Глава двадцать восьмая
21 сентября 2022 г., 21:08
Гермиона
Когда Падма так и не возвращается, Гермиона понимает, насколько всё плохо. Не то чтобы раньше было иначе. Ещё как было; если уж на то пошло — сколько она себя помнит. Гермиона не знает, куда уводят её друзей или что с ними делают, но вряд ли это что-то приятное. Какая бы надежда у неё ни осталась — а она уже держится на последнем издыхании, — она связана с людьми, которые ей небезразличны. С Невиллом, Падмой, Джорджем и Кингсли. С Джастином и Роном тоже, где бы они ни были. Гермиона рада, что их здесь нет. Как и Драко. Иногда она просыпается от кошмаров, в которых именно он правит бал. Где он знает, что Кингсли находится под Империусом, и намеренно ведёт всех в ловушку. Где он позволяет Пожирателям забрать её. Где та неловкая попытка её утешить в тесном туалете миссис Фигг оказывается всего лишь усыплением бдительности, пока он беззастенчиво лжёт. Но потом Гермиона вспоминает выражение лица Драко: даже когда его кожа покрылась волдырями, запузырилась, он тянулся к ней, пока Яксли не разлучил их. Он пытался — даже будучи поражённым отвратительным проклятием — добраться до неё. Первые несколько дней своего плена она живёт надеждой, что, возможно, Рон, Джастин и Драко совершат чудо и спасут всех. Когда Невилл с Падмой не возвращаются, эта хрупкая надежда тает. Поскольку Кингсли всё ещё страдает от затянувшегося Империуса, который с него так и не сняли, но который постепенно рассасывается самостоятельно, на его помощь рассчитывать не приходится. Он не в себе Как и Гермиона, несмотря на все попытки сопротивляться. В некотором смысле темнота — это благословение. Не приходится смотреть на руку, чтобы понять, что началось заражение. Гермиона чувствует это по огненным шипам, пронзающим ладонь, по тому, как голова тяжелеет, как будто она движется под водой всякий раз, когда возникает необходимость повернуться. По тому, как она чувствует одновременно и жар, и холод, сотрясающие её непрерывно, друг за другом. Наверное, у неё сепсис, и выбор стоит между тем, чтобы умереть вот так или попытаться выбраться, хотя она едва ли может стоять не шатаясь. Неизвестно, прошли ли часы, дни или недели; такое чувство, что целые жизни ускользают с каждым дезориентированным морганием. Без одной руки у Джорджа и с отсутствующими кончиками пальцев Гермионы им не достаёт ещё нескольких конечностей, чтобы попытаться сбежать, но девушка убеждает его попробовать, как только становится ясно, что Падма не вернётся. Без палочек и помощи извне у них есть только руки, кулаки и ноги, в любом количестве и любых комбинациях, коих осталось не так уж и много. Нужна волшебная палочка. Гермиона скопила достаточно сдерживаемой ярости, горя и решимости, чтобы знать, что они выплеснутся наружу, как только палочка окажется в её распоряжении. Пусть невероятно строптивая, пусть с нерабочей ведущей рукой — Гермиона знает, что способна сделать это. Хватает одной неудачной попытки вцепиться в того, кто принёс им еду, чтобы их просторное подземелье превратилось в гораздо более серьёзное подобие тюрьмы. Джорджа забирают, а потом делят пространство на части, запихивая Гермиону в тёмную тесную камеру в одиночестве. Не остаётся иного выбора, кроме как предполагать худшее. У неё нет ни волшебной палочки, ни возможности установить таймер, чтобы умерить горе и гнев, и, когда последняя надежда иссякает, Гермиона становится воплощением ярости. Она продолжает царапаться, бросаться на тюремщиков всякий раз, когда ей приносят объедки. Гермиона бесповоротно одичала и прекрасно это осознаёт. Рука пульсирует, пылающая, опухшая и раздражённая. В какой-то момент (заражение и изоляция размывают детали) на неё накладывают сдерживающие чары, когда замечают, что пленница неподвижна и почти не реагирует ни на что, когда она оказывается в бреду настолько сильном, что на краткий, самый восхитительный миг кажется, что кто-то пришёл, чтобы спасти её. Но нет, ей просто останавливают распространение инфекции ровно настолько, чтобы продлить жизнь до судного дня. Однако это не стирает боль, не устраняет ту заразу, которая уже успела разрастись. Всё, что находится ниже правого запястья, горит. Гермиона — воплощение ярости и воплощение огня, и у неё есть только воображение, чтобы составить ей компанию. Разум беснуется в фильме, проигрываемом во тьме, забрызганном ненастоящими красками и выдуманным сценарием. Раз за разом он мысленно возвращается к Драко в волнении и беспокойстве. Тогда он выглядел плохо. Гермиону преследуют кошмары: видения его кожи, сползающей с костей, где Рон и Джастин в ужасе наблюдают за происходящим. Она цепляется за это чувство в груди, за тугую спираль вокруг сердца, которая кажется проводником, словно громоотвод, только и ждущий молнии. Которая кажется слишком живой, чтобы Драко оказался мёртв. Гермиона размышляет о возможных проклятиях, которые могли бы сотворить подобное. Они не особенно сложны, как и их контрзаклинания. Но они краткосрочные. А время здесь течёт странно. Её кормят нерегулярно. Вокруг царит темнота, и нет способа узнать, как долго продлится эта изоляция. Гермиона знает только, что когда кто-то наконец приносит ей еду, то он использует новый вход. Дверь постоянно перемещают. Гермиона слепа, но встаёт возле неё, когда та закрывается, готовая наброситься на своих тюремщиков. Только в следующий раз открывается дверь напротив, и кусок хлеба скользит по полу быстрее, чем Гермиона успевает пошевелиться. Она слишком слаба и слишком медлительна. Если бы только она могла видеть. Хотя бы немножко, чтобы хватило понять, с какой стороны к ней придут. Это пытка, какая-то жестокая игра в попытке дезориентировать её, какую бы магию на ней ни использовали. Затяжная инфекция в крови и сама по себе успешно справляется с этой задачей. Применять магию, чтобы лишить её разума окончательно, просто бесчеловечно. Гермиона полна решимости бороться до тех пор, пока не упадёт замертво от заражения. Или голода. Или безнадёжности. Она подтягивает колени к груди, обхватывая их левой рукой. Правая осторожно лежит поверх и продолжает нестерпимо болеть. Однако у Гермионы сейчас не слишком большой выбор. На неё наваливается усталость. Непонятно, день сейчас или ночь, а Гермиона продолжает спать урывками, которые и близко не дают даже подобия бодрости. Может быть середина дня, но она никогда не узнает об этом. Гермиона надеется только, что дверь появится возле неё, когда придут в следующий раз. Порядок кажется случайным, и потому его невозможно предугадать, но если она правильно сориентировалась, то эту конкретную стену в последнее время не использовали. Лучшего предположения у неё нет. Поэтому Гермиона ждёт. Держась за руку, обхватывая колени, ломая голову над любым планом, любым шансом, чем угодно, что можно сделать, чтобы спасти себя и друзей. Она безнадёжно размышляет о беспалочковой магии, по большей части ругая себя за то, что не потратила больше времени на овладение ею, как вдруг свет ослепляет её. Голова ударяется о стену, когда Гермиона дёргается назад. Глаза горят — она накрывает их рукой. Это что-то новое, очередная изощрённая пытка. Гермиона гадает, во что играют Пожиратели Смерти, пока трёт глаза, пытаясь избавиться от светлого пятна на внутренней стороне век. Она осторожно приоткрывает их снова. Это не просто свет. Это очень особенный свет. Серебряный. Вырывающийся из её груди. Гермиона почти рыдает, сдавленный стон застревает в глубине горла, когда она тянется к нити. Всё такая же неосязаемая, как и прежде, — рука проходит насквозь. Серебристая, колышущаяся и исчезающая под призрачным контуром двери, нить теперь блестит прямо перед глазами. Но не слишком ли это большая надежда? Нить означает предельную близость, совсем короткое расстояние. В подземелье или где-то недалеко. Есть только два реальных варианта. Первый заключается в том, что Драко поймали, и теперь они вместе в плену. Второй — он здесь, чтобы помочь им. Как? Гермиона не знает. Но, боги, она надеется. Вновь обретя возможность видеть, Гермиона поворачивается, становясь напротив места, где обрывается нить, скрываясь под невидимой дверью. Мир вращается. Желудок скручивает. Всё это время, сколько бы дней ни прошло, Гермиона только и делала, что ждала. И будет ждать столько, сколько потребуется, пока эта дверь не откроется и не покажет, что скрывается по ту сторону. Однако в этот раз у Гермионы есть свет. Она сможет увидеть. И как только ей выдастся шанс, она не упустит своего. Она заполучит палочку, даже если это будет последнее, что она сделает. Что вполне может оказаться правдой. Сердце колотится, Гермиона уже не способна отличить адреналин от магии. Хлоп. Хлоп. Хлоп. В конце концов, ждать долго не приходится. Замок на двери щёлкает, и она распахивается. Девушка делает выпад, врезается в тело похитителя, колотит и царапается, поваливая вошедшего на землю. Тот не сопротивляется — он вообще не реагирует. Просто безвольно лежит на полу под Гермионой с устрашающе безмятежным выражением лица, освещённым серебристым сиянием. Она отползает и смотрит вверх, впервые за несколько недель следуя взглядом за серебром уз. Драко Малфой стоит у двери в её камеру с поднятой палочкой, покрытый кровью с головы до ног. Кровь запятнала волосы, стекает прямо по брови, скапливается под подбородком, расцветает яркими пятнами на рубашке, пропитывает брюки, окропляет ботинки. Драко оглушает похитителя и прерывисто выдыхает: — Забери его палочку. — Ты… — хрипит Гермиона слабым и надтреснутым голосом, из-за того что не говорила с тех пор, как её отлучили от друзей. Он весь в крови. — Это… не моя. Не моя. — Похоже, он собирается жестом указать на пятна, забрызгавшие тело, но взгляд цепляется за нить. Как и у Гермионы. Она так давно её не видела, что почти забыла, каково это — по-настоящему видеть магию. Магию, которую она никак не может отрицать. Магию, на которую у неё нет сил. Она так устала. Гермиона следует за серебряной нитью, пока не утыкается в грудь Драко. Он выглядит лучше, чем за всё время, проведённое вместе. Вес ещё далёк от довоенного, собранность тоже, но это всё равно значительно лучше, чем в их последнюю встречу. Даже несмотря на кровь. Гермиона продолжает сидеть на земле, скорчившись рядом с оглушённым егерем, прижимая больную руку к груди. Голова горячая и тяжёлая, мир как в тумане. Как поприветствовать его? Кто бы знал. Она решает сосредоточиться на том, что действительно знает или должна знать. — Егеря? Сивый? Я слышала, как он… Непривычно резко Драко качает головой. — Нет. — Нет что? Они ушли или?.. Он снова качает головой, серебро танцует тенями на его лице. Гермионе приходит в голову, что они до сих пор находятся в полной темноте; нить — единственный источник света вокруг них и между ними. Света, который могут видеть только они. — До того как я нашёл тебя. Сивый, он… и Добби… Вот как… — Он снова слабо указывает на кровь. На этот раз Гермиона замечает, как дрожат его руки. Она поднимается на ноги. Выпустив весь адреналин, тело стало вялым и неустойчивым, мышцы кажутся атрофированными от неподвижности. Даже выпрямить позвоночник требует невыразимого усердия. Ноги напрягаются и стонут во внутреннем протесте, когда она приближается к Драко и протягивает руку. — Это правда ты? — спрашивает Гермиона. Потому что не уверена. Ей уже снился этот сон раньше. Драко не отвечает — в этом нет необходимости. Достаточно одной секунды телесного контакта, чтобы магия, перетекающая из её пальцев в его предплечье, превратилась в неукротимый поток. Драко притягивает её к своей груди. Не прошло и минуты, с тех пор как дверь в камеру распахнулась, а уже возникло ощущение, будто прошла целая жизнь или даже несколько. Гермиона чувствует, как Драко сглатывает, не решаясь заговорить, прижимает её голову к шее, впиваясь пальцами. От неё наверняка воняет, удивительно, что он ни словом её не упрекает. — Добби перенёс меня сюда, — говорит он еле слышно. — Мы столкнулись с Сивым. Он следил за входом в подземелья. И… мы… — Драко замолкает, отстраняясь и не сводя глаз с крови, которая теперь размазана по всему телу Гермионы. Он морщится. — Тут и… Добби. И Сивого. Если бы у Гермионы в желудке была настоящая еда, вся она тут же оказалась бы на полу. Если бы — но живот просто мутит, в горле встаёт ком, и не более. Тошнота крепнет, но ничего не происходит. — А ты? Сивый?.. Драко кивает, и Гермиона повторяет снова, уже внятнее: — Ты сразился с Фенриром Сивым? В ответе слышится напряжение. — Похоже, ты не слишком впечатлена. — Впечатлена. Просто это… — Она задыхается. Хочется сказать «облегчение», но такая резкая смена обстоятельств настолько поразительна и ошеломляюща, что Гермиона обнаруживает в себе невозможность стоять самостоятельно. Она слаба. Драко не заставляет её продолжать. Его голос окутывает её за мгновение до того, как рука находит сгиб локтя, а прикосновение наполняет тёплым сиянием, воплощением силы. — Без Добби, — начинает Драко, — нам придётся самим добираться до границ трансгрессии, чтобы уйти отсюда. Гермиона кивает, заставляя себя идти, как бы ни шатало. За последний год надежда принимала множество форм, носила множество масок и являлась многими удивительными и необычными способами. Здесь и сейчас — это серебряный свет во тьме и перспектива спасения от одиночества.
