Время сжигать | A Season For Setting Fires

Драко

      Она выглядит так, словно собирается прикончить его на месте.       Какое же облегчение.       Боль от разлуки оказалась сильнее, чем он предполагал. Сильнее, чем просто боль, — как будто грудь раздирают изнутри. Грейнджер заталкивает его в небольшую административную комнатку, ту самую, которую он заглушил, и зловеще мягко закрывает за собой дверь. Возможно, она не хочет, чтобы другие узнали об их местонахождении или что она, кажется, находится на грани того, чтобы совершить непоправимое.       Грейнджер достаёт палочку, и вероятность, что она планирует его проклясть, стремительно возрастает. Драко тоже вытаскивает свою, по большей части рефлекторно. Не то чтобы он имел шанс преуспеть: она мгновенно его обезоруживает. Вялые, ослабшие мышцы Драко не способны реагировать достаточно быстро. Она и сама, должно быть, не в форме, потому что промахивается, и его палочка ударяется о стену, закатываясь куда-то под стол.       Драко почти ничего не видит, потому что единственным источником света в тесном замкнутом пространстве оказывается золотая нить. Он не думает о том, что будет дальше, просто делает выпад и вырывает древко из рук Грейнджер. Она неуклюже пытается его отобрать, но одной рукой Драко поднимает палочку высоко над головой, а другой отталкивает Гермиону. Той же рукой он неловко прижимает книгу к её груди.       — Так, Грейнджер. Давай выдохнем, ладно? — Он бросает её палочку куда-то на пол, к его собственной, и Гермиона пытается схватить её в порыве то ли невероятной ярости, то ли абсолютной неуклюжести.       Книга в его руке всё ещё прижата к её груди, и Грейнджер наконец обращает на неё внимание.       — Что это? — спрашивает она. — И где ты был?       В слабом золотистом сиянии её гнев приобретает странный окрас — похожий на беспокойство, похожий на облегчение. Драко лишь сильнее прижимает к ней книгу, намекая, чтобы она её взяла.       — Это доказательство.       Гермиона смотрит вниз, всё ещё не прикасаясь к маленькой древней вещице. От её недогадливости Драко хочется взвыть. Сил терпеть её упрямство нет. Не после пережитого дня.       Видимо, она наконец-то разглядела название на корешке, потому что её рот приоткрывается, а затем она разочарованно выдыхает.       — У меня есть экземпляр «Сказок барда Бидля», и я тебе уже говорила.       — А я уже говорил тебе, что такого у тебя нет. Не такого старого. Не с историей об этом. — Он указывает на золотую нить, протянувшуюся между ними.       Гермиона дёргает головой.       — Сколько ей?       — Достаточно много, чтобы я забрал её из особого хранилища, так что нам стоит быть с ней поосторожней.       После этих слов она ахает: ужасный, невыносимый, фантастический тонкий звук, который сеет семена удовольствия в его порах.       С чувством, напоминающим благоговение, Грейнджер поднимает руки к книге, снова задыхаясь, когда прикасается к ней пальцами. Драко сдерживает собственный стон удовольствия. Сила, с которой он желает, чтобы она поверила ему, поверила в их связь, унизительна. Пускай не радуется, пускай не принимает её, лишь бы просто верила.       Есть что-то ужасно трагичное в том, чтобы оставаться в этом кошмаре в одиночестве.       Драко отпускает книгу, позволяя Гермионе изучить её. В близости нить чувствует себя довольной. Гермиона не отстраняется, и он тоже. Становится трудно дышать. Золотое сияние принимает приторное, почти осязаемое в воздухе состояние.       Грейнджер поворачивается, ровно настолько, чтобы положить книгу на шкаф для документов возле них.       — О чём ты думал? — Вопрос вырывается из неё стремительно и резко. — Я в такой ярости от тебя. — Драко уже не кажется, что в её тоне слышится напряжённость.       — Ладно, я тоже на тебя злюсь.       Она вздрагивает.       — Злишься на меня? Да как ты можешь на меня злиться? Это ты ушёл.       — Чтобы достать эту книгу, потому что иначе ты мне не поверишь. Ты же не видишь того, что у тебя прямо перед глазами. — Он проводит рукой по нити. — Вот она, Грейнджер. Мы, наша магия, и всё… чёрт, как же бесит. Почти так же сильно, как и ты.       — Я не могу… Я не… — Она заикается от волнения. — Почему ты дрожишь?       Драко и не осознавал, что это так.       — Напряжённый день.       — Где ты был?       — В поместье.       Гермиона втягивает воздух, пытается отстраниться, но только упирается в стол позади.       — Каком? Где?       Сарказм совершенно неуместен в этой таинственной темноте. Следовательно, сарказм — единственное, что исторгает из себя его рот.       — Уилтшир.       — Малфой.       — Он самый. Поместье Малфоев. Там мы и храним книги, Грейнджер. — Он сокращает расстояние, которое она преодолела, когда отступила назад. Что-то в этом ужасе, в беспокойстве на её лице привлекает его. Отстранённо Драко задумывается, может ли статься так, что она хоть немного впечатлится.       — Я трансгрессировал неподалёку от границ поместья. Пробрался внутрь.       — Ты пробрался в поместье Малфоев?       — Это дом моей семьи. Я знаю о защитных чарах и знаю, как их обойти.       Она тяжело дышит. Между бровями залегла складка, глубокая и вертикальная.       — Но… — начинает Гермиона. Не продолжает.       Трепет её дыхания, блеск нити вызывают в груди Драко ощущение тепла, облегчения и удовлетворения.       — Я ведь не ушёл на самом деле, — говорит он, и кажется смешным, насколько важно для него это заявление.       — Уходил — раньше.       — Нет. Я каждый раз возвращался.       Ей нечего на это ответить, и Драко надеется, что это означает веру. Он так устал и так до глупого рад вернуться на это ужасное квиддичное поле с кучей людей, которые ему не особенно-то и нравятся. У него нет сил отрицать свои инстинкты.       — Я не была уверена. — Её голос ослабевает до шёпота. Сияние тоже ослабевает: тускнеет.       — Сколько раз мне ещё придётся повторить? Я даже принёс тебе книгу, просто чтобы ты смогла поверить мне.       — Это не значит, что я не… — Она замолкает, когда смотрит вниз на свои руки: она сжимает его за талию.       К ним подкрадывается тишина.       Говорит с ними закрытой дверью,       воцарившимся в комнате молчанием,       темнотой,       близостью.       Нить едва заметна из-за того, как тесно они стоят.       Ошеломляюще. Драко перестаёт отказывать себе.       Перестаёт думать. Только делает.       Его руки оказываются в её волосах. Такие мягкие. Голова Грейнджер падает ему на грудь, и это лишает способности дышать.                    — Я думала, ты ушёл. Я думала, ты ушёл. Я думала, ты ушёл, — повторяет она, вжимаясь в его рубашку. Драко чувствует себя погано. От него наверняка пахнет, но Грейнджер продолжает прятать лицо у него на груди. Он держит её так крепко, что боится ненароком причинить вред.       Как он может не причинять вреда, будучи тем, кем является?       Она тоже сжимает его, обхватив руками за талию, притягивая к себе и столу.       Жар спадает на них, низменный, тягучий, вожделенный, когда Драко понимает, что его бёдра прижаты к ней вплотную. В их удушающем объятии есть движение, едва уловимое покачивание, словно приливом несущее их друг навстречу другу.       Её пальцы касаются его обнажённой кожи, и он понимает, что Грейнджер перестала цепляться за него — теперь только за пуговицы его рубашки.       Всё, чего он хочет, — это чтобы она поверила ему: в магию его семьи, в то, что он не способен уйти. И дело не только в том, что не может. В его представлении существует различие между «не могу» и «не хочу», и оно существенно. Мысль ещё расплывчата, но по мере того, как она оседает, Драко склоняется к тому, что не хочет. Ушёл бы, если бы мог? Вряд ли, по крайней мере, не сейчас. Не после того, как увидел, что именно она пережила. Не тогда, когда ей нужна поддержка, а никто как будто и не замечает, что она в ней нуждается. И не пока она продолжает прикасаться к нему, этими самыми пальцами прикасаться к его коже. Он не успевает обдумать все эти мысли, как Грейнджер уже расстёгивает половину пуговиц.       Его рука отнимается от её волос как раз в тот момент, когда она отказывается от своего крестового похода против его рубашки в пользу пряжки ремня. Предвкушение согревает, опьяняет. Оно захватывает остатки разума и низводит Драко до жаждущего существа, до души, ищущей свою половину. Он поспешно сажает Гермиону на стол, проводит пальцем по её джинсам, нащупывая пуговицу. Хочет прикоснуться к ней — отчаянно хотел, чтобы его руки ощутили её кожу, с тех самых пор как узнал, какие звуки она издаёт, прикасаясь к себе.       Вокруг них пахнет потом, сыростью и затхлостью тесноты. Это последняя связная мысль, которая приходит в голову Драко. Ему отчаянно хочется лишь одного: доказать Грейнджер, что она не одна, что он не уйдёт.       И она, кажется, тоже в отчаянии. Он не знает причины. Не думает, что его это волнует. Не когда она расстёгивает его брюки и позволяет ему расстегнуть пуговицу на своих джинсах. Драко не дышит, когда опускает молнию, а Гермиона наклоняется и позволяет ему стянуть с неё штаны, вниз по бёдрам, оставляя их смятыми вокруг щиколоток.       Она всхлипывает, когда он проводит кончиками пальцев по нежной коже её бедра. Драко с радостью провёл бы остаток своей жизни, составляя тактильную карту её кожи, только бы она позволила. Он дотягивается до её трусов. Отчаянный, смелый и пьяный от шума крови в ушах, он проводит пальцем по ткани и обнаруживает, что та намокла.       Звук, который издаёт Гермиона, — пронзительный тонкий стон — молнией проносится по его крови. Драко хватает трусы и стягивает их вниз. Слишком грубо для слишком тонкой вещи, швы лопаются, нитки рвутся. Лоскуты хлопка падают на пол к их ногам.       Гермиона замирает, прерывисто дыша, и шепчет:       — Теперь у меня осталась только одна пара.       Это поражает неуместной гордостью, странным чувством выполненного долга. Неясно, беспричинно, но сейчас Драко способен думать только о том, как же ему хорошо, пока новый порыв желания снова не настигает их. В следующее мгновение они представляют собой не что иное, как сплетение конечностей, пытающихся стянуть его брюки, Гермиона проникает в них рукой.       Желание калёным добела железом пронзает мозг при мысли о том, что Гермиона Грейнджер держит руку на его члене, сидя перед ним на столе без джинсов и потерявшимися где-то на полу трусами.       Всё, о чём он может думать, — что он не одинок. Она не одинока. Они не одиноки.       С брюками на лодыжках он приближается вплотную. Неуклюже. Это не имеет значения, когда Грейнджер осторожно скользит рукой вверх и вниз. Её хватка слишком крепкая, но вряд ли Драко собирается давать ей указания.       Он наклоняется вперёд, когда она чуть тянет его на себя. Головка члена достигает её влаги: это достойно стона. Гермиона тоже это чувствует. Он уверен, что чувствует, из-за того, как её дыхание проникает сквозь ткань брюк, из-за того, как она покачивает бёдрами, практически умоляя.       Совершенно такое же чувство, как и в тот раз в палатке много ночей назад, когда он… когда они… чёрт. Он снова невольно стонет. Одной рукой держась за её бедро, он обхватывает другой её ладонь на своём члене, помогая выровнять его. Он не до конца понимает, как оказался здесь, но никогда не захочет уйти.       Ослепляющее удовольствие — и оно становится только сильнее. Лёгким толчком Драко проникает в неё.       Гермиона прерывисто вдыхает. Он замирает, встречаясь с ней взглядом. Он ждал, что будет туго. Не потому что особенно грандиозен; как и все мальчишки, он сравнивал себя с другими, так что знает, что совершенно адекватен. Но потому что именно на это и рассчитывал, именно об этом и слышал. Хотя Гермиона напрягается, широко распахнутыми глазами продираясь сквозь темноту, пытаясь разглядеть его, она достаточно влажная, чтобы сопротивление ощущалось дополнением, а не помехой.       Наступает момент — повисает между ними, — когда ни один из них не двигается. Драко практически слышит, как она сглатывает.       Гермиона кивает, не сводя с него глаз, пальцы сжимают его полураспахнутую рубашку. На выдохе Драко снова толкается вперёд.       Так медленно.       Так обжигающе.       Гермиона шипит.       К тому времени, как он полностью проникает в неё, мозг уже затуманивается и превращается в абсолютное ничто. Драко не может двигаться, иначе сразу же кончит.       Всё, что он способен чувствовать, всё, о чём способен думать, — какая она горячая, влажная и замечательная. Женская вагина. Настоящая женская вагина. Лучше, чем во всех его самых грязных фантазиях. Само собой, все эти фантазии были безликими, безымянными и смутно чистокровными по своей природе. Реальность же настолько превосходит их, что даже осознать её невозможно.       Несмотря на всё это, несмотря на лучше, это всё равно не самое лучшее. Чего-то не хватает.       Драко вцепляется в неё, но недостаточно близко. Гермиона, наверное, тоже это понимает, потому что втягивает воздух и снова повторяет:       — Я думала, ты ушёл.       Драко жаждет её кожи.       Конечности сплетаются ещё сильнее, когда он поднимает её кофту, пытаясь вытянуть ту через руки, плечи и копну волос. Гермиона тоже сосредотачивается на нём, заканчивает расстёгивать оставшиеся пуговицы, стаскивает с плеч потрёпанную рубашку.              Драко откидывается назад, когда ему наконец удаётся стянуть её водолазку через голову. Мир замирает, блаженство размывает тончайшие грани его способности двигаться.       Когда кофта падает на пол, Драко снова толкается вперёд. Тихие стоны плывут по золотистым крапинкам вокруг.       Их близость становится немного больше, чем простым столкновением, руки впиваются в кожу, пытаясь оказаться как можно ближе. Он привлекает Гермиону к себе, со всей силы прижимаясь своей обнажённой грудью к её груди, потому что что-то внутри него настаивает, что именно это ему необходимо.       Обжигающе, но так, чтобы не причинить вреда. Открытое пламя без боли.       Её руки опускаются на его бёдра, кончики пальцев врезаются в плоть над ягодицами.       Драко уже настолько глубоко внутри неё, насколько это возможно, но всё равно улавливает смысл, особенно когда её надтреснутый голос — она плакала? — выстанывает:       — Двигайся. Пожалуйста, двигайся.       И он двигается: выходит, а затем толкается внутрь. Даже в темноте кажется, будто зрение затуманивается. Драко не отрывает свою грудь от её ни в чём ином, как в удушающе тесной близости. Жар слишком силён, его достаточно, чтобы ковать металлы, железо, олово, сталь, золото и серебро.       Вокруг взрывается искрами нить.              Не одним только золотом, но и серебром. Прижавшись лицом к волосам Грейнджер, Драко следит, как она ширится, опоясывает их, образуя круг из серебра и золота. Тело продолжает плавиться, желая достичь неповторимого ощущения.       Он толкается снова. Грейнджер издаёт звук, более близкий к удовольствию, чем всё, что Драко слышал от неё прежде. В смутном, опалённом жаром уголке сознания, мелькает мысль: означает ли это, что ей было не достаточно хорошо? Потому что так не должно быть; разве это не его работа? Заставить девушку чувствовать себя хорошо, чтобы самому не чувствовать себя плохо из-за того, что хорошо ему?       Прежде чем он успевает начать действовать в соответствии с этой умеренно бескорыстной мыслью, нить вокруг них сжимается. Проходит насквозь.       И вдруг: пуф.       В груди больше нет дыры.       Ощущение наполненности такое непривычное, что Драко отшатывается назад. Дыхание перехватывает.       Это достойно паники — чувствовать себя настолько цельным.       Драко был так близок к тому, чтобы кончить, но теперь всё изменилось. Кандалы брюк вокруг лодыжек сваливают его с ног. И это прекрасно, потому что стоять внезапно становится сложнее, чем он способен выдержать.       Стоя на четвереньках, Драко пытается перевести дух. Одной рукой он удерживает себя, а другой вцепляется в грудь, туда, где когда-то была зияющая дыра, но теперь исчезла.       — Я никогда… я не… — Он понимает, что плачет, когда что-то мокрое падает ему на руку. При большем освещении он, наверное, увидел бы слёзы, смачивающие пол под его лицом.       Ясность пронизывает его в мгновение ока, когда он осознаёт, что они натворили.       Связь.       Они завершили её. Во всяком случае, частично.       Гермиона опускается на колени рядом. Одна её рука ложится на его плечо, а вторая, замечает он краем глаза, шарит по полу в поисках порванного белья. Вспышка белого в темноте. Драко хочет умереть от смущения; он садится на колени, пытаясь незаметно подтянуть штаны и прикрыть свою быстро увядающую эрекцию.       — Я знаю, — говорит Грейнджер. — Я тоже это чувствую. Так приятно.       — Приятно? Приятно? Это ужасно!       Её голова наклоняется.       — Почему сразу ужасно? Это самое… самое близкое к норме, что я чувствовала как минимум за год.       — Это норма? Ты хочешь сказать, что я мог… что это возможно — чувствовать себя так… всё время? Как будто чего-то не хватает?       Её голова наклоняется ещё больше, а рука опускается с его плеча. Потеря контакта вызывает меньше раздражения, чем раньше. Драко ждёт, что его грудь сократится, что флёр магии, кипящий на поверхности кожи, снова осядет и впитается внутрь. Но ничего не происходит: как будто пропасти в груди никогда не существовало, как будто магия всегда была живой, осязаемой частью его самого.       Он опускает голову на холодный каменный пол, пытаясь выровнять дыхание.       — Уходи, — тихо говорит он полу. Затем громче: — Пожалуйста, уходи. Просто… уходи. — Это ещё не крик. Но уже близко.       Драко не понимает, что Гермиона слушала его всё это время, пока не слышит щелчок открывающейся двери. За этой брешью в заглушающем заклинании он слышит чей-то крик.