться этим, планировала раскрывать их нелепую связь, но в глубине души она понимает, что нет иного способа сделать так, чтобы остальные полностью поверили ей. И именно в тот момент когда она набирается смелости произнести задуманное, то не может выговорить ни слова: во рту словно волшебный кляп.       Тогда Гермиона переводит взгляд с одного на другого — разрывается между своими друзьями, между людьми, которых она любит, которым доверяет и с которыми вместе сражалась. Из всего, что есть в её распоряжении, она выбирает самое близкое к истине:       — Я не могу… объяснить это. Но пожалуйста. Если вы доверяете мне, то можете доверять и Малфою. Он на нашей стороне.       На этот раз Джордж усмехается.       — Малфои только на своей стороне. Он никогда не предпочтёт никого из нас себе, Гермиона. Ты заблуждаешься, если не этого видишь.              Но он делал это. Он уже выбирал её несколько раз. Даже не будучи сильно обрадованным такому исходу — всё равно делал. И, похоже, не в её силах выразить всё словами.       Гермиона чувствует только разочарование.       — Если я застряла с ним, то и вы тоже. Нет смысла это обсуждать. Решайте сами, доверять ли ему или игнорировать. Мне всё равно.              Рон отводит взгляд, продолжая держать руки скрещенными на груди, а рот — плотно сжатым, и устремляет взгляд через поле, куда-то вдаль.

      ***

             Тем же вечером, когда все сидят вокруг костра с кипящим на огне рисом и сгорают от нетерпения продолжения рассказа Гермионы, их тихое уединение нарушает Малфой.       Он расположился отдельно ото всех, немного за пределами образованного ими круга, покручивает палочку и, похоже, творит простейшие заклинания и чары, просто потому что может.       Когда солнце садится и готовится больше еды, чем Гермиона видела за последние две недели, Малфой, всё так же сидя вдали от остальных, вздыхает и говорит:       — Так что пошло не так?       Все замирают. Невилл, зависший над ужином. Джордж и Рон, склонившиеся друг к другу и перешёптывающиеся. Джастин, мастерящий свистульки из травинок. Парвати и Падма, увлечённые разговором. И Гермиона, упорно игнорирующая скользящую в траве серебряную нить, змею, преследующую её, отчаянно пытающуюся преодолеть пропасть между прошлым и настоящим.       Рон переспрашивает:       — Что? — с таким раздражением, что Невилл морщится.       — Что. Пошло. Не так? — повторяет Драко с мучительным ударением на каждом слове.              Невилл начинает раздавать жестяные тарелки с рисом и фасолью. Рот Гермионы наполняется слюной в предвкушении, несмотря на то, что она вымотана из-за стресса.       Никто не отвечает, вероятно, перекладывая ответственность на кого-то другого. Кого-то, кто мог бы достойно ответить Малфою. Кого-то вроде Гарри, будь он жив.       — Так что? — подсказывает Малфой, и каждая буква сочится досадой. — Вы должны были победить, разве нет? Почему тогда не победили? Как так вышло, что теперь великий Гарри Поттер мёртв?       Рон и Джордж мгновенно вскакивают на ноги. Как ни странно, Невилл тоже выпрямляется, блокирует их и суёт в руки тарелки с едой, бормоча что-то вроде: «Да ладно» и «Он того не стоит».       Гермиона поворачивается к Малфою.       — О чём мы только недавно говорили? — огрызается она, а затем возвращает своё внимание к Рону и Джорджу. — И вы двое. Собираетесь вцепляться ему в глотку каждый раз, когда он скажет очередную гадость? Вы очень быстро устанете. Он всё время раздражает. Поверьте, я живу с ним уже больше двух недель.       Ни Рона, ни Джорджа, ни Малфоя, похоже, особенно не трогает её короткая вспышка гнева, но воцаряется своего рода перемирие.       Наконец, Джастин задает ответный вопрос:       — Знаем ли мы? Что произошло?       У Гермионы не хватает духу снова объяснять кому-либо о крестражах. Объяснять, что Гарри, похоже, тоже был одним из них. Что ещё остаётся змея, последняя (по крайней мере, Гермиона надеется, что последняя и что Волдеморт не создал новых) которую им остаётся уничтожить. Грудную клетку, словно капканом, сдавливает, перетирая внутренности в труху.       Когда Гермиона смотрит на Рона, то видит такую же муку на его лице. Он разглядывает огонь, и оранжевый свет отражается в стеклянных голубых глазах.              Никто не отвечает. Никто не строит предположений. Гермиона подозревает, что никто не готов к этому разговору. Поэтому они едят. Думают. И когда заканчивают, то сидят в тяжёлом молчании. Рон уходит первым, удаляясь в свою палатку. Вскоре за ним следует Джордж. Через некоторое время Джастин и Невилл исчезают в другой палатке. Падма останавливается перед Гермионой, прежде чем отправиться за Парвати.       — У нас есть место, — она бросает взгляд на Малфоя, — так что тебе больше не обязательно жить с ним. — Пауза. — Если хочешь.       — Спасибо, — только и может выдавить Гермиона, измученная тем, что наконец-то, впервые за две недели, оказалась рядом с другими людьми. У неё пока нет сил подняться на ноги.       Стадион вокруг вырисовывается огромным, трибуны окружают поле. Несмотря на свежий воздух и яркие загородные звезды, сияющие сверху, есть что-то клаустрофобическое в том, чтобы чувствовать себя взаперти. Странным, ужасно ироничным образом Гермиона скучает по лесу.       — Как бы ни было приятно проводить время у костра, — говорит Малфой откуда-то слева, садится рядом, достаточно близко, чтобы это показалось необычным, — вышло не особенно продуктивно. Они что-нибудь знают? Есть какой-то план?       — Я думала, ты не хочешь иметь ничего общего с этой войной.       — Как я уже ясно давал понять раньше, мои желания не имеют к этому никакого отношения. — Гермиона не упускает из виду, как его взгляд останавливается на серебряной нити, короткой от их близости. — Ты обрисовала довольно мрачную картину. Разве это не должно вдохновлять вас, гриффиндорцев, на действия?       — Джастин — пуффендуец. А Падма… — Она замолкает, когда он вскидывает бровь. Потрёпанная войной версия закатывания глаз обезоруживает Гермиону, заставляя сменить тему. — Змея, — говорит она, подводя итог предыдущему разговору. — Она последний оставшийся крестраж. Как только мы убьём её, Сам-Знаешь-Кто тоже сможет умереть.       — А Поттер?       Гермиона не рассказала ему об этом, когда впервые объясняла суть крестражей. Тогда у неё не хватало решимости, да и не факт, что хватит сейчас. И всё же Гермиона пробует:       — Мы считаем, что Гарри тоже был одним из них. Вот почему он пошёл в лес и… и столкнулся с Сам-Знаешь-Кем. Он пожертвовал собой.       — Значит, он умер намеренно? — Шок и благоговение в тоне Малфоя передают полную неспособность понять такие вещи.       Гермиона давится рыданием: капкан вокруг рёбер выталкивает его из неё.       — Он должен был. Мы всё понимали. Просто мы… Я надеялась, что, может быть, существовал способ, что он мог… Не знаю…       — Обмануть смерть?       — Раньше ему удавалось. — Гермиона проводит пальцами по траве рядом с собой, прямо сквозь серебряную нить. Та волнуется, блестит и преображается. Малфой тоже смотрит. — Но потом. Всё так… я не знаю. Невилл пытался: он успел замахнуться, но… всё мгновенно пошло наперекосяк. Нам не удалось поймать змею, а потом, когда всё стало действительно плохо… — Она убежала. Они все убежали.       — Ты выжила.       — Это не так благородно.       Драко проводит рукой по нити. Постепенно тиски вокруг сердца Гермионы ослабевают.       — Есть хоть какой-то план? В общем и целом?       — Ждём. Пока так. Поглядим, не появится ли кто-нибудь ещё. Ждём несколько дней.       — А потом?       Её пронзает решимостью: страдание не означает, что она сдалась.       — Тогда мы опять начнём сражаться. — Произносить это так волнительно, как будто Гермиона снова контролирует свою жизнь.       Когда она опускает взгляд, кончик её мизинца касается его, совсем на чуть-чуть. Это обескураживает, и Гермиона спрашивает себя, принадлежала ли эта трепетная храбрость ей с самого начала, или она возникла извне.       Она должна пошевелить рукой. Но не делает этого. Ей просто хочется минуты покоя, независимо от того, как придётся её получить.       — Это магия моей семьи, — говорит Драко, когда от костра остаются только рыжие угольки, едва ярче нити.              Гермиона дёргает головой. И рукой тоже. Прочь от него — не отрывая глаз.       Малфой делает слабое движение, и нить снова немного колышется.              — Магия родственных душ, если не вдаваться в подробности. — Его голос почти не слышен, а лицо и челюсть напряжены. — Создана моими предками. Столетия назад, когда мы ещё жили во Франции. Любая магия, завязанная на душе… ну, она считается довольно сомнительной, как ты понимаешь. А ты, конечно, понимаешь: крестражи и всё такое.       Гермиона не уверена, появился ли у неё миллион новых вопросов или их вообще не осталось.       — Знаешь, я с нетерпением ждал этого всю жизнь. Уникальная родовая магия Малфоев. — Он издаёт кислый смешок. — Вероятно, это не способствовало моему самолюбию в детстве. И… из всех людей, — он делает паузу, наконец отрываясь от своего состязания в гляделках с умирающим огнём, смотря прямо на Гермиону, — это оказалась ты.       Малфой хмурится, когда произносит это.       Дело не в том, что Гермиона хочет быть пессимистичной. И, конечно, не хочет скрывать тот факт, что он действительно ей что-то раскрыл. Но то, что сказал Малфой, — непостижимо. С тех пор как он вспылил, когда впервые назвал это магией родственных душ, Гермиона перебирала альтернативные, гораздо более вероятные варианты: например, проклятие, возможно, наложенное Беллатрисой, чтобы отдать её во владение Малфою или связать их вместе в качестве наказания. Она не… не может… думать ни о чём настолько… романтичном.       — Я… я что, должна просто принять это за чистую монету? Родственные души — это… это не… такой магии на самом деле не существует, Малфой. Должна ли я поверить, что ваша семья владеет неслыханной древней магией на протяжении… скольки лет, ты сказал?       — Ты хотела знать, Грейнджер, — я тебе рассказал. Моя семья создала её. Из-за этого нас изгнали из Франции. — Как будто в его голосовых связках щёлкнул переключатель: в одно мгновение Малфой меняет осторожность на язвительность.       Гермиона вдыхает его тон, пытается услышать, что говорит Драко, а не как.       — Тогда что это значит? Если ты сказал правду. Что это значит?       Малфой отводит взгляд.       Его рука сгибается. Та, которую Гермиона исцелила, пока он был без сознания. Она и ногу ему вылечила.              Малфой не отвечает.       Вместо этого он стреляет Агуаменти в тлеющие угли и встаёт. Угасающий огонь свистит и шипит. Белый дым, подсвеченный серебристым сиянием нити, поднимается в небо.

      ***

      Гермионе даже не приходит в голову, что она по привычке последовала за ним в их общую палатку, пока осторожно не переходит грань между сознательным и бессознательным. Затруднительная оплошность: она понимает и то, что, несмотря на наличие палочек у каждого из них — запасной у неё и самой что ни на есть личной у Малфоя, — их палатка остаётся такой же тесной и крошечной, но при этом неожиданно уютной.       Гермиона осознаёт это только тогда, когда шёпот Драко снова возвращает её к реальности в окрашенной серебром темноте.       — Я не в восторге от этого, — говорит Малфой, и она предполагает, что таким образом он пытается установить равновесие. — Но от этого никуда не деться. От тебя никуда не деться. Не думаю, что ты понимаешь, Грейнджер. У нас…       Тишина неловко тянется следом за его прерванной мыслью, задерживаясь в пространстве ровно перед вдохом или, возможно, выдохом.       В конце концов, Гермиона переворачивается на бок, любопытствуя, сможет ли угадать продолжение по силуэту.              — У нас что, Малфой?       Ей кажется, что она видит, как вопрос передаётся по нити, пульсируя серебряным мерцанием. Когда он доходит до Малфоя, тот напрягается.       — У нас никогда не будет другого выбора. Это навсегда.       — При условии, что я тебе поверю.       Малфой дёргается, поднимая голову с подушки, поворачивается и смотрит на Гермиону через узкое пространство, разделяющее их кровати.       — Не хочу тебя огорчать, Грейнджер, но моей родовой магии не требуется, чтобы ты в неё верила.       Даже произносимые шёпотом, их слова кажутся ужасно громкими в маленькой палатке, затерянной среди других таких же на безмолвном поле для квиддича.       Гермиона усмехается.       — Почему твоя родовая магия вообще выбрала меня, Малфой? В этом нет никакого смысла. Я воплощение всего, что твоя семья ненавидит.       — Это не… так не… чёрт возьми.       Гермиона игнорирует отсутствие ответа и садится. Раздражение удваивается, распаляя её.       — И потом, почему я никогда ничего об этом не слышала? Ни словечка. Заклинания родственных душ широко рассматриваются как романтический миф. Если бы кто-нибудь действительно создал его, я уверена, что прочитала бы об этом.       — Потому что ты всё прочитала? Мерлин, Грейнджер. — В этот раз пауза звучит не тем отчаянным обрывком, каким заканчивались его предыдущие неудачные предложения. Эта пауза затягивается. — Такая книга существует.       — Что?       — В моём поместье. Старый семейный экземпляр «Барда Бидля».       — У меня в сумке лежит такой же.       — Он не такой, как наш.       — Мой принадлежал Дамблдору. Уверяю тебя, что что-нибудь способно быть столь же престижным и без оттиска с фамилией Малфоев.       — Да послушай же ты, — начинает он, садясь и подражая Гермионе. Нить одобрительно пульсирует, натягиваясь так туго, что даже не касается земли. Он просто соединяет её грудь с его. — Он отличается.       Она почти закатывает глаза.       — Тогда не верь мне, — восклицает он. — Очевидно, что ты веришь только в то, что прочитала сама лично.       — И что в этом плохого? — Книги — это буквально один из самых эффективных способов получения новой информации.       Драко вздыхает. На мгновение его рука касается груди, пальцы скользят по нити. Та вихрится, светлеет.       В ярком свете он встречается глазами с Гермионой, и его взгляд становится вдвойне пристальным.              С гримасой он вытягивает руку параллельно нити, ладонью вверх. Гермиона наблюдает; внутренняя часть их палатки — чистое серебро, как и его лицо, глаза и волосы.       Наконец он произносит:       — Сделаешь одолжение?       Гермиона соглашается не сразу, задерживая взгляд на его протянутой руке. Затем сдаётся. Подняв свою руку, она встречается с ним ровно посередине.       Она кладёт свою ладонь поверх его, и вены воспламеняются, металл плавится в её крови. У Гермионы вырывается вздох, когда его пальцы смыкаются вокруг запястья, удерживая на месте. Без какого-либо сознательного согласия её глаза закрываются, а тело дрожит, наполненное магией.       Её рука в огне.       Её рука онемела.       Её рука и его рука не имеют чётких границ — никаких границ. Как будто она теряет частицу себя.       Она отшатывается назад, и внезапность движения позволяет вырваться из его хватки. На лице Гермионы, должно быть, написан ужас, потому что, когда Малфой поднимает к нему глаза, его рот кривится в усмешке. Он убирает руку. Не взглянув на неё, он поворачивается и снова ложится.       — Во сколько ты планируешь завтра поплакать? Я бы хотел убраться отсюда раньше тебя.       Гермиона моргает, на секунду ошеломлённая резким возвращением к жестокости. Она краснеет, под кожей у неё мурашки, которые в равной степени вызывают смущение и возмущение.       Она слишком долго смотрит на его распростёртую фигуру.              Когда серебряная нить начинает тускнеть, становясь почти прозрачной, и палатка вокруг темнеет, Гермиона, наконец, ложится обратно, отворачивается от него и заставляет себя заснуть.