Глава семнадцатая
2 августа 2022 г., 18:34
Драко
Они не говорят о произошедшем. Они даже не признают его. Драко не знает, как завести разговор, а Гермиона, похоже, довольна тем, что держит в руках одну из ценнейших книг его семьи, никак это не комментируя. Следующим утром орденовцы хоронят Парвати где-то в лесу. Драко не знает где, поскольку не решается присоединиться. Вряд ли кто-то оценит его присутствие — и уж точно не получит от него никакого утешения. Перед тем, как они ушли, а он ещё не начал сборы, Драко поймал себя на опасных мыслях о сознательном предложении помощи скорбящим. Однако с ограниченными возможностями выбора он предпочёл сложить палатку и запихнуть её в премерзкую сумку Гермионы участию в очередном трауре. Он не знал Парвати достаточно хорошо, чтобы оправдать свои переживания из-за её смерти. Волнение о ней никак не перекрывает другую смерть, прилипшую к нему, как зловоние, от шлейфа которого теперь не избавиться. Так что на этот раз он остаётся в стороне. Когда все возвращаются из леса, глаза Гермионы налиты кровью, она беспрестанно шмыгает покрасневшим носом. Она проводит больше времени, глядя на землю, чем на остальных; её дыхание настолько устрашающе ровное, что Драко очевидны попытки самоконтроля. Он хочет сказать что-то — хоть и не уверен, что именно, — но Гермиона отводит его в сторону и говорит, что пошлёт патронус его родителям, и все прочие мысли испаряются, разлетаясь пеплом на полуденном весеннем солнце. Эта новость застаёт Драко врасплох, буквально ошеломляя неожиданностью. Он не знает, когда они решили сделать это, что склонило чашу весов в его пользу, но облегчение подкашивает колени, чуть не опрокидывая навзничь. Драко терпеливо ждёт рядом с Гермионой, наблюдая, как остальные трансгрессируют, заплаканные и измученные, хотя день только начался. Из-за высокого риска, говорит ему Гермиона, они отправляют ребят вперёд себя, перед тем как послать патронус. Чем меньше людей останется рядом, тем лучше. Как будто отправка патронуса его родителям мгновенно призовёт толпу Пожирателей смерти. Это же просто смешно. Параноидально. И всё равно прямо сейчас Драко сам мечется, блуждает вдоль грани между невероятным и невозможным. Табу на имя Тёмного Лорда — это одно, но паранойя по поводу других нелепых способов вызвать его — совсем иное. Падма уходит первой с нетвёрдо стоящим Джорджем, вцепившимся в её руку. Очевидно, что она не может больше оставаться здесь ни минутой дольше, уходя ещё до того, как Гермиона закончит объяснять дальнейшие действия. Долгопупс и Финч-Флетчли отправляются следующими, из-за защитного барьера стадиона раздаются хлопки трансгрессии. Уизли остаётся стоять на поле с Драко и Гермионой. — Ты тоже можешь идти, Вислый. — Драко впечатляюще снисходителен. — Я никуда не пойду без Гермионы. Она поворачивается к Драко, закатывая глаза и игнорируя слабое напряжение, повисшее между ними. — Что ты хочешь передать им? — спрашивает она. Драко моргает. — Я… Мне… Я не… — Драко… Его кровь поёт. Настоящая музыка льётся по венам, и всё, что казалось разрозненным, внезапно обретает гармонию. Он и не подозревал, что его имя способно сотворить с ним подобное. Гермиона молчит, и на мгновение Драко задумывается, произвело ли его имя на неё такой же эффект. В глубокой, не столь изолированной части своего сознания он хочет, чтобы его имя что-то значило для неё. Творило что-нибудь и с ней, когда она произносит его. Жадная, желанная, эгоистичная мысль. И Драко не имеет права так думать. В другом мире он мог бы назвать это романтичным. В настоящем это всего-навсего делает его омерзительным. Это иррационально, и странно первобытно, и всё ещё несётся по крови с каждым ударом сердца. Гермиона снова заговаривает: — Если я вызываю патронуса, то сразу посылаю сообщение. Мы не можем… рассказать им почти ничего, ты должен понимать. Но, может быть, ты хочешь передать что-то конкретное? У Драко пересыхает во рту, как будто его заставляют проглотить губку. За всё то время, что он провёл, желая этого, он ни разу не подумал о том, что сделает, если ему всё-таки позволят. Как он мог сообщить своим родителям голосом Гермионы Грейнджер, что он каким-то образом жив, но не совсем в порядке? Что он оказался впутанным в её борьбу и наполовину смирился с тем, что все рано или поздно умрут. Что он жив сейчас, но сомневается, что проживёт долго. Он открывает рот, но не издаёт ни звука. И пытается снова: — Просто скажи им… скажи, что я жив и надеюсь, что с ними всё хорошо. — Пауза. — И… скажи ещё, что в поместье небезопасно. Они наверняка уже в курсе, но… на всякий случай. Он там. Лёгкий вздох Гермионы даёт ему понять, что она оказалась не готова к этой информации. В конце концов, ему придётся рассказать им обо всём увиденном, но сначала они должны выполнить свою часть сделки. — Что-нибудь ещё? — спрашивает Гермиона. — Нет, если только ты не захочешь сказать им, куда мы направляемся, или назначить место для встречи. Невесёлое выражение лица Гермионы балансирует на грани раздражения и жалости. Она и не думает отвечать. Грейнджер делает глубокий вдох и вызывает патронус, маленькую мерцающую выдру, выплывающую из палочки. Секундой позже она передаёт его сообщение слово в слово: никаких вольностей, никаких изменений, — и серебристое существо исчезает, оставляя поле необычайно пустым. Драко уже тошнит от патронусов. Они, может, и удобны, но он устал от новостей, которые они несут, и неоднозначных надежд, которые возлагают. Уизли почти не тратит время понапрасну. — Что теперь? — Ну, — начинает Гермиона, — мы подождём, чтобы узнать, вернётся ли он. Самое долгое время, за которое патронус возвращался с недоставленным сообщением, — она морщит лицо, и её голос становится напряжённей, — всего несколько минут. Драко сглатывает. — Но мы же не хотим, чтобы он вернулся, верно? — Верно. Если этого не произойдёт, тогда… мы поймём, что твои родители его получили. Где бы ни находились. — Она поворачивается к нему. — Но если патронус вернётся, они могут быть где-то под защитными чарами, которые не пускают патронусов. Или слишком далеко — их возможности не безграничны. Я посылала Рону по одному каждый день в первую неделю, и все они возвращались… Драко понимает, что она пытается утешить его, что само по себе странное, тревожное явление, но взгляд, которым она обменивается с Уизли, успокаивает ещё больше. Уизли выглядит смущённым, протягивая руку, чтобы почесать затылок. — Я не хотел неправильно расставлять защитные чары, там много чего происходило… — Я знаю. Всё в порядке. Я больше не буду об этом говорить. — Она обрывает его, и это жестоко. Драко такое нравится. Спустя минуту он цепляется за эту крошечную искорку веселья. Потом ещё одну. В следующую минуту — кожа начинает зудеть. И в следующую за ней — он постукивает ногой в странном диссонансе с бешено колотящимся сердцем. А ещё следом — хмуро смотрит на траву перед ногами Гермионы. Отсутствие подтверждения — это подтверждение отсутствия. Мучительно разыгрывается воображение: наяву Драко видит кошмары о том, как его родители получают патронус в середине пыток Круциатусом, или пока они скрываются, а выдра раскрывает их положение, или всего за несколько секунд до того, как Тёмный Лорд, наконец, обнаружив их, предпочитает казнить пощаде. Он ненавидит, ненавидит, ненавидит, что почти согласен с Гермионой. Может, это была ужасная идея. Может, и вовсе смертельная. Может, он просто убил родителей своим любопытством и эгоизмом. Волдырь страха под рёбрами лопается, натёртый до крови мышцами, костями и сожалением. Гермиона тяжело вздыхает. — Что ж, хорошо. Думаю, мы можем считать, что они получили его — где бы ни находились. Несмотря на всё, что Драко только что пережил в собственном воображении, единственные слова, которые приходят на ум, — это мерзкие, горькие слова, покрытые чем-то неприятно близким к боли, настолько похожим на страх, что приходится выбрать одно, чтобы избежать другого. — И насколько это было сложно? Могла бы отправить его две недели назад. Драко не осознавал, что лицо Гермионы было совершенно открыто, пока она наблюдала за ним. Не осознавал, пока она не закрылась, и ставни, вытесанные из разочарования, негодования и раздражения, не встали на место, запирая её изнутри. Она отворачивается, бросая резкий взгляд на Уизли, тот хмурится и суёт Драко листок бумаги. Драко едва успевает взглянуть на адрес в своей руке, как Гермиона снимает защитные чары, протягивает руку и без предупреждения трансгрессирует прочь вместе с ним.Гермиона
Она уже была здесь однажды, почти год назад — по крайней мере, недалеко отсюда. Тогда всё выглядело иначе. На мгновение, когда воздух снова проникает в лёгкие, а голову словно сдавливает валиками, Гермиона покачивается. Кто-то протягивает руку и протаскивает её сквозь стену защитных заклинаний, которые обволакивают тело, слабо мерцая и потрескивая. Гермиона оглядывается — это Рон помог ей, его рука обхватила запястье. Это не то чтобы больно, но кажется неправильным на контрасте с воспоминаниями о том, каково было ощущать его прикосновения раньше, на контрасте с чем-то другим, с чем-то большим. Это чувство устремляется вверх по руке и сталкивается в груди с… Ох. Она всё ещё держит Драко другой рукой. Не просто держит, но и вплела свои пальцы в его, а он как будто совершенно не осознаёт незаслуженной близости прикосновений. Тем временем внутри Гермионы происходит сражение между тем, что слишком остро ощущается как прошлое, и будущим. Находясь в настоящем, она вынуждена нести бремя и того, и другого. Она опускает руки — обе. Что-то раскручивается в груди: Гермионе представляется, что это нить, заполняющая пустоты, которые образовались от беспокойства из-за прикосновений Рона. Краем глаза она замечает, как Рон уходит, качая головой. — Где… где мы? Что за Глициниевая аллея? — спрашивает Драко, продолжая разглядывать улицу за пределами защитных чар. Его глаза прикованы к уличному знаку, кривому, изогнутому под прямым углом. — Что здесь произошло? — Видимо, Сам-Знаешь-Кто и Пожиратели смерти… сравняли тут всё с землёй. — Гермиона прочищает горло. — Это одно из наших последних убежищ. Но… как ты можешь заметить, оно не такое уж и безопасное. Мы не решались возвращаться сюда, но… нам нужно перегруппироваться. Раньше этот дом принадлежал кое-кому, кто поддерживал Орден. — Раньше? — Насколько я знаю, прошлым летом она скрывалась где-то за городом. До того, как всё началось. А на дом наложили чары и превратили его в убежище. — Почему мы не пришли сюда раньше? — В тоне Драко слышится лишь небольшая язвительность, и Гермиона думает, что это в основном от шока. — Рон — хранитель тайны. Она следит, как Драко смотрит на листок пергамента в своих руках, вырывает его из рук и тут же сжигает. Тот вспыхивает, и пепел с золой взмывают в воздух. Гермиона делает шаг к границе защитных чар; они покалывают кожу, предупреждая о том, что дальше небезопасно. — В любом случае, это последнее убежище в нашем распоряжении. Мы не были уверены, что оно… что оно вообще выстоит. Расположение у него… не самое идеальное. Драко смеётся. — Это уж точно. — Его смех затихает и наполняется чем-то другим, отдающим горечью. — Почему? Скорее всего, он имеет в виду, почему они разрушили целый район. Магловская жёлтая лента хлопает на ветру. Приближается середина дня, а вокруг стоит мёртвая тишина. — Это магловский район. Этот дом… принадлежал сквибу. А вон в той стороне, — она указывает пальцем на защитные чары, — Тисовая улица. Драко наконец отрывает глаза от обугленного заклятием асфальта и разрушенных зданий. Он не спрашивает, но Гермиона читает вопрос в его взгляде. Почему именно эта улица? Почему это место? Всё кажется таким очевидным, но, конечно, она уже знает ответ, потому что была здесь раньше, когда ещё ничего не тлело. — Тут… — слова застревают в горле. Признание кажется окончательным и бесповоротным, будто ставит точку, — раньше жил Гарри. В детстве. Со своими дядей и тётей — маглами. Взгляд Драко снова блуждает. Брови сдвинуты, губы сжаты, выражение лица напряжённое. — Как думаешь, они сделали это до или после того, как убили его? В первый раз он упоминает о смерти Гарри без откровенной неприязни. — Я не знаю, — шепчет Гермиона, оглядываясь следом за ним. — Что теперь? — Ждём Кингсли. Похоже, он главный координатор побега. Думаю, мы встретимся с ним, как только он окончательно разберётся с поездкой во Францию. — У меня есть вилла во Франции… Ну, у моей семьи. Гермиона моргает, как будто он произнёс это предложение на иностранном языке. — Это приглашение? Драко не смотрит на неё, только поджимает губы, и снова заговаривает: — Для тебя. И никого больше. Если выживем. Драко поворачивается и заходит в маленький домик, ранее принадлежавший Арабелле Фигг, прежде чем Гермиона успевает полностью осознать его слова или задать любой из вопросов, роящихся в голове.***
Очевидно, выяснение вопроса о переезде во Францию требует времени. Рон обменивается патронусами с Кингсли через день, получая короткие формальные послания о контрабанде и установке незаконных портключей. Скупые «до завтра» и «держитесь». Гермиона помогает, но счастлива снять с себя часть ответственности: становится всё труднее бороться с усталостью, которая поселяется в костях, обращая тело в камень. Напряжённые сообщения от Кингсли через патронусы, где голос звучит неестественно и взволнованно, начинают казаться пустыми отговорками спустя неделю. Спустя ещё одну Гермиона становится беспокойной. Ей нечем заняться, нет даже леса, в котором она могла бы добывать пищу. Им было велено не уходить, затаиться до тех пор, пока то, что координирует Кингсли, не будет… скоординировано, судя по всему. Какое же скучное, утомительное существование. Однако Гермиона предпочитает есть просроченные консервы из глубин полупустой кладовой, чем гадать, удастся ли ей найти достаточно ягод вдобавок к последнему энергетическому батончику в сумке. Гермиона проводит большую часть времени, сидя на лужайке, наблюдая за улицей через защитные чары и принимая солнечные ванны. Местность вокруг выглядит жутко заброшенной. Ни маглов. Ни ведьм. Ни волшебников. Ни птиц. Ни деревьев. Ни-че-го. Книга Драко так и лежит в сумке вместе с остальными вещами — последним, что осталось у Гермионы в этом мире. Она не может заставить себя прочитать её снова. Не знает теперь, что и думать. Во что верить. Эта версия отличается от её личной — Гермиона знает об этом, потому что выучила наизусть завещанную ей профессором Дамблдором книгу от начала до конца. Но это не значит, что она верит в то, что там написано. Потому что это нелепо. И невероятно. И чересчур. И совершенно очевидно, что долго подобные оправдания не продержатся. Потому что это ещё и интересно. И убедительно. И необъяснимым образом осязаемо. Поэтому Гермиона проводит всё время на солнце, сидя на единственном сохранившемся клочке зелёной травы. Сил на что-то другое не осталось. Каждый разговор — тяжкий труд; на сердце слишком тяжело, чтобы взваливать на него что-то ещё, включая разговоры и помощь в работе. Рон иногда делится с ней надеждами на то, что они придумают новый способ сражаться, как только окажутся во Франции, как только перегруппируются. Джордж медленно приходит в себя, его сознание уже более ясное, чем раньше, но он тратит всю энергию на попытки сохранять позитивный настрой. Падма ищет у него утешения — у единственного человека, который, возможно, может понять боль потери близнеца. Невилл одержимо пытается поддерживать нормальность домашней жизни, надеясь внушить чувство спокойствия и безопасности людям, едва держащимся на плаву. Джастин обнаруживает маленький, но добротный винный шкафчик миссис Фигг и распивает в одиночестве несколько бутылок. Драко держится особняком, проводя дни и ночи в небольшой комнате на заднем дворе, выходящей на солнечную сторону. Там же он предпочитает и обедать. Видимо, он медленно пробирается через скромную книжную коллекцию миссис Фигг, включающую в себя, однако, разнообразный выбор, от классики и до вызывающих румянец романов. Похоже, у Драко нет никаких особых предпочтений: он просматривает коллекцию, начиная с верхней части книжного шкафа. Гермиона начинает с самого низа. Она воображает, что однажды они встретятся посередине. Глухой удар отдаётся в груди всякий раз, когда она думает о Драко, сидящем в одиночестве в своей солнечной комнате, возможно, прячущемся, возможно, избегающем всех и вся. Когда она устаёт загорать, то иногда сидит с ним. Они читают каждый свою книгу и изредка переговариваются. Драко не спрашивает о той самой книге, разговора о которой оба явно избегают. Иногда Гермионе почти хочется что-то сказать, она чувствует, что уже готова, но страх сдавливает горло и лишает храбрости. По ночам она притворяется, что не замечает, как не спит Падма, хотя и сама не может заснуть. Как часто их кошмары пересекаются, насколько сильно они разделяют сверхъестественный страх темноты? Она притворяется, что не замечает, когда Падма встаёт и выходит из комнаты. Гермиона не знает точно, куда она исчезает, но догадывается. Не то чтобы она возражала — это идеальная возможность остаться в одиночестве и наконец-то открыть семейную копию «Сказок барда Бидля» Драко и снова помучить себя «Сказкой о трёх влюблённых». Во многих отношениях она похожа на «Сказку о трёх братьях»: совпадают длина, конструкция, даже некоторые общие фразы. Однако содержание совершенно другое. И мораль тоже, если она есть. Когда Гермиону уже тошнит от очередного перечитывания шестьсот тридцать одного слова (она знает точное число, потому что сосчитала), она устанавливает палочкой новый таймер. Она привыкла планировать своё горе на ночь, когда есть возможность остаться одной, а Падма уходит к Джорджу. Когда она перестаёт плакать, прекращает горевать, по крайней мере, сейчас (вряд ли это когда-то по-настоящему закончится — скорбь не похожа на что-то, что имеет конец), изредка получается снова заснуть. Этим вечером Гермиона натыкается на флакон красного лака для ногтей среди хлама на дне сумки. Она рассматривает его в тусклом свете лампы. Драко, скорее всего, взял его в качестве пренебрежительного, злобного напоминания о состоянии её гигиены, или женственности, или… чего угодно ещё. Или же просто поддался острой новизне бунта, когда схватил его с полки в аптеке и бросил в сумку. В любом случае, понятно, что на самом деле это не предполагалось стать подарком — чем-то, что она должна была бы использовать. Глядя на свои ободранные, в самом деле истерзанные войной руки, она решает, что, даже если это не было задумано как проявление доброты, ничто не мешает ей в очередной раз притвориться. Когда она в последний раз красила ногти? Может быть, перед свадьбой Билла и Флёр? Горькое воспоминание накатывает волной, но на сегодня она уже покончила с трауром. С помощью нескольких заклинаний, которые известны ей в основном в теории и которые она применяла на себе всего пару раз, Гермиона убирает кутикулу, подрезает неровные края, вычищает грязь из-под ногтей. Руки слишком сильно дрожат. Приходится прислонить их к прикроватному столику, чтобы сделать хоть что-то. Ей требуются все силы, чтобы не заплакать. Раньше её руки были тверды и точны в колдовстве, и она не уверена, когда её начало трясти настолько сильно, но такая неаккуратность достойна жалости. Когда она закончит, потребуется ещё несколько очищающих заклинаний, чтобы удалить лак с кожи и исправить неумелую работу. Рассматривая свои руки, Гермиона не знает, на что надеялась. Наверное, ждала какого-то катарсиса. Но перед ней только обыкновенная краска на поломанных ногтях. Невыносимо. Уже почти четыре утра. Гермиона встаёт, отказываясь от сна, или отдыха, или чего бы то ни было, что всегда ждёт её в полутёмной комнате, где единственную компанию составляют одни лишь кошмары.***
Она находит Драко в маленькой солнечной комнате, которая стала его домом в этом доме. Будь у Гермионы силы, она могла бы доказать себе, что не специально искала его. Сил у неё нет. Он, как и она, — как и, вероятно, почти все здесь, — не спит. — Мне нравится вид за окном, — произносит Драко, обращаясь к Гермионе, когда та задерживается в узком дверном проёме, разделяющем кухню и комнату. Сидя на мягком двухместном диванчике Драко глядит на сад за домом. Большая часть того, что миссис Фигг когда-то растила там, уже погибло, но это всё ещё природа. — Да, красиво, — говорит Гермиона, хотя почти ничего не видит в темноте. Неожиданно она осознаёт, что жаждет серебряного сияния. Она спускается по единственной ступеньке, но дальше не проходит. — Окно было заблокировано — в том пляжном коттедже. Просто смутное пятно, независимо от времени суток. — Это было необходимо, — тихо начинает Гермиона. — Мы не знали, что ты… как ты… — Это было жестоко. — Да. Наверное, так оно и было. Но мы ведь и правда исцелили тебя. Сохранили жизнь. — Её пальцы нащупывают дверную раму, скользя по деревянной обшивке. — Мы обошлись с тобой гораздо гостеприимней, чем вы с нами. Не похоже, что Драко смеётся, но его плечи трясутся. — Ты права. Само собой. Это не значит, что я не скучал по солнцу — скоро уже восход. А потом я провёл кучу времени, застряв с тобой на природе, и теперь… я тут и почти скучаю по этому. — Мы прошли через… — Не надо. Тебе не обязательно объяснять, через что я прошёл… или через что мне пришлось пройти с тобой. — Он так и не обернулся, чтобы поприветствовать её, но от его затенённой фигуры веет волнением, которое передаётся и в жестоком тоне. Гермиона не уверена, о чём именно они на самом деле говорят. Кажется, как будто и вовсе ни о чём. В то же время словно бы обо всём сразу; они просто ждут, когда взойдёт солнце и прольёт свет на темноту, которой они избегали. Со вздохом Гермиона входит в комнату и протягивает Драко через плечо «Сказки барда Бидля». Сердце колотится в груди, борясь с чем-то похожим на нить. — Думаю, пришло время поговорить об этом.
