Глава двадцать первая
19 августа 2022 г., 13:00
Джордж
Вот и дошутился. Джордж осознает это, когда открывает глаза в полнейшей темноте. Сначала он не уверен, в недостатке ли света дело или в слепоте. Вышла бы отличная шутка, правда, немного нездоровая. Сначала ухо. Потом Фред. Рука. Что такое зрение в сравнении с этим? Но, насколько он может судить, только темнота в подземелье и мешает видеть. В конце концов его глаза разбирают очертания, тонкие различия оттенков чёрного: от чёрного-пречёрного до просто чёрного и почти-не-совсем-чёрного. Ничто из этого не так темно, как перуанский порошок мгновенной тьмы: к этому сравнению Джордж постоянно возвращается всякий раз, когда сердце сжимается от беспокойства о том, не мерещится ли ему слепота. Или лучше сказать не-слепота. Сейчас он уже мало в чём уверен. Первое: он где-то в подземелье. Мрачном, сыром и грязном. Это единая большая комната, насколько он может разглядеть (а он не может, ха!), и всех их бросили сюда вместе в том же состоянии, в каком и захватили Пожиратели Смерти. Второе: «они» состоят из него самого, Невилла, Кингсли, Гермионы, нескольких незнакомцев, знакомиться с которыми у Джорджа нет сил, и Падмы. Он отдал бы свою вторую руку, прожил бы оставшуюся жизнь бесполезным обрубком, если бы только смог удержать Падму подальше от этого места. Где бы оно ни находилось. Здесь пахнет смертью. Он хотел уберечь её от такого. Однако у него едва ли был шанс в том сражении, в той битве с одной рукой и проблемами с равновесием, о которых он тактично решил умолчать. Когда отталкивающий сглаз буквально сбил его с ног, Джордж умолял Падму оставить его и спасаться самой. Не пытаться спасать его. Не пытаться защищать его. Она не послушалась. Теперь он тянется к ней в темноте, совсем не так, как они привыкли тянуться друг к другу раньше. Трудно представить, что ситуация в том убежище была лучшим, что они сумели заполучить, но это отвратительное, зловонное подземелье воспринимается как худшее. Плевать. Он крепко прижимает Падму к груди, и они стискивают друг друга в объятиях, прижимаясь к твёрдой каменной стене на твёрдом каменном полу. Как и всегда, он притворяется, что не слышит её плача. Она поступает точно так же. Третья вещь, которую он знает — которую узнаёт, пока время течёт, словно запруженная илистая река, — никого из них ещё не убили. Возможно, даже не опознали. Как будто их бросили в подземелье и забыли. Если попытаться угадать, их наверняка оставили одних на несколько дней, как вдруг луч света прорезает тьму ярким лезвием. Падма поднимает голову с плеча Джорджа. Он не хочет знать, что их ждёт; страх съел все жалкие остатки храбрости. Он устал. Он калека. У него хватает сил только на то, чтобы рассмотреть лицо Падмы в крошечной полоске света, рассекающей комнату. Девушка выглядит испуганной, когда забирают Невилла. Она цепляется за плечи Джорджа, и он из последних сил пытается не вздрогнуть, когда дверь снова захлопывается, погружая их во тьму. Он прижимается губами к виску Падмы, или, по крайней мере, к тому месту, где, по его мнению, находится её висок. Мир становится стократ темнее после исчезновения света. — Я думаю, мы в поместье Малфоев. Голос Гермионы режет по живому, как и свет мгновениями раньше. Звучит почти уверенно, но безразлично. Они почти не разговаривали после первых безумных часов, которые прошли в попытках понять, что произошло, где они и с кем. Падма бормочет прямо в ткань рубашки Джорджа: — Почему ты так думаешь? — Я уже была здесь. Тишина почти так же всеобъемлюща, как и темнота. — Это всё Малфой… — начинает Джордж, но Гермиона перебивает его: — Нет. Он бы не стал. — Она недостаточно уверена и колеблется, чтобы убедить Джорджа. Он не сдерживает смешка. — Хорошая мысль, Миона. Уморительно. Падма крепче стискивает его бока. — Как твоя рука? — спрашивает она, не отрываясь от плеча Джорджа. Они только и делали, что жались друг к другу, всё время, проведённое в неизвестности и темноте. Гермиона не отвечает — во всяком случае, несколько секунд ощущаются слишком долгими. Их достаточно, чтобы понять, что ей хуже, чем она готова признать. Она всегда такая. Как им вообще повезло, что она на их стороне? Пожиратели Смерти облажались, списав маглорождённых со счетов. Она лучше них всех. В миллион раз. — Плохо, — наконец говорит она, и её признание заставляет Джорджа волноваться. — Заражение? — спрашивает Падма. — Думаю, да. Я ничего не вижу. Но чувствую любую мелочь. И жар тоже. — Сколько там было пальцев? — Такое чувство, что Джордж должен это помнить, но в последнее время разум творит с ним странные вещи. Скачет вперёд-назад, теряется в воспоминаниях, забывая о настоящем. Он знает, что у неё не хватает пальцев, но не может вспомнить, каких именно и сколько. — Три. — Её голос снова окреп, как будто она отказывается потакать слабости. Как будто её физический недостаток — гораздо более преодолимая вещь, чем вопрос о Малфое. — Безымянный, средний и указательный. На ведущей руке, которой я держу палочку, — вот что плохо. — Просто… постарайся сохранить их в чистоте, — говорит Падма. Совет бесполезный. В подземелье, воняющем испражнениями, нет ни пятнышка чистоты. Все они по очереди справляют нужду в углу, как можно дальше от того места, где ютятся, надеясь, что тот, кто принесёт им еду, почувствует отвращение и очистит камеру. Это пытка — одна из многих, которым они подвергаются. Сенсорная депривация, грязь, неизвестность, страх. Пожиратели Смерти ещё не убили их, по какой бы то ни было причине. Но это не значит, что они не страдают. Когда Джордж прижимает Падму к себе, то погружается в почти счастливые воспоминания, которые они создали в том маленьком убежище, находя утешение в объятиях друг друга. Она знает боль потери своей второй половины, она видит его сломленным и не пытается притворяться, что это не так. Он цепляется за это надломленное недоутешение.
