Глава одиннадцатая
21 июня 2022 г., 14:13
Драко
Драко просыпается от ругани. Это голос Грейнджер, высокий, звенящий, пронзает его сон и утаскивает в мир живых. Грудь пульсирует. Он морщится и несколько раз моргает, пытаясь уменьшить золотое свечение нити. Ему хочется избавиться от неё хотя бы на время, лишь бы не чувствовать себя марионеткой, постоянно управляемой магией. Грейнджер, должно быть, ушла куда-нибудь поплакать с утра. Когда он надевает одну из чистых рубашек, которые ему дали (совершенно точно одну из рубашек Уизли, и Драко старается не слишком задумываться об этом, иначе сгорит со стыда), то задаётся вопросом, куда она ради этого отправилась. За две недели, проведённые с ней под одной крышей, он понял, что распорядок помогает ей оставаться в здравом уме, двигаться вперёд. Даже если это означает планирование чего-то столь невозможного, как горе. Он ещё не привык к новизне отсутствия хромоты и не успел поинтересоваться, какие драгоценные ресурсы были потрачены на него впустую. Его ноге наверняка потребовалось нечто большее, чем парочка элементарных исцеляющих заклинаний; скорее всего, ему дали зелья или какие-нибудь мази, может, даже бадьян, пока он лежал без сознания. И если это так, то он должен быть кому-то благодарен. Вероятнее всего, это Грейнджер, а ему не следует и не хочется оказываться ещё сильнее привязанным к ней, чем сейчас. В животе урчит. После плотного ужина накануне вечером его искушённые сытостью, жадные внутренности требуют большего. Когда Драко выходит из палатки, перед ним предстают Грейнджер и оба Уизли, которые препираются, отрывисто, гневно взмахивая руками и застыв в позах, пропитывающими почву раздражением. — Мы не можем просто сделать это, — говорит Уизли номер один (помладше). — Это лучшее, что можно сделать, — протестует Грейнджер. — А что, действительно неплохая идея, — отвечает Уизли номер два (постарше). Грейнджер вздыхает, расправляя плечи, как будто готовится к драке. Драко знакома эта поза не понаслышке: именно так она выглядела, когда врезала ему по лицу на третьем курсе. — Мы даже не знаем, есть ли там Пожиратели Смерти, — быстро добавляет Уизли номер один (уродливый), и звучит это как попытка прервать её. — Мы должны подходить к вопросу стратегически. Война — как шахматы. У нас крайне ограниченные ресурсы. На нашей половине доски остались только пешки. — Война — грязная штука, Рональд. Драко открывает для себя новый источник удовольствия, слыша, как Грейнджер насаживает Рональда Уизли на вертел, лишь называя его имя. Уизли вскидывает руки, и это раззадоривает Драко. Ему не нравится, к чему всё идёт. Поэтому он решает перестать быть праздным наблюдателем на задворках сцены и шагает вперёд. Долгопупс останавливает его: — Я бы не стал, Малфой. Они так спорят уже пятнадцать минут. Первый инстинкт Драко — разозлиться и повести себя как мудак. Но он сдерживается, вспоминая вчерашний монолог Грейнджер о том, что ему не обязательно всё время ссориться со всеми. Даже с теми, кто ему не нравится. — Тогда о чём они говорят? — спрашивает он, стараясь говорить нейтральным тоном. Выходит всё равно резковато. — Что делать дальше, — отвечает Джастин, вместе с близняшками Патил, похоже, проводящий ревизию припасов. — А какие есть варианты? На заднем плане тем временем раздаётся: — У тебя никогда не будет идеальной стратегии, Рональд. Неужели последний год с Гарри ничему тебя не научил? Долгопупс предлагает Драко ломоть хрустящего хлеба, оставшегося со вчерашнего ужина. Он не решается принять его, в основном из-за беспокойства о том, что тот лежит в неопрятных руках Долгопупса. Драко скучает по полноценным обедам с эльфами, сервировочным блюдам и сверкающему хрусталю. В конце концов, голод побеждает. — Трудно сказать, — говорит Долгопупс. — Они ходят по кругу, но, похоже, Рон хочет залечь на дно, собрать больше информации о том, где находится Сам-Знаешь-Кто. — А что насчёт Грейнджер и второго Уизли? — Гермиона хочет — и Джордж, кажется, за — проникнуть в Хогвартс. Свежий белый хлеб хрустит на зубах Драко, пока он шокировано жуёт. — Проникнуть в Хогвартс? — Она думает, что он будет там, — отвечает Невилл, пожимая плечами и гримасничая, засовывает руки в карманы. — Думаю, в этом есть смысл. Всем известно, что Сам-Знаешь-Кто неравнодушен к школе. — Но проникнуть? Как? Гримаса Невилла становится всё ближе к действительно хмурому выражению лица. — Сжечь теплицы, например. Там выращивают много редких ингредиентов для зелий, особенно в третьей теплице. — Его тон приобретает чуть более возбуждённый, оживлённый оттенок. — Хогвартс вообще-то является крупным поставщиком нескольких редких растений. Это нарушит линии снабжения зельеваров. — Волна возбуждения вновь хмуро обрушивается на берег. — Сжечь? Теплицы Хогвартса? — Драко не может решить, что более невероятно: само предложение или тот факт, что оно поступило именно от Грейнджер. — Она фактически предлагает войну на истощение, — говорит одна из близняшек. В некотором смысле это одновременно и совершенно подходящий, и совершенно безумный вариант. Драко мечется между ними, поэтому задаёт следующий вопрос: — Тогда каков план Уизли? Как он хочет собирать информацию? — Предполагаемые кавычки и снисходительный тон не требуются, но чувствуются прекрасно. Часть Драко хочет посмеяться, от всей души посмеяться над мыслью, что они чем-то похожи на шпионов, собирающих разведданные, что это настоящее сопротивление. Что они не просто жалкие юнцы, пытающиеся извлечь максимум пользы из ужасной ситуации, в которой оказались. Он не совсем понимает, почему они продолжают пытаться: разве они не проиграли заранее? Интересно, сколько из них борются за выживание и сколько — за некое извращённое чувство справедливости и благородства. Он недостаточно хорошо знаком с близняшками Патил, чтобы сказать наверняка. И с Финч-Флетчли тоже. Старший Уизли, похоже, жаждет мести. И, судя по тому, что его близнеца нет рядом, Драко подозревает, что для него это больше не война, а обычное возмездие. Грейнджер определённо борется за добро, или свет, или какие-нибудь абстрактные идеи, связанные с моралью, которые помогают ей лучше спать по ночам. Драко ввязался, чтобы выжить, — легко и ясно. Но Уизли? Драко не уверен. Что им движет — некая причина или долг? Его семья и друзья были втянуты в эту войну на протяжении многих лет, как и семья Драко. Возможно, он сражается просто по привычке, потому что все вокруг так делают. Мимолетной мысли о том, что, возможно, у них с Уизли есть что-то общее, достаточно, чтобы убить в Драко разыгравшийся аппетит. Всё говорит о том, что ничто из этого не делает их настоящими солдатами. Они не шпионы. Не стратеги. В лучшем случае — сопутствующий ущерб. В худшем — человеческая трагедия. — Не думаю, что у него уже есть план, — говорит Долгопупс. — Обнадёживает. Разногласия набирают обороты, достигая пика, когда Гермиона уходит. Она шагает прямо к Драко. Вырывает хлеб из его рук и запихивает огромный кусок в рот, тяжело дыша. Она явно взвинчена; несколько пар глаз наблюдают, как она жуёт. Гермиона глотает. Смотрит на хлеб в своей руке и хмурится. — Мы отправляемся в Косой переулок, — наконец говорит она. — Звучит как отличный способ умереть. — Драко пытается сказать это небрежно, но тревога уже оккупировала позвоночник. — Нам нужны припасы. У нас всё ещё не хватает послушных палочек. И почти не осталось ингредиентов для зелий. И это… это лучший способ попытаться хоть как-то собрать информацию. — Ты думаешь, мы запросто сможем пройтись по Косому переулку и остаться неузнанными? — спрашивает Драко. Она обращается ко всем одновременно: — Само собой, мы изменим внешность. И я… не пойду. Рон тоже. Если честно, и Джорджу следовало бы держаться подальше от этой затеи, но он считает, что частный камин в его магазине — лучший вариант, чтобы попасть туда… при условии, что он всё ещё существует. И Малфой не пойдёт, по очевидным причинам. — Она смотрит на Невилла, Джастина, Падму и Парвати. — Джордж говорит, что готов пойти в одиночку, так что никто из вас не обязан подвергать себя риску. Особенно ты, Джастин. Вообще… я предполагаю, что маглорождённым сейчас невероятно опасно показываться на публике. Несмотря на суровое предупреждение, все они всё равно вызываются добровольцами. Один за другим. Лёгкость, с которой каждый из них кажется готовым подвергнуть себя опасности, поражает инстинкт самосохранения Драко. — Мы чистокровные. — Скорее всего, это Парвати. Они с сестрой немного отличаются. — Наши родители вернулись в Индию, когда мы перешли на второй курс, и формально мы никогда не выбирали конкретную сторону в войне, так что должны быть в относительной безопасности. Не думаю, что мы по какой-то причине не сможем получить доступ к хранилищу в Гринготтсе. А эти средства нам пригодятся, да ведь? — У бабушки есть ключ от наших хранилищ, — произносит Долгопупс с тревогой в голосе. Финч-Флетчли предлагает заглянуть в магазин товаров для квиддича, что звучит как типичнейшее предложение пуффендуйца. Хотя идея достать больше мётел не так уж и плоха. Грейнджер трёт виски. — Перестань думать об этом, — рявкает на неё Драко. — О чём? — Ты не можешь пойти. — Я знаю. — Тогда перестань думать об этом. — Он моргает. На секунду нить между ними вспыхивает ярче, и Драко кажется, что все вокруг отреагируют на это с таким же удивлением, которое он чувствует на своём лице и которое видит на лице Грейнджер. Но никто ничего не говорит. Вместо этого Долгопупс соглашается: — Вы с Роном на плакатах. Я видел парочку. — Если хоть часть твоей трансфигурации сорвётся или кто-то раскроет тебя — ты труп. — Драко решает, что ему нравится откровенность, с которой Падма излагает мысли, потому что её слова, кажется, достигают нужного эффекта. Разговор терпит неудачу, заходит в тупик в неловком молчании, пропитанном страхом. — Когда? — наконец спрашивает Финч-Флетчли. — Может, завтра. Или послезавтра. Нет смысла ждать. Мне… пока мы пытаемся собрать силы, Сам-Знаешь-Кто тоже этим занимается. Прошло уже больше двух недель. — Она поднимает руку к груди, надавливая в самый центр. Это движение выглядит совершенно бессознательным, но нить закручивается, образуя воронку возле сердца. Их импровизированное собрание рассеивается, растворяясь в людях, уходящих выполнять любые, даже самые простейшие задачи, которые, по их мнению, составляют изнанку войны. Только тогда Драко понимает, насколько близки они с Грейнджер были друг к другу всё это время. И как спокойно гудит нить.Гермиона
Волоски на руке Гермионы встают дыбом, будто её магия и волнение близости выталкивают их из тела. С глубоким вздохом и ещё одним укусом отобранного завтрака она отступает назад. Нить тоскует. Тянет. Влекомая близостью, Гермиона хочет найти в ней утешение, а каждый дюйм в противоположном направлении усиливает разочарование. Она знает, что поддалась эмоциям, и теперь расстроена из-за этого. Это похоже на спираль, замыкающуюся в саму себя и только усиливающую тревогу. Гермиона ударяет по нити, серебро вьётся, рассеивается и возвращается на место. В это мгновение ей хочется покоя, хотя бы ненадолго. — Не сейчас. Я просто, — она фыркает, вздыхает, снова ударяет, — не хочу. Не сейчас. — Глаза щиплет, обратная сторона глазниц так сильно жжётся, что возникает вопрос, не замешан ли в деле бензин. Горло сжимается, напряжённое и ноющее. Она не может дышать, но всё бормочет, всё пытается доказать нити: — Нет, не сейчас, пожалуйста, оставь меня в покое хотя бы на одну минуту одного дня. В её понимании нервные срывы бывают тихими, самодостаточными — и этот как раз один из таких. Такой, какой Гарри и Рон обычно даже не замечали, пока она десять минут подряд разглядывала одну и ту же страницу в книге, с трудом переводя дыхание. В этом деле она давно не новичок. Они случаются, случались всегда, но особенно — после начала войны. К чему Гермиона не привыкла, так это к тому, что кто-то и правда обращает на них внимание. — Грейнджер, — начинает Малфой. — Нет. Прекрати… не хочу. Нет. Не сейчас. — Дышать становится легче, когда она говорит, освобождает место в горле, закупоренном разочарованием, волнением и тревогой. Но сказать нечего, и говорить Гермиона не хочет. Она трёт грудь, как будто может силой вырвать серебряную нить, впивающуюся в неё. Кажется оплошностью, что она никогда не пробовала сделать так раньше. А вдруг сработает? Она трёт сильнее. Малфой хватает её за запястье, так сильно, что пережимает сухожилия и сдавливает кости. — Я сказал тебе, что это такое. От неё никуда не деться. — Что-то сказал, да. — А ты слишком упрямая, чтобы поверить мне, только потому что никогда не слышала об этом раньше. Или, не дай Мерлин, потому что самолично не прочитала об этом в книжке. — Я не упрямая. Я логичная. — Язвительность захлёстывает её, когда он произносит это, и борется с теми нелогичными частями разума, которые настаивают, что на их квиддичном поле, подходящем по размеру для проведения чемпионата мира, больше не осталось кислорода. — Ты невыносимая — вот ты какая. Дыхание учащается, и, прежде чем она успевает начать считать, пытаться хоть как-то взять себя в руки, Малфой тянет её за запястье. Гермиону пронзает насквозь, через кожу и мышцы, сшивая вместе часть её начавших расходиться лоскутов. Она ловит взгляд Невилла, потом Рона и Джорджа, когда Малфой уводит её с поля. Гермиона бросает несколько успокоительных взглядов в ответ на их тревогу, качая головой с настойчивостью, которая, как она надеется, передаёт некоторое пренебрежительное отношение к поведению Малфоя. Как будто это нормально. Обыденно. Как будто так и работают их отношения. На середине поля она рывком вырывается из его хватки. — Ты в курсе, что можно просто попросить? Малфой свирепо смотрит на неё, затем вытянутой рукой указывает направление, в котором, по его мнению, ей следует двигаться. Гермиона ждёт, вынуждая его пойти первым, а потом всё-таки следует за ним. Два шага в коридор под трибунами, и Малфой поворачивается к ней. Гермиона делает столько же назад, обнаруживая, что упирается в огромную опорную балку. Поскольку ему больше некуда идти, он теснит Гермиону. — Ты меня не разбудила. — Это обвинение идёт вразрез с её ожиданиями. — Я… что? — Я вёл себя по-идиотски, но всё равно именно это и имел в виду. Ты не разбудила меня этим утром из-за своего… — Он замолкает, указывая на неё. — Ну, своего плача. — Мне не нужно… — Ты серьёзно собираешься притворяться, что не устанавливаешь таймер, чтобы поплакать каждый день? — Я плачу не каждый день. Он вздыхает. — Ладно, горюешь. Переживаешь. Ведёшь себя как нормальный человек, на которого повлияла действительно ужасная ситуация, в которой мы оказались. Как бы ты это ни называла, ты делаешь это каждый день. Гермиона ещё сильнее вжимается спиной в балку позади себя в поисках хоть какого-нибудь пространства. В другом эмоциональном состоянии она могла бы даже назвать это контролем. — Ну… мне не хотелось бродить, искать подходящее место, а потом объяснять всем, почему мне понадобилось десять минут побыть в одиночестве, или что-то в этом роде. — Почему тогда просто не воспользовалась палаткой? Как я и сказал. — Ты спал. — Я же сказал разбудить меня. — Ты сказал это, чтобы меня смутить. Не делай вид, что это было искренне. Малфой качает головой, кривя рот. Гермиона прекрасно может представить, как его язык, должно быть, бьётся о плотно сжатые передние зубы. — Хорошо, — произносит Малфой. Взмахом палочки он посылает заглушающее заклинание в закрытую дверь в десятке футов от них. — Вот. Прямо тут есть подходящее место. В следующий раз приходи сюда. Сердце в груди болит, колотится так сильно, будто кто-то безустанно бьёт по рёбрам: чудовище, пытающееся сбежать, или предупреждающий рёв боевых барабанов. Последнее предположение кажется более подходящим. Малфой ведёт себя так, словно это проще простого. Словно она может просто исчезнуть на десять минут, чтобы побыть в одиночестве, когда все вокруг чрезмерно бдительны и параноидальны, ожидая нападения в любую минуту. Она осознаёт, что пялится, стиснув зубы, на воротник рубашки Малфоя и, видимо, моргает реже, чем следовало бы, только когда он поднимает руку и машет ею перед её лицом. Гермиона возвращает глаза к лицу Малфоя, готовая увидеть отвращение, но находит кое-что похуже: жалость. — Грейнджер, — начинает он. Она чуть не сбегает в то же мгновение. Гермиона не желает слушать его, ей не нужно, чтобы он высказывал своё мнение о том, что она начинает расклеиваться, совсем чуть-чуть, из-за стресса. Приближается июнь, если она правильно посчитала. А это значит, что прошёл почти год, с тех пор как умер профессор Дамблдор, с тех пор как они вступили на этот путь. Она занимается этим целый год. И на этом пути потеряла так много людей. От волнения Гермиона чувствует, что её может стошнить. — Грейнджер, — повторяет Малфой. — Чёрт… Не могу поверить, что собираюсь это сказать. Но нам нужно, чтобы ты держала себя в руках, хорошо? — Я пытаюсь. — Что ж, пытайся усерднее. — Он проводит рукой по волосам. — Если тебе нужно выпустить пар раз в день — делай это. Больше одного раза в день — без проблем. Если нужно, — он сглатывает, выглядит так, будто испытывает невероятный дискомфорт или подагру, вызванную аристократизмом на поздней стадии, — просто говори об этом, чтобы не захлебнуться. Я… я выслушаю тебя. Как бы мне ни было больно это предлагать. Ты ценна, когда в строю, Грейнджер. А ты выглядишь так, будто вот-вот рухнешь прямо тут. — Я в порядке. — Врёшь. — А почему ты? — Голос Гермионы звучит так, словно она сейчас сорвётся, и она это знает. — Почему ты не… не… — Она не может произнести: ломаешься, разваливаешься на части, уничтожен всем, что происходит вокруг. — Ты выглядишь, как будто всё в порядке. — В порядке? Грейнджер. Я не в порядке. Моя, — он понижает голос, — родовая магия дала мне тебя. Не делай такое лицо — мы ведь даже не нравимся друг другу. И я уж не говорю о том, чтобы иметь хоть что-то общее. Хуже и не придумаешь, если ты ещё не заметила. Но для меня ничего не изменилось. Я в этом непридуманном хуже живу уже два года. В горле у Гермионы что-то щёлкает, рот приоткрывается, оттого что она не может произнести ни слова. Не хочет верить ничему, что он говорит о своей предполагаемой родовой магии. Всё сводится именно к ней, в ней кроется причина, по которой Гермиона расходится по швам. Потому что поверить ему — означает признать, что с ним ей суждено быть, какой бы расплывчатой, неясной подобная магия ни казалась. И когда она замирает достаточно надолго, чтобы обдумать это, мысль о том, что он ненавидит её, причиняет боль. Так не должно быть. Она такого не желает. Отчего всё настолько несправедливо? Её лучший друг мёртв. Сама она погрязла в этой войне, потому что проигрыш — не вариант. И теперь человек, называющий себя её второй половиной, ненавидит её? Когда-то хотел её смерти? Чем больше она размышляет об этом, тем сильнее чувствует, как нить практически впивается в грудь, разрывая её, заставляя истекать кровью. — Грейнджер, — говорит Малфой. На этот раз она уставилась на его пуговицы. Он стоит так близко, что она даже не может как следует сфокусироваться на них, глаза скрещены и затуманены. — Почему ты выглядишь такой взбешенной? Он поднимает руку и чешет середину груди. Нить закручивается в хаотичную сферу в том скудном пространстве, что осталось между их телами. Глухой смех Гермионы мало отличается от обычного выдоха. — Потому что это не самое моё заветное желание — оказаться чьим-то последним выбором, не думаешь? И я не говорю, что верю тебе. Потому что не… не могу… но если бы я так поступила — ну, это довольно ужасно, когда тебя ненавидит человек, который… — Она замолкает. Пытается протиснуться мимо него, но Малфой не шевелит ни единым мускулом, так что она просто врезается в его грудь, отскакивает назад и с глухим стуком упирается в балку. Лопатки сводит судорогой. Он наклоняется ещё ближе, и на его лице отражается гнев. — Я злюсь из-за того, что у меня нет выбора, Грейнджер. Не из-за того, что он пал на тебя. Из её горла вырывается смех. — О, а если бы я оказалась какой-нибудь чистокровной принцессой, ты бы разозлился так из-за отсутствия выбора? — Нет. Полагаю, нет. Потому что так было бы намного проще, ха? Я пытался сказать что-нибудь приятное, Мерлин. Ты не такая уж ужасная, ладно? Но всё время такая чертовски самоуверенная. И не похоже, что мы можем… как будто есть какая-то надежда… — Надежда на что, Малфой? — Противостоять этому. Только тогда она осознаёт, что на выдохе её грудь касается его груди. Гермиона наконец-то исполнила свое желание. Нить исчезла, став ненужной, когда между ними осталось всего несколько дюймов. Страх пронзает её в странном тандеме с почти болезненным приступом нежеланного возбуждения. — Это принуждение? Когда ты говоришь, что у тебя нет выбора… Он качает головой. — Нет. Всё совсем не так. Я не это имел в виду. Мы могли бы. Противостоять. Если бы захотели. Но смысл магии, в том, что она… указывает нам друг на друга… так почему мы должны хотеть? В целом. Нить — это просто напоминание о том, кто мы такие. Кем можем быть. Его голос такой тихий, и они стоят так близко. У Гермионы перехватывает дыхание, сердце сжимается, когда его рука качается вперёд и ударяется о её руку, как кремень о сталь. Исчезает в одно мгновение, возвращаясь на место. Малфой приподнимает брови, глядя на свою руку, словно она действовала совершенно независимо от его воли. Её первый инстинкт — оттолкнуть его — снова и снова, всегда, — поэтому она недоверчиво фыркает. Такой ответ возвращает мрачность его лицу. Слишком близко: Гермиона наблюдает, как та настигает Малфоя. И это не просто пресная темнота — она приправлена чем-то, похожим на уязвление, может быть, даже обиду. Желание стереть это выражение с его лица — инородное тело в её желудке, которое движется внутрь, — ударяет под дых и чувствует себя как дома. — Всё ещё не веришь мне? — спрашивает Малфой, выплёвывая вопрос. — Отлично. Как скажешь, Грейнджер. Думай, что хочешь. Ты явно всё знаешь лучше всех. Но я говорю тебе: это заклинание, эта магия — она предназначена, чтобы распознать и усилить чувства. Малфои тогда были такими же корыстными, как и сейчас. Они хотели лучшего. Это должно было стать подарком. Мозг Гермионы глохнет. Лучшего? На мгновение ей почти кажется, что он собирается поцеловать её. Возможно, чтобы доказать свою точку зрения, или, возможно, потому что напряжение, пронизывающее их, как живое электричество, почти невыносимо. Похоть заполняет её мозг. А Гермиона хочет ненавидеть её, но так трудно бороться с чувствами, попытками рационализировать каждую частичку своей жизни. Вдруг Малфой отступает назад, его рот кривится в пренебрежительной гримасе. — Самого лучшего, — повторяет он снова. — Лучшей связи. Лучшего… секса. Просто. Лучшего. Физически, — он окидывает её непристойным взглядом сверху вниз, — и эмоционально. Идеальное дополнение друг друга. Именно такими мы предположительно являемся. — Предположительно. — Просто приходи сюда, Грейнджер. — Он делает ещё один шаг в сторону. — Засекай время. Бери себя в руки. — А что ты будешь делать? — Полагаю, уклоняться от проклятий твоих друзей.Драко
Драко оправдывается перед ней. Подслушивает разговоры её друзей. Слоняется без дела. И чувствует себя особенно бесполезным, когда они обсуждают планы и тактику, как будто у них есть шанс, как у боггарта при солнечном свете, собрать какое-то подобие сопротивления. Они продолжают вести себя так, будто война ещё не выиграна, и не ими. Это смешно. Семеро подростков против Тёмного Лорда и всех его Пожирателей Смерти? Уморительно. Драко держит своё мнение при себе, когда Грейнджер возвращается, присоединяясь к обсуждению грядущих планов и текущего прогресса. Он не делает никаких замечаний по поводу того, как плохо она выглядит, как устала. Остальные тоже никак это не комментируют, хотя он интересуется про себя, может быть, они просто ничего не замечают. Той ночью в палатке, которую Грейнджер необъяснимым образом продолжает делить с ним, он задаёт ей вопрос, который мучил больше недели. — Можем мы попробовать послать патронуса моим родителям? — Что? — Её голос ясный, чистый, свежий. — Они думают, что я мёртв. — Откуда ты можешь знать? Что, если они вместе Сам-Знаешь-с-Кем? — Я сильно удивлюсь, если они ещё не сбежали. Или, по крайней мере, оказались… Не знаю. В немилости. Отец в последнее время сильно сдал. Тётя Белла почти наверняка рассказала Тёмному Лорду всё, что знала о… нашей магии. В целом, это не так уж и много — мама никогда не могла по-настоящему обсудить её с ней. Но ему будет достаточно. — Это не объясняет, почему они считают тебя мёртвым. — Я не получал ни одного зова после той битвы. Они либо верят, что я мёртв, либо не хотят больше видеть меня. — Или всё это неправда, и они продолжают тебя искать. А патронус будет отличным способом для тебя связаться с ними и распланировать возвращение. — Так ты до сих пор думаешь… Почему? Зачем мне оставаться здесь, если я просто собираюсь уйти? Я же вернул свою палочку. Меня ничто не остановит. — Тишина. — Ты ведёшь себя нелогично. Разве это не твоя фишка? Какое ещё может быть объяснение? Я просто хочу, чтобы мои родители знали, что я жив. Не думаю, что прошу слишком многого. — Это большой риск. Особенно учитывая, что завтра мы отправляемся в Косую аллею. — Мы? Нет никаких нас. Никто из нас не идёт. — Я в курсе. Мы, наша команда. А мы будем ждать здесь, собрав вещи на случай, если снова понадобится бежать. И готовые помочь, если что-то пойдёт не так. — Отлично. Похоже, мы великолепно проведём время. Она не реагирует на его сарказм. Утром Драко не отправляет Грейнджер плакать, хотя знает, что ей это необходимо. Только на выходе из палатки его преследует её хмурый взгляд. Он смотрит, как она желает своим друзьям удачи и демонстративно не прощается с ними. Смотрит, как она меняет черты Долгопупса на чьи-то, кто выглядит так, будто ударился о парочку веток на генеалогическом древе Гойлов, падая с высоты. Смотрит, как она передаёт им галлеоны — такие же, как тот, что носила с собой и разглядывала неделями. Смотрит, как она расспрашивает Джорджа об их планах, каминной сети в гостинице с бронью на вымышленное имя, чтобы отправиться оттуда прямиком во «Всевозможные волшебные вредилки». Смотрит, как она в очередной раз инструктирует каждого, включая самого Драко, о запланированных местах встреч, в зависимости от того, кого раскроют. А затем смотрит, как Грейнджер стоит неподвижно, пока её друзья трансгрессируют прочь. Последнее, на что он смотрит: Грейнджер бросается на Рональда Уизли, чуть ли не плача у него на плече, а тот обнимает её. Это разжигает в Драко ярость, которую он не должен испытывать. Грейнджер должна знать, что видеть, как она ищет у него утешения, — это своеобразная пытка. Ей просто нет до Драко никакого дела, он не заслуживает даже мимолетного взгляда. Что вполне имеет смысл, поскольку она даже не верит ему. И дело не в том, что он этого хочет. Но в конце концов, ему это понадобится. Он недостаточно силён, чтобы прожить свою жизнь с подобной болью в груди и чувством пустоты, постоянно напоминающим, что существует недостающий, но потенциально достижимый кусочек. Ничто другое не заполнит его место. Драко не хочет чувствовать себя пустым, чего бы это ни стоило. Он остаётся на границе защитных чар ещё долго после того, как Уизли уводит Грейнджер обратно на поле. Драко сдерживает каждый инстинкт, твердящий ему снова развязать драку. Тупой грёбаный Уизли. Вместо этого он готовится. Вооружается негодованием. В общем-то, ему больше нечего терять. Он трансгрессирует.
