Глава восемнадцатая
6 августа 2022 г., 17:21
Драко
Одной рукой Драко берёт книгу. Ему не нужен свет, чтобы понять, что это такое. Он был образцом терпения, не спрашивал ни о чём, не поднимал эту тему, даже почти не думал о ней. Хотя последнее — ложь; это почти единственное, о чём он думал за все те две недели, что они провели здесь, медленно разваливаясь на части в ожидании чего угодно. Поражение в войне равносильно бесконечному ожиданию. Другой рукой Драко тянется к ногам и хватает бутылку джина, которую одолжил ему Финч-Флетчли. Очевидно, джин Джастин не жалует. О себе такого Драко тоже не может сказать, но до поры до времени сойдёт. Для раннего утра, когда заснуть не получается, потому что мозг продолжает придумывать новые ужасающие способы смерти родителей, для него самого, для Гермионы — сойдёт. Бутылка уже открыта: Драко делает глоток и ставит её на маленький столик перед собой. Туда же он кладёт и книгу. Гермиона обходит диван сбоку, и неожиданно для себя Драко обнаруживает, что ему не хватает сияния уз. Он не может разглядеть её лица в темноте, только знает, что она там. Силуэт Гермионы движется и опускается на диван совсем рядом. — Эта история… — начинает она, но замолкает, оставляя продолжение висеть в воздухе. Конечно, она размышляла об этом — и не только об этом. В конце концов, Грейнджер всегда остаётся самой собой. Раздражающей всезнайкой, невероятно любопытной и вечно задающей вопросы. — О моей семье. — Драко больше не собирается уступать. Если она захочет поговорить, то ей придётся говорить. У него слишком много накопилось и нет никакого желания раскрывать ей даже самую малость, если есть возможность этого избежать. — Почему её заменили? — Что? Из всех возможных вопросов она выбрала этот? — Другие истории в твоей книге почти идентичны тем, что есть в моей. Но последняя — ну, она совсем другая. — Откуда я могу знать, о чём думал бард Бидль? — Ты думаешь, он сделал это намеренно? — Что? Неужели у неё действительно нет вопросов по поводу содержания? По поводу того объяснения, что он ей дал? — На самом деле, это единственное, что меня смущает. Почему бы просто не добавить ещё одну историю? Зачем заменять «Сказку о трёх влюблённых»? — Она делает паузу и слабо вздыхает. — Если, конечно, кто-то не хотел уничтожить её. — Кто-то — это?.. — Твоя семья, я полагаю. Древняя магия крови? Вмешательство в душу и родословную? И, судя по тому, что там написано, что-то созданное твоими предками. Что заставило их бежать из… Франции, ты ведь говорил об этом? Её голос проясняется, но тон остаётся задумчивым. Вот она вся. Начало было просто разминкой. Драко делает очередной глоток джина. На вкус тот немного отдаёт хвоей, что не мешает отпить ещё раз. Он протягивает бутылку Гермионе. Когда предрассветная тьма наконец немного рассеивается, он замечает нерешительность в её взгляде, опущенном на бутылку. Драко собирается что-то сказать, намекнуть, что так ей станет легче, или что она заслужила, или что ей стоит хоть раз расслабиться, как вдруг она обхватывает рукой горлышко — у Грейнджер накрашены ногти, и это так нелепо, что невозможно отвести глаз, — и делает глоток. Она морщится, кашляет и бросает на бутылку злобный взгляд, как будто та её оскорбила. Затем делает двойной глоток, и ещё один, побольше, прежде чем всё-таки возвращает джин обратно на стол. Наверняка существуют места и похуже, чем маленькое убежище, где можно распивать джин с Гермионой Грейнджер до восхода солнца. — Ты знаешь что-нибудь о специфике заклинания? Или ритуале? — Она закидывает одну ногу на диван, поджимает её под себя и поворачивается к Драко лицом. — Знаю не больше, чем написано в книге. И что сказали мне родители. Сама магия… Думаю, она была утрачена много веков назад. — Это хорошо. — Хорошо? — Магия, связанная с душой, табуирована не просто так. Способность связать неосязаемую сущность человека с материальным объектом? Или другим человеком? Это опасно. И даже жестоко. Кто знает, к чему это может привести. — Моя магия не имеет ничего общего с крестражами Тёмного Лорда. — Его резкий тон прорезает темноту с суровостью, которая явно застаёт их обоих врасплох. Гермиона напрягается, а Драко выглядит, будто находится на грани того, чтобы почти, почти взять свои слова обратно. — Я… знаю. — Да что ты? — Если честно, я вообще не думала об этом. — Она скрещивает руки на груди. — Ну, то есть, это приходило мне в голову, само собой. Есть… некоторые общие черты, которые трудно игнорировать, но в данном конкретном случае я думала только о более непосредственных, личных последствиях, для меня, например. — Когда магия сводит кого-то вроде тебя и кого-то вроде меня. — Это задумывалось вопросом, но звучит как утверждение. — Совершенно верно. По крайней мере, она ничего не приукрашивает в его пользу. На мгновение воцаряется тишина, и Гермиона задаёт следующий вопрос: — Что… твои родители рассказали тебе о связи? — Не так уж много, кроме того, что она существует. Отец — в легенде — сделал так, чтобы узы не могли обсуждать никто, кроме тех, кто напрямую связан ими. И даже тогда родители всегда были… по-своему скрытны. Это очень личное дело. — Но что это такое, в сущности? Ты использовал фразу, — она запинается, — «родственные души». Что именно она означает? Джин согревает изнутри, приторными щупальцами обвивая его конечности, расслабляя. Драко так устал держать всё в себе и сомневается, что знает способ лучше. — Если бы тебе пришлось описать Малфоев одним словом, какое бы ты выбрала? — Жестокие. Драко лениво моргает. Она режет по-живому. — Ещё? — Надменные. Он сглатывает. Ещё кусочек. — Теплее. Ещё? — Эгоистичные. — В точку. Малфои эгоистичны. — Драко не может решить, то ли это алкоголь распаляет его, то ли что-то иное. — И всегда были такими. Магия просто стала подтверждением нашей способности выживать и преуспевать. Она объединила благополучием единую наследственную линию. И сделала работу по поиску идеальной… — Его голос прерывается. Для этого слишком рано. Солнце ещё даже не взошло, а он уже кружится в опасной близости от того, чтобы показать свою уязвимость. — А… нить. Она… теперь исчезла? — В некотором смысле, я думаю. Она теперь скорее, — он тянется к груди, чувствуя себя нелепо, и опускает руку, — в нас. Удовлетворена. На какое-то время. — Потому что мы… — Голос Гермионы срывается, и Драко чувствует, как жёсткие подушки под ними сдвигаются. Она елозит. — Секс. Драко благодарен за темноту. Он сейчас, наверное, пылает. Это ужасно. Почему же нельзя просто… поговорить об этом? Он тянется за джином и делает ещё один глоток, на этот раз поменьше. В отличие от Финч-Флетчли, у него нет желания пить весь день напролёт. Просто нужно немного отвлечься. И, может, немного смелости. Он смотрит на размытый силуэт Гермионы, сидящей рядом с ним, и задаётся вопросом, устанавливала ли она сегодня свой таймер. Позаботилась ли о себе. Навязчивое, приводящее в бешенство чувство, прилипшее к рёбрам, подсказывает, что если она откажется о себе заботиться, то он сделает это за неё. Драко устал гадать, но вдруг она сделает то же самое и для него. Вдруг проще просто разделить бремя друг с другом. В идеальном мире это выглядело бы именно так. Драко встаёт, и внезапно оба его колена хрустят. Проведя рукой по волосам, он окидывает взглядом крошечную комнату. Смущается заранее, хотя даже не до конца сформулировал мысль. — Ты знаешь, какой сегодня день? — спрашивает он, обходя низкий столик перед диваном и становясь напротив окна. Даже не глядя на Гермиону, он чувствует на себе её взгляд и поворачивается. Кожа словно вскипает от безумия происходящего. Гермиона качает головой. — Если я правильно посчитал — в чём я совершенно не уверен, но… — думаю, что сегодня мой день рождения. Он пожалеет об этом. Отчаяние практически выплескивается из всех пор, а злосчастный поток в груди поднимается с новой силой. Она моргает. — Это правда? Драко кивает. Ему снова приходится отвернуться. Он не может смотреть на неё, пока говорит. Голубоватого предрассветного сияния недостаточно, чтобы скрыться в нём полностью. Он не может смотреть даже на собственное едва различимое отражение в стекле. — Есть кое-что, что я хотел бы получить на свой день рождения. — Он борется с желанием сжать кулаки. — Если чувствуешь, что сможешь дать мне это. — Что? — раздается её тихий вопрос. — Притвориться. Она ничего не отвечает, и Драко знает, что должен уточнить — он просто ещё не готов. Безумная решимость и слишком много джина ещё даже до пяти утра плещутся под кожей. В конце концов, он собирает все крохи мужества, которыми только обладает, и снова поворачивается к Гермионе лицом, прислоняясь спиной к окну. Он надеется, что это выглядит небрежно, а не как на самом деле — попыткой опереться хоть на что-то. — Я хочу притвориться, что… мы — это не мы. Что этой войны никогда не существовало. Что нет ни прошлого, ни ненависти, ни… ничего подобного. Ведь это должно было стать чем-то хорошим. Самым лучшим. — Его родственная душа. Он так страстно желал её, пока наконец не получил, что это даже смущает. Драко ужасно злится на самого себя за то, что не может получить желаемого. Он никогда не утверждал, что не зациклен на себе. Не эгоист. Просто немного отчаявшийся. И, видимо, немного пьяный. Он понимает, что пялился на ярко-красные ногти Гермионы, избегая и её взгляда, и её осуждения. Всё, что он сказал, — жалко. Он жалок. Отчаяние на мгновение взяло верх, но теперь Драко слишком смущён, чтобы пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы взять слова обратно. Гермиона поднимается, и он смотрит, как её пальцы с этими ногтями — зачем она накрасила ногти? — тянутся к бутылке джина. Она делает ещё один небольшой глоток и произносит: — Ты расскажешь мне больше? О связи? Если мы притворимся? Она не смеётся над ним. Она почти согласилась. — Да. Она кивает и взмахивает палочкой, закрывая дверь в комнату с мягким щелчком. — На что похоже притворство? Если бы… мы были не мы. Если бы этого… — Её взгляд скользит мимо него, к тёмной разрушенной улице по ту сторону окон. — Не было? Что-то близкое к уверенности пробуждает жизнь в венах от того, что она потворствует ему. Он больше не одинок. — Я не знаю, — признаётся он. Гермиона обходит стол. — Что бы ты сделал на свой восемнадцатый день рождения? Если бы у тебя был выбор. — Это слово отзывается в груди, как дурное заклинание. Выбор. Невероятность выбора измывалась над ним уже много лет. Драко так давно перестал даже думать о тех, которые никогда не удастся сделать. — Я… не знаю. Готовился бы к ЖАБА. Наверное, боялся, что не получу достаточно, и отец… — Он замолкает, прогоняя эти мысли. — Ждал бы, что мои друзья что-нибудь придумают. Закатят в слизеринской гостиной вечеринку на всю ночь. Гермиона снова взмахивает палочкой, и вид из окон меняется. Вместо уничтоженного бомбардой района Драко смотрит на толщу воды Чёрного озера. — Как ты… — Гарри с Роном. Долгая история. Чары на стекле пропускают в комнату глубокое зелёное и голубое свечение, погружая их в водянистый полумрак. Это хороший трюк, и ей почти удалось воссоздать атмосферу. Почти похоже на их гостиную. — Мы включили бы музыку, — продолжает Драко. Собственной палочкой он запускает граммофон в углу комнаты, мягко воспроизводя мелодии, которые любила слушать старушка, жившая некогда в этом доме. Вряд ли он выбрал бы их для своего дня рождения, но это уже что-то. Гермиона тянется за джином. — И пили бы тоже? Полагаю, у вас, слизеринцев, есть свои карты в рукаве. Драко не может сдержать смешок; он почти расслабился. — Отец Гойла владеет несколькими винокурнями. На четвёртом курсе Грег перестал таскать в сундуке книги — только выпивку. Гермиона морщит лицо. Он уже на грани очарованности, так что приходится спешно отвести взгляд. Она наверняка не может смириться с мыслью о нарушении правил и предпочтении выпивки книгам. Однако она не имеет ни малейшего представления, каково это — быть сыном Грегори Гойла — старшего. Без алкоголя было не обойтись. Она ставит бутылку джина обратно, настороженно глядя на неё. — На самом деле я никогда раньше не пила спиртного. Вино и пиво — да, но… это довольно гадко. — Не самый лучший джин. — Зато согревающий. Приятно. — Она снова смотрит на Драко. — Итак, сегодня твой день рождения. В слизеринской гостиной вечеринка в твою честь. А что дальше? С совершенно непривычными для себя смелостью, дерзостью он подхватывает заданный Гермионой лейтмотив. Они всё ещё притворяются; она всё ещё хочет. — Появляешься ты. — Я? — Ты. Ну, моя… — Родственная душа. Что ещё он мог пожелать на свой день рождения? — И ты бы понял? Из-за нити? — Я бы пошёл прямо к тебе. — Драко делает паузу. — Или запаниковал бы и посмотрел, как ты отреагируешь. Ты бы тоже её увидела. Может… может быть, мы бы потанцевали. Словно в замедленной съёмке он наблюдает, как Гермиона кивает, следит, как она делает ещё один крошечный шажок. Он тоже делает один, чуть шире. Осторожно, будто боясь её спугнуть, он дотягивается до талии Гермионы. Словно автоматически, она вскидывает руки, как будто хочет обвить ими его шею. Драко отстраняется. — Нет, — говорит он. — Не так. — И поворачивает её. Её спиной к его груди. Её задом к его паху. Рука ложится на рёбра, стоит ему прижать её к себе. Гермиона замирает, ошеломлённая на мгновение, но тут же расслабляет голову и опускает её на него. Магия в груди Драко гудит, нить распознаёт близость. — Это слизеринская вечеринка в честь моего дня рождения, помнишь? — Его голос опускается до шёпота, пока они раскачиваются. — Эта музыка не совсем передаёт настроение, но вокруг темно, шумно и многолюдно — потому что все хотят там оказаться, — так что мы в самом центре событий. И ты вот так прижимаешься ко мне, а я… У Драко не хватает воображения, чтобы осознать, как она выдыхает, прижимаясь к нему ещё сильнее. Они двигаются едва заметно, но достаточно, чтобы ему пришлось схватить её за бедро свободной рукой. Такое чувство, что он никогда не был к ней так близок, хотя технически у них был секс. Но теперь… Теперь он благодарен за темноту. В сиянии морских глубин из зачарованного окна Драко может притворяться и не сталкиваться с мириадами недопониманий между ними в реальном мире. Бёдра Гермионы двигаются просто фантастически. Неясно, умеет ли она танцевать, или просто он изголодался по физическому контакту, но член под брюками уже напрягся, и Драко совершенно не стыдится того, как его пах трётся о её задницу. В какой-то момент ему кажется, что он воображает её едва произнесённые слова. Они такие тихие, что шёпот загоняет их дальше в темноту комнаты. Драко улавливает их только потому, что голова Гермионы всё ещё покоится на его плече, почти безвольная, наклонённая так, что ему открывается её бледная шея. Он наблюдает за движением её рта. — Мне нравится притворяться, — говорит она, как будто это худшее, в чём она когда-либо признавалась. И добавляет ещё тише: — Я так устала. — Сопротивление узам… требует больших усилий, чем того стоит. Тусклое зелёное свечение волнами танцует на её лице. Он разглядывает его, а её глаза трепещут. — Почему? Как? Хватка на её талии усиливается; его пальцы опускаются вдоль бедра, вдавливаясь в мягкую плоть. Эти короткие шорты для сна, которые она надела, — лучшее проклятие его существования. Прежде чем его разум зайдёт слишком слишком далеко, а тело окончательно сгорит от остроты соприкосновений, Драко разворачивает Гермиону и находит её глаза. — Я мог бы показать тебе, — говорит он. — Мы можем притворяться и дальше. И я расскажу тебе. Она сглатывает. Кивает. Они оба могут что-то получить взамен. Продолжая покачиваться, он подталкивает их обратно к дивану, останавливаясь только тогда, когда её икры упираются в него. — Нить сейчас успокоилась, я думаю. Это предназначено для того, чтобы показать нам друг друга, сблизить нас. Просто… наша магия, разделённая и усиленная. — Почему она бездействует? Он знает, что она знает. Гермиона тоже видела, как нить исчезла, пока они занимались сексом. Этот… очень нехороший секс, который Драко хочет исправить. Ему нужно доказать несколько вещей: свою магию, свою гордость. — Ты присядешь для меня? — Он не уверен, почему говорит именно так, но вблизи заметно, как её глаза на долю секунды расширяются, прежде чем она садится без протеста. Драко опускается коленями на пол. В последний раз, когда они находились в подобном положении, их роли были обратными. Гермиона перевязывала ему ногу, а он отчаянно пытался вспомнить все известные ему статистические данные по квиддичу, чтобы сохранить рассудок. — Мне кажется, она перестала тянуть, потому что мы её удовлетворили. На некоторое время. Мы ведь ближе, чем раньше? Даже если бы было иначе — всё может быть намного лучше. Лучшим. Мы должны быть друг для друга лучшими. Гермиона прищуривается, задумываясь, и все её мысли отражаются на лице. — Нить имеет своё воплощение. Она показывает нам друг друга. И заставляет нас хотеть… — Она замолкает, стоит Драко покачать головой. — Нет. Нет. Она не заставляет нас ничего делать. Она показывает. Желает. Но что мы выбираем… всё зависит от нас. Я мог бы уйти. Мог бы оставить тебя в лесу. Или в том коттедже. Да, было бы тяжело, но это не остановило бы меня. — Он не знает, как объяснить, что магии его семьи, даже если она связывала его с кем-то, кого он ненавидел всю жизнь, оказалось достаточно, чтобы вернуть его, удержать рядом. Он прикасается рукой к груди и почти представляет, как его рёбра сдвигаются, переворачивая внутренности, будто что-то внутри живёт отдельно от него. — Когда мы выбираем друг друга. — Он наблюдает, как рука Гермионы тоже опускается к груди. — Её задачи выполнены, поэтому она бездействует. Узы всего лишь сподвигают нас; это просто наша собственная магия, сконцентрированная… и воплощённая. А когда она удовлетворена, то спокойна. Гермиона сначала ничего не говорит, просто наблюдает за Драко, прижимая ладонь к груди. Затем она наклоняется вперёд, так близко, что её кудри касаются его плеча, протягивает руку мимо него, берёт бутылку джина и делает новый глоток. Затем она передаёт её Драко, и тот принимает её. — Это звучит… щедро, — наконец произносит она. Драко пялился на её колени, застряв в неловком положении, в которое сам себя поставил. Он и хочет, и не хочет, чтобы Гермиона надевала в постель что-то более закрытое, чем эти микро-шорты. Они ужасно отвлекают. — В смысле? — Твои предки придавали такое большое значение возможности выбирать. Это очень… современно с их стороны. И бескорыстно. Что, по твоим собственным словам, не в духе Малфоев. — Самый молодой из влюблённых, он… сильнее всего повлиял на магию душ. Он отличался от отца и деда. Не знаю, почему это имело для него значение, но он сделал именно то, что сделал. И вот мы здесь. — А твои родители? — Выбрали. И продолжали выбирать. Это было… тяжело какое-то время, когда отец сидел в Азкабане. Думаю, тогда мама боролась со своим выбором. И продолжает делать это с тех пор, как вновь началась война. Вопросительное выражение лица Гермионы и, вероятно, джин толкают Драко на большие откровения, чем в любой другой ситуации. — Я, конечно, не знаю наверняка, но предполагаю, что их нить вернулась на какое-то время. Что… означает не самый приятный расклад. В отличие от нас, они и правда крепко связаны. Они бы даже не почувствовали ничего тут, — он прижимает пальцы к рубашке, комкая её, — после полного соединения. — А что из себя представляет… законченная связь? Драко не упускает из виду нерешительность, маленькую запинку в её вопросе. Словно она сомневается, хочет ли узнавать, или и вовсе хочет узнать как можно больше. Когда-то давно, всего месяц или около того назад, у него не было ни малейшего желания ничего ей объяснять. Смущение и отвращение оседали ядом в желудке при одной только мысли об этом. Теперь вместо яда Драко ощущает тёплый и лёгкий поток, согревающий его так же сильно, как алкоголь. — Она… плотская по своей природе. И такая же древняя, как сама магия. Грейнджер широко распахивает глаза. — Так что, мы уже… Драко качает головой и чувствует совершенно иного рода смущение. Не от того, что застрял с ней, а от того, что был недостаточно хорош. — Нам обоим придётся когда-то. — Он покашливает, ловя себя на том, что снова смотрит на её колени, потому что сейчас это всяко лучше, чем бездонные карие глаза. — Закончить. — Его лицо пылает. — И думаю… на нас при этом не должно быть никакой одежды. И что-то насчёт прикосновения грудь к груди — ну, технически, сердца к сердцу. Все эти условия завершения крайне архаичны. Мои родители никогда не откровенничали в конкретных деталях, если ты понимаешь, о чём я. Гермиона ничего не говорит, и Драко в конце концов поднимает глаза, только чтобы обнаружить, что она раскраснелась совсем как и он, румянец багровеет от подбородка до самых щёк. В её глазах виднеется что-то напряжённое, что напоминает ему о ком-то, кто изо всех сил старается не выглядеть удивлённым — или возбуждённым. — Когда мы это сделали, — говорит он и наклоняется чуть вперёд, так что её колени теперь упираются ему в грудь. Горло как будто слиплось, забилось, и всё, что хотелось произнести, вдруг превратилось в гниющую массу на кончике языка. — Могло быть лучше… мы… я… — Приходится сглотнуть и начать снова: — В палатке. В тот первый раз, сами по себе. Ты… — Драко замолкает. Превозмогает себя. Ему восемнадцать чёртовых лет, и он разговаривает с человеком, который должен быть для него всем. Он способен говорить о грёбаном оргазме. Огонь в венах может быть вызван смущением, разочарованием или джином. Уверенности ноль. — Когда мы были в палатке, ты кончила. Да? — Он и так знает ответ, потому что невозможно выбросить те звуки из головы. Гермиона издаёт самый ужасный (чудесный) писк, сдавленный вздох, который вырывается из её легких от неожиданности. Она моргает три раза, и только тогда кивает. — Тогда покажи мне, как ты это делаешь. Как тебе нравится. И я смогу… в следующий раз. — Драко… — Это совсем не похоже на протест. Если закрыть глаза, то это может даже прозвучать как стон. — Мы всё ещё можем притвориться. Если хочешь. — Только тогда он понимает, что его пальцы обвились вокруг её икр. Он скользит ими вверх, вниз, скользит по бёдрам с большими уверенностью и смелостью, чем когда-либо. Возможно, именно этот физический контакт разжёг в нём огонь. Гермиона дрожит от его прикосновений, и ничто не может сравниться с этим. Драко следит за своими руками, пока они не останавливаются у тонкой кромки её пижамных шорт. Затем он смотрит вверх: выше шорт, выше майки, — задерживается на её груди, на открытом декольте и движется дальше, к глазам. Грейнджер извивается, и это заставляет Драко чувствовать себя уверенным и немного опьянённым. Из всего, что он когда-либо говорил ей, думал сказать или поклялся никогда не говорить, следующее слово — это то, что ей нужно услышать сильнее всего. — Пожалуйста? — просит он, и ему даже не нужно притворяться искренним. Она выдерживает взгляд Драко, распаляя его ещё сильнее. Вокруг витают пары спиртного, и где-то в уголке сознания всплывает вопрос, не вспыхнет ли из-за него весь дом. Гермиона раздвигает ноги. Этого достаточно, чтобы Драко наклонился вперёд, внезапно получив пространство. Но он едва успевает это сделать, как Гермиона пододвигается бёдрами к краю дивана и откидывается назад, обмякая. Так Драко обнаруживает себя стоящим на коленях между ног Гермионы Грейнджер, в нескольких дюймах от её влагалища; наблюдающим наверняка остекленевшими от похоти глазами, как её рука отнимается от груди и опускается вниз, останавливаясь на поясе пижамных шорт. Пальцы Драко впиваются в её бёдра, возможно, излишне сильно, но он держится изо всех сил. Фланелевые штаны, которые одолжил ему Долгопупс, никак не помогают сдержать растущую эрекцию. Член горячий, и тяжёлый, и упирается в край дивана. Требуется изрядная сила воли, чтобы не двинуть бёдрами в поисках трения. Гермиона запускает пальцы под пояс, и Драко кажется, что он грезит наяву. Несколько недель подряд он жаждал это увидеть, и вот наконец это произошло, а он смотрит из первого ряда. Поскольку он всегда был эгоистом, то хочет большего. Он поднимает глаза и обнаруживает, что Гермиона наблюдает за ним, поджав губы. Румянец на её щеках расплылся по шее и окрасил грудь, поднимающуюся и опускающуюся в затруднённом дыхании. Сегодня день его рождения. Они притворяются. Драко тоже может притвориться смелым, если захочет. Он может притвориться, что и у него есть немного той гриффиндорской смелости, которой наполнена Грейнджер. — Вряд ли это будет поучительно, если я не смогу увидеть свой урок, не думаешь? Её грудь вздымается, дыхание застревает. Затем она качает головой. Руки Драко двигаются быстрее, чем он полностью осознаёт свои собственные желания. Вверх по бёдрам, по бокам, прямо под резинку шорт и трусов под ними. — Так что я просто… — подсказывает он, разрываясь между наблюдением за формой её руки под шортами, её крошечным, почти незаметным движением, и лицом Гермионы, ищущим ответа. Когда он поднимает глаза, она медленно, но безошибочно кивает. Еще лучше — она приподнимает бёдра над диваном, пускай всего на дюйм, но это разрешение почти убивает. Драко не думает, просто откидывается назад и стягивает с неё ткань, через колени и к лодыжкам, где Грейнджер сама помогает ему. — Вот чёрт, — выдыхает он, наконец-то видя её обнажённой перед собой. Словно повинуясь инстинкту, она тут же пытается сомкнуть ноги, но они только прижимаются к обеим сторонам его туловища. В ответ Драко снова подхватывает её руками под колени и подтягивает ещё ближе к краю дивана. Гермиона стонет, и он смотрит, как она сжимает ладонь, зажмуривая глаза. Она тяжело дышит, прекрасная и раскрасневшаяся. Когда она подтягивается к краю дивана и раскрывается для него, как в его самых похотливых, восхитительных фантазиях, Драко садится на пятки и оказывается практически на одном уровне с её влагалищем. Гермиона дышит медленно, почти перестав двигать рукой, просто прижимая её к себе. Ладонь теряется в копне жёстких волосков, а пальцы скрывают большую часть вида от его взгляда. Но эти пальцы мокрые. Как и внутренняя сторона её бедер. И если сейчас Гермиона слишком смущена, чтобы чему-то его научить, то Драко с удовольствием научится сам. Он скользит рукой вверх по её ноге, наблюдая, как Гермиона подёргивает пальцами. Он поднимается достаточно высоко, чтобы скользнуть средним пальцем по влаге на её бедре. Гермиона распахивает глаза, но Драко тут же отстраняется, поднимая руку перед собой и рассматривая, как она блестит. В тусклом сине-зелёном свете, проникающем через водную гладь окна, Драко следит за лицом Гермионы, когда подносит руку ко рту и всасывает средний палец. Остро. Опьяняюще. Лучше, чем джин. Она судорожно втягивает воздух. — Покажи мне, — говорит Драко. — Ты можешь. Он знает, что она может. Потому что они сейчас в тихом, относительно безопасном месте и притворяются. Всё это нереально, и не существует никаких иных последствий, кроме знания. Драко хочет знать, какие прикосновения заставляют её задыхаться. Увлекают её. Вынуждают зажмуриваться. Он уже научился кое-чему, что помогает ему мгновенно установить зрительный контакт. — Я… мне нравится, ну, давление. У меня не большие руки, так что я не… у меня не получается достать… э-м, глубоко внутрь, но… Драко совершенно зачарованно следит, как Гермиона проводит пальцами по влагалищу и опускает ладонь на клитор. И поводит бёдрами. Драко наклоняется ближе. — Хорошо. — Выдыхает он. — Что ещё? Её бедра вздрагивают от удовольствия, из горла вырывается тихий стон. — Это меня… заводит, так что хорошо для… ну, прелюдии, но когда нужно… — А прямо сейчас тебе нужно… Хриплое, порывистое согласие: — Да. — Покажи мне. Она приподнимает пальцы, и это благословение, потому что теперь Драко может видеть больше, наблюдая с прекрасного ракурса, как два её пальца начинают кружить по клитору. — Тебе нравится так быстро? — Он мгновенно забывает про вопрос и отпускает руки блуждать по её бедрам, пытаясь запомнить каждый дюйм кожи, пока есть шанс. — Иногда сначала медленно. Но не сейчас… — Она втягивает воздух, откидывая голову на спинку дивана. — В таком направлении? Гермиона поднимает голову, широко раскрытые, пьяные похотью глаза изучают Драко, как будто он только что задал невозможный вопрос. Он многозначительно переводит взгляд на её пальцы. Горло подрагивает, когда она сглатывает. Затем кивает. — Да. Лучше против часовой стрелки. Так… я чувствительнее, наверное, ниже на… — она замолкает, как будто не может заставить себя закончить свою мысль. Он знает, что это безумно странно, но в то же время ужасно горячо. Он наблюдает за её пальцами, отчаянно желая прикоснуться губами к тому же месту и точно так же двигать языком. Смог бы он возбудить её одним нажатием своего рта и движением языка. Он почти спрашивает, может ли сам попробовать, но её задыхающийся вдруг голос замолкает. — Так нечестно. — Он почти скучал по этому. Его глаза встречаются с её собственными во вспышке беспокойства. — Что не так? — Я тоже хочу учиться. Украденный одним-единственным заявлением воздух вырывается из лёгких. Гермиона Грейнджер хочет учиться. Конечно, хочет. Гермиона Грейнджер хочет узнать, что его заводит. Для него всё происходит не более чем в пяти дюймах от лица, но Драко понимает, что видит она, и вряд ли может притворяться скромным. Не тогда, когда она раскрывается перед ним и ласкает себя, словно сошедшая с картины эпохи Возрождения, привнося мельчайшие штрихи красоты в этот мрачный мир. Он не теряет времени даром. Потому что он хочет показать ей. Потому что тоже хочет кончить. Он приподнимается на колени, всё так же оставаясь примостившимся между её ног, и ткань его штанов почти касается костяшек её пальцев. Какая дразнящая близость. Без лишних слов он стягивает штаны и бельё, сдерживая гротескно довольный звук, когда его член дотрагивается до внутренней стороны её бедра, оставляя за собой новый влажный след. Когда он поднимает взгляд, её глаза прикованы к члену. — Вот так, — говорит он, сжимая в кулак свою длину. — Не слишком туго, достаточно, чтобы скользить вверх и вниз, и… Веки Гермионы трепещут, и она издаёт тончайший стон с плотно сжатым ртом. Она ёрзает, вытягивается, извивается, как будто не может сдержаться. — Тебе нравится? — спрашивает он, неуверенный, имеет ли в виду то, как она ласкает себя, то, как это делает он, как комментирует свои действия, или какое-то более сложное сочетание всего разом. Гермиона кивает, закрывая глаза, и откидывает голову под неудобным углом к спинке дивана. Драко двигает рукой всё быстрее. Он хочет оказаться наравне с ней, и это не займёт много времени. Он уже тяжело дышит, чувствуя, что краснеет. Вид её пальцев, кружащих вокруг клитора, заставляет его мчаться к разрядке в почти нереальном темпе. — Ты близка? Дай мне посмотреть, как будешь выглядеть, когда кончишь. Её свободная рука взлетает вверх, хватаясь за спинку дивана над головой, а спина выгибается дугой. Она выглядит так, будто у неё лопнет мышца на шее, если она не кончит как можно скорее, но Гермиона просто кивает, хныкая в знак согласия. Драко проводит ладонью по головке члена, собирая влагу, и звёзды оживают в его глазах. Гермиона делает глубокий вдох, открывает глаза, и на мгновение кажется, что нить вернулась от зрительного контакта, полыхая между их взглядами. Её слова доносятся порывистым шёпотом, но достигают его ушей. — Ты первый. — Чёрт. Он кончает прямо на неё, совершенно не готовый к приливу раскалённого добела удовольствия, которое её власть оказывает на его разум. Мгновение спустя её бёдра приподнимаются над диваном, и забрызганная спермой рука, наконец, замирает, пока тело дрожит, извиваясь на подушках. Гермиона тяжело дышит и раскраснелась — самая красивая вещь, которую он видел за всю свою жизнь. Драко ничего не может с собой поделать. Он ослабляет хватку на члене и протягивает руку, как раз в тот момент, когда незнакомое тепло и нежность проникают в его позвоночник. Он проводит пальцами по костяшкам её пальцев, двигаясь вверх к ладони, а затем обратно, к пальцам, размазывая свою сперму. Когда её рука смещается, безвольно опускаясь на ногу, Драко скользит рукой вниз к её расплавленному влагалищу. Гермиона на мгновение вздрагивает от прикосновения, но тут же смягчается в его объятиях, томные бёдра приветствуют его, когда он рисует её своими губами. Драко откидывается на спинку стула. Он и раньше ошибался. Теперь она — идеальная картина в этом ужасном пейзаже.
