Время сжигать | A Season For Setting Fires

Гермиона

      Гермиона чувствует хлопок неожиданной трансгрессии ещё раньше, чем слышит его. Она дёргает головой, а следом и Рон.       Сперва ей овладевает паника. Ребята уже вернулись? Что-то пошло не так? Что-то ведь наверняка случилось, потому что её грудь кажется расколовшейся надвое. Гермиона на мгновение встречается взглядом с Роном — лицо её искажено беспокойством, — и тут же разворачивается и бежит обратно в коридор под трибунами, сквозь него, к границе защитных чар за пределами стадиона.       Остановившись, поскользнувшись на прелых листьях и неестественно сильно запыхавшись от короткой пробежки, Гермиона не обнаруживает там ничего и никого. Она ищет, вертя головой из стороны в сторону: ей же не показалось. Она слышала звук трансгрессии. Знает, что слышала.       Гермиона хватается за грудь, смотрит вниз и в ужасе моргает, понимая, что серебряная нить исчезла.       Рон останавливается рядом, и больше всего на свете она хочет, чтобы его знакомое присутствие принесло ей утешение. Но этого не происходит. Кажется, никакое отчаяние не сможет вернуть ту естественную лёгкость, которую она когда-то испытывала наедине с ним. Рон — её лучший друг. Когда-то — даже нечто большее. Теперь одна только его рука на её плече и вопросительный взгляд вызывают что-то близкое к приступу тошноты.       Гермиона отбрасывает эти мысли. Ей не хочется терять его. Не из-за какой-то дурацкой нити и необъяснимой магии.       Но вопрос срывается с губ независимо от её желаний.       — Где Малфой?       — Что?       — Малфой. — Она снова опускает взгляд на свою грудь. Нить исчезла. Гермиона судорожно хватает воздух. — Малфой? — выкрикивает она его имя, поворачиваясь обратно к полю. Кричит ещё раз, на этот раз в сторону леса снаружи.       Рон уже понял, что она имеет в виду, возвращаясь к стадиону и продолжая звать Малфоя. Его добрые черты — веснушки, голубые глаза, едва заметная улыбка — исказились от ужаса.       — У него была его палочка, — говорит она.       — Ты сказала мне, что ему можно довериться.       Гермиона борется с желанием провалиться сквозь землю.       — Он ушёл.       — Чёрт.       — Он… он сказал, что не станет. Он не мог. — Гермиона понимает, что на самом деле не верила Малфою до этого самого момента. Пока он не доказал, что она ошибалась. Грудная клетка сжимается, выдавливая сдавленную икоту, переходящую во всхлип.       — Мы должны уходить.       Её рука всё ещё прижата к груди, когда Гермиона поднимает взгляд на Рона.       — Что — нет. Мы н-не можем. — Руки дрожат, голос тоже. Ужас давит на нервы.       — Мы должны уходить, Гермиона. Возможно, Малфой, прямо сейчас рассказывает Сама-Знаешь-Кому, где нас найти.       В этом есть смысл. Она верит ему. Разумом, логически. Знает, что он прав. Однако что-то неопределимое в груди противится, твердит, что Малфой не поступил бы так. Гермиона не может оправдать это чувство. Для него нет никаких доказательств, кроме их вынужденного сожительства и странной связующей магии, которую она буквально не способна объяснить Рону.       Если они уйдут, а Малфой вернётся, они, возможно, никогда не смогут снова найти друг друга.       Эта мысль обескураживает. Не из-за того, что значит на самом деле, а потому что Гермиона подумала об этом раньше, чем о Джордже, Невилле, Джастине, Падме и Парвати. Её друзьях. Они знают о путях отступления. Но и Малфой тоже.       — Куда? — спрашивает она.       У Рона хватает порядочности выглядеть смущённым.       — У нас есть ещё одно место встречи.       — Что?       — Всего одно, на случай если Малфой так поступит. И это к лучшему. Поскольку он, похоже, всё-таки…       Гермиона разжимает кулаки, отнимая руку от груди. Она приближается к Рону, наслаждаясь его ошарашенным взглядом и тем, как он отступает.       — И ты не сказал мне, Рональд Уизли?       Он стоит на своём:              — Ты бы рассказала ему. Ты… он что-то сделал с тобой. Ты ему доверяешь. Продолжаешь спать с ним в той палатке. Вы… — Он замолкает, и гнев его угасает. Рон выглядит сломленным, печальным. С глубоким вздохом он будто бы набирается сил, чтобы снова бросить Гермионе в лицо всю свою внезапную наблюдательность, потому что, по-видимому, её ситуация с Малфоем этой внимательности заслуживает.       Прежде чем он успевает доказать, что уделял Гермионе гораздо больше внимания, чем она от него ждала, со стороны леса раздаётся ещё несколько хлопков.       Сперва Гермиона видит Падму с Парвати, поддерживающих Джорджа. Секунду спустя появляется Джастин, пошатывается и падает в колючий кустарник. Гермиона не двигается в ожидании следующего хлопка, а может быть, даже двух: надеясь (в первую очередь) на Невилла и (втайне) на Малфоя.       Никто из них не появляется.       Рон встряхивает Гермиону, паникующе выкрикивая, что что-то пошло не так. Ребят не было всего несколько минут. У неё перехватывает дыхание, пульс бешено летит. В конце концов, Гермиона шевелится.       И наконец замечает: Джордж Уизли, уже лишившийся уха, потерял и руку для симметрии. Изо всех сил пытаясь удержать его на весу, Падма проседает под его здоровой рукой, на виске у неё, кажется, кровоточит глубокая рваная рана. Парвати с палочкой наготове отчаянно пытается остановить кровь, хлещущую из плеча Джорджа.       Адреналин, заставляющий собраться, стремительно бежит по нервам Гермионы.       Она достает свою сумку, призывает бинты и остатки бадьяна. Тянется к Джорджу, как только Рон затаскивает его под купол защитных чар.       — Приведи Джастина, — говорит она, не отрывая взгляда от обрубка руки Джорджа. Рон, заикаясь, протестует, но она тут же пресекает его: — Джастин. Приведи Джастина. Заведи его под защитные чары. Я справлюсь.       И она справляется. Странно, необъяснимо, но справляется. Словно оправдывается таким образом за то, что замерла тогда в коттедже с Малфоем. Гермиона отмахивается от этой мысли: она не может думать о нём, не чувствуя, будто в груди разверзлась пропасть. Она пытается остановить кровотечение. Чары свёртывания делают всё возможное, пока она пытается призвать крововосполняющие зелья из сумки, несмотря на твёрдую уверенность, что ничего не осталось.       — Что произошло? — спрашивает Гермиона у Парвати, которая осматривает порез на голове Падмы.       — Судя по всему, егеря. Или Пожиратели Смерти. Видимо, они следили за магазином. — Она втягивает воздух, садясь обратно в нестриженную траву стадиона под защитой чар — на самой их границе. — Столкновение началось, как только мы появились в магазине. Падме удалось отразить несколько проклятий, но…       Гермиона не слышит продолжения, осматривая руку Джорджа. Её чуть не вырывает.              Это было не просто режущее проклятие или что-то, что оставило бы за собой чистый порез. Голова Джорджа болтается, он издаёт невнятные звуки.       — …всё хорошо. — Слышит она, как Рон бормочет Джастину, оставляя его на попечение Падмы с Парвати.       И, к сожалению, Рона всё-таки рвёт, стоит ему увидеть брата вблизи.              Вынужденная только догадываться, Гермиона подозревает, что руку Джорджа просто-напросто вырвали из тела: каким-то рвущим, тянущим или проклятым заклятием расчленения, которое раздирает кожу, мышцы и сухожилия, выбивает суставы.       — Мы… — начинает Гермиона. Ей приходится сглотнуть. Издать протяжный сдавленный стон, чтобы хоть как-то сдержать рвотный рефлекс. Попробовать снова: — Его рука. Мы… она… вы её забрали?       — Нет — Рон, что с тобой? — присядь. Нет, не забрали. Рон, сядь… — Парвати отвечает рвано, занятая попытками успокоить Рона.       Следом Гермиона слышит, как Рон тяжело дышит позади неё: и не только из-за рвоты, но и из-за слёз. Она не может заставить себя повернуться и взглянуть на него. Вполне логично, что он паникует — на его глазах вершится судьба ещё одного брата, которого он может в мгновение ока потерять.       Вот только Гермиона не считает, что это произойдёт. Она не допустит. Кровотечение у Джорджа замедляется; он каким-то образом находится в сознании, хотя никто бы не сказал, что оно действительно осознанное. Похоже, в него не попали никакие другие проклятия, которые могли бы осложнить ситуацию.       Он стонет, когда она надавливает, туго обматывая бинтом то, что можно назвать разве что культёй. Гермиона старается не смотреть, как кровь просачивается сквозь бинты, пачкая руки. Не обращает она внимания и на слабые протесты Джорджа. Это больно. Гермиона знает, что больно. Но она ничего не может с этим поделать прямо сейчас.       Рон помогает удерживать брата, кажется, полностью опустошив желудок. После нескольких напряжённых минут колдовства, останавливающего кровь, физического давления и заверений полубессознательного Джорджа, что всё будет хорошо, всё обязательно заживёт, главное не смотреть туда, всё будет хорошо, Гермиона наконец чувствует себя достаточно уверенно, чтобы увести раненого поближе к центру поля и не оставаться так опасно близко к границе защитных чар.       Джастин тоже выглядит гораздо лучше, чем при появлении. С Падмой всё в порядке, если не считать повязки на голове.       — Где Невилл? — спрашивает Гермиона, призывая раскладушку и левитируя на неё Джорджа.       — Не знаю, — отвечает Джастин. — Он схватился с ними… Дал нам фору…       — Его могут поймать. — Гермиона не хотела, чтобы её заявление звучало так категорично, но при взгляде на почти бессознательное тело Джорджа всё кажется таковым.       — Нам нужно уходить, — предлагает Рон во второй раз за час. Может, и меньше. Время двигалось одновременно невероятно быстро и ужасно медленно. Сколько прошло с тех пор, как они отправились в Косую аллею? Четверть часа или меньше?       — У нас нет подходящего места для встречи в ситуации, когда мы потеряли и Невилла, и Малфоя, — огрызается Гермиона.       — Где Драко? — спрашивает Падма. То, как небрежно она называет его по имени, не должно действовать Гермионе на нервы, и тем не менее.       — Свалил, как только вы ушли, — бормочет Рон, склонив голову над единственной здоровой рукой Джорджа.       Гермиона хочет возразить. Но вместо этого опускается на землю. Всё её тело кажется тяжёлым, грузным, как будто ему удастся погрузиться в почву и превратиться в компост для червей, жуков и бактерий. Она сосредотачивается на обрубке руки Джорджа, пытаясь отвлечься.       Падма поднимает голову, подхватывая Гермиону.       — Куда мы пойдём?       Гермиона обретает дар речи:       — Мы не можем уйти.       — Мы не можем оставаться здесь, — снова повторяет Рон. — Между Малфоем и Невиллом… нельзя.       Парвати встревает:       — Мы просто бросим их?       — Рон, мы не можем уйти, — настаивает Гермиона.       — Ты хотела спалить Хогвартс, но это для тебя — уже слишком? — выплёвывает он. — У нас есть монеты. Есть патронусы. Мы сможем собраться позже, но мы. Не можем. Оставаться. Здесь.       Грудь Гермионы болит, горит, сжимается. Что-то ужасающее запуталось в прозрачной плёнке, которая спеленала её душу.       — Мы не можем уйти, — снова говорит она. В который раз? — Ещё рано. — Время, им нужно время. — Джордж недостаточно стабилен, чтобы перемещаться куда-то. Как только он будет готов, тогда… тогда мы сможем уйти.       — А если Невилл уже, — Рон сглатывает, горло скручивает, — сдал нас?       — Джордж не может идти. — Протесты Гермионы слабы — слабеют, — когда она придвигается к Джорджу, убирая с его лица спутанные окровавленные волосы. Она старается не ёжиться, гадая, чья это кровь, и если она принадлежит ему самому, то какое же давление понадобилось, чтобы всё так забрызгало.       Рон тем временем принимается допрашивать Джастина, Парвати и Падму: быстрые вопросы о том, что именно произошло, когда они оказались в магазине. Гермиона не слышит. Её внимание сводится к тем мельчайшим деталям, с которыми она способна справиться. По одной за раз.       Трепещущий пульс Джорджа под кончиками пальцев. Затем       насекомое, чёрное и блестящее, размером с ноготь, карабкающееся по травинке. Затем       дыра, протянувшаяся вверх по левой штанине Падмы, с розовой, обожжённой кожей под ней. Затем       тонкие пурпурные вены, разветвляющиеся, как речные притоки, из-под воротника Парвати, вверх по шее, к подбородку. Затем       сострадание, расплывшееся на шее Гермионы. Что это? Проклятие? Ушиб? Игра света и тени? Рука нащупывает грудь — Гермиона понимает, что ищет нить, только когда смотрит вниз и обнаруживает, что её нет на месте.       Новый хлопок разносится над квиддичным полем, и Гермионе приходится приложить все усилия, чтобы не упасть. Она втягивает воздух, встречается взглядом с Роном, а потом обнаруживает, что стоит, потом бежит, а потом врезается в Невилла на полпути к границе защитных чар.       Он едва держится на ногах, над правым глазом расцветает жуткий синяк, который, кажется, сбил весь его центр тяжести, сделав шатким и неустойчивым.       — Невилл? Невилл, ты в порядке, что… это проклятие? Сглаз? — Гермиона разрывается между тем, чтобы довести его до поля, где вокруг Джорджа разбросаны все её вещи, и позволить ему рухнуть прямо здесь.       — Дверная ручка, — невнятно произносит он.       — Что?       Невилл поднимает дрожащую руку к лицу.       — Дверная ручка. Кто-то бросил в меня её.       Гермиона не знает, что сказать, только открывает и закрывает рот.       Невилл тяжело наваливается на неё, чем-то мокрым пропитывая рукав Гермионы, и ей не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что это что-то — ярко-красное. Она берёт Невилла под руку, закидывает ту себе на плечо и ведёт его к остальным.       — У нас закончился бадьян, — говорит Гермиона. Она надеется, что это сможет стать извинением. В основном для Невилла, но и Падме не помешало бы немного. Как и Джастину. Джорджу.       Раньше, чем она успевает начать осматривать Невилла — его дезориентация вызывает тревогу — паникующий голос Рона, сидящего возле Джорджа, окликает её:              — Гермиона! Гермиона. Джордж… он немного приходит в себя. Он…       Когда она оглядывается, то видит, что Рон изо всех сил пытается успокоить Джорджа, удержать его в горизонтальном положении. Тот издаёт сдавленные звуки, пугающие хрипы, а паника Рона не помогает.       — Янмално, — бормочет Невилл, опускаясь на траву и заваливаясь назад, слишком сильно ссутуливаясь, чтобы верить этому на слово.       Мягко опустив руку на плечо Гермионы, Парвати произносит:       — Я позабочусь о нём.       Кажется, Гермиона не дышит уже несколько часов.       Почти не думает.       Весь её мир превращается в размытое пятно попыток облегчить боль насколько возможно, игнорируя пропасть в желудке, куда — один малейший толчок — она легко может свалиться и уже никогда не выбраться.       Гермиона успокаивает Джорджа. Уговаривает Рона согласиться, что они пока не могут трансгрессировать вместе с ранеными — и только по этой причине предлагает оставить Джорджа, если Рон так сильно хочет уйти. Удобно, что после этого его нетерпение испаряется.       Когда Джордж засыпает, она не даёт уснуть Невиллу. Гермиона мало что знает о травмах головы — у неё самой их никогда не было, — но совершенно уверена, что спать после них нельзя. Поэтому она сидит с Невиллом весь день, борясь с желанием схватиться за грудь и сосредотачиваясь вместо этого на чём угодно другом.       Когда Парвати, Падма и Джастин заканчивают разбивать свои палатки, а Рон сидит, ссутулившись, прямо на траве возле лежащего на раскладушке Джорджа, Невилл спрашивает о Малфое.       — Он ушёл? — полушёпотом интересуется он.       Даже простое обдумывание этого вопроса наполняет Гермиону страхом, гневом и чем-то настолько близким к печали, что у неё щиплет глаза и сжимается горло.       — Я не знаю.       — Он расскажет о нас Пожирателям? — Она пропускает вопрос мимо ушей, Невилл обхватывает голову руками, наклоняясь над коленями.       Защитить его — её первый инстинкт. Вот почему Гермиона отвлекается.       — Думаю, теперь ты можешь попробовать поспать. Прошло уже несколько часов. Если хочешь, конечно.       Невилл поднимает взгляд: один его глаз почти полностью закрылся из-за опухоли. Они оба сошлись на том, что остатки драгоценной пасты от синяков следует приберечь для более серьёзных случаев. Хотя, глядя сейчас на Невилла с иссиня-чёрным глазом, опухшим, заплывшим и едва видным, Гермиона не может не задумываться, что отсутствие зрения кажется вполне себе серьёзным случаем.       — Да, — говорит он. — Посплю.       Раньше, чем он успевает встать, над квиддичным полем раздаётся хлопок.       Серебро извергается из её груди.       — Малфой, — выдыхает Гермиона. Гора падает с её плеч.       — Откуда ты знаешь? — Невилл звучит бодрее, чем за весь прошедший день.       Быстрым взглядом Гермиона проверяет, что Рон не проснулся. В палатках тоже не слышно ни звука.       — Просто знаю. Я… я разберусь с ним. Ты остаёшься здесь и ложишься спать.       Невилл пытается подняться, пока она оглядывается.       — Это не опасно?       — Для меня — да. Для него — нет. Я в ярости.       Он не пытается последовать за Гермионой, поскольку ноги несут её так быстро, что она почти бежит трусцой, прочь с поля к коридору под трибунами. Единственным мимолётным взглядом она запечатлевает на лице Невилла любопытство.       Гермиона находит Драко прямо в коридоре, и он… в полном порядке. Нормальный. Выглядящий даже несколько облегчённо?       Он осмеливается выглядеть довольным при виде Гермионы, и это разжигает в глубине живота ужасное негодование. Она подлетает к нему стремительно и так яростно, что нить закручивается в серебристом сиянии вокруг неё, бесформенная из-за того, что преграждает ей путь.       Гермиона отмечает удивление на лице Малфоя, когда приближается, и этой отсрочки хватает, чтобы дёрнуть его за руку и затащить в крошечную коморку, на которую тот успел наложить заклинание тишины, чтобы она могла там плакать. Тишина — это хорошо. Гермиона чувствует, что ей нужно закричать.