Время сжигать | A Season For Setting Fires

Гермиона

      Называть Гермиону мёртвой не очень правильно.              Хотя и стоило бы.              Но причин всё-таки нет.              Сперва Гермиона приходит в замешательство, и только потом в сознание, вопросы всплывают в мозгу быстрее, чем понимание, что она — это она.              Просыпается Гермиона в незнакомом месте. Спокойная, расслабленная и согретая — умиротворённая. В мягкой постели, застеленной нежнейшими простынями, которые пахнут льном и хлопком, летним бризом и бодрящей радостью свежего воздуха. Никакой смерти и страха. Никакой копоти, грязи и нечистот испражнений.              Под кожей гулко ноет знакомая боль, только более притуплённая по сравнению с тем, что было раньше. Можно даже сказать, что Гермиона ощущает себя исцелённой, цельной. Она совершенно не чувствует обрубков пальцев на правой руке, и это странное, прекрасное благословение.              В тот момент, когда глаза распахиваются, напрягаясь от маслянисто-жёлтого света, разливающегося солнечными лучами с плавающими в них пылинками, рядом появляется эльфийка.              Она тут же подносит зелье к губам. Слишком уставшая, чтобы сопротивляться или раздражаться из-за того, что ей прислуживает домашний эльф, Гермиона послушно пьёт. Зелье притупляет боль ещё сильнее. Затем ей вручают стакан воды.       Слизистая сухая, словно бумага, и отчаянно хочется смочить горло. Гермиона тянется за водой и замирает, тяжело выдыхая при виде собственной руки.       Отсутствие пальцев неудивительно. А вот то, что рука выглядит почти зажившей, — да. Сама Гермиона уже давно решила пустить всё на самотёк, но кто-то явно обработал рану. Однако ещё удивительнее, чем недостаток пальцев, ещё поразительнее, чем факт того, что Гермиона жива (хотя её последнее воспоминание — это зелёная вспышка смертельного проклятия, посланного самим Волдемортом), — разряды молний, тонкой паутиной покрывающие кожу. Нити вен кажутся чужеродными, тускло сияя серебряным и золотым блеском.              Гермиона глотает воду, пытаясь сделать слишком много вещей одновременно: убедить эльфийку, что ей не нужна помощь, смочить иссохшее горло, подняться с, возможно, самой удобной кровати на планете.              К тому времени, как ей наконец удаётся встать, стакан в руке уже пуст, но эльфийка не отходит ни на шаг, строго приказывая Гермионе отдохнуть. Вместо этого она плетётся к трюмо в другом конце комнаты. Гермионе казалось, что организм будет сопротивляться сильнее, но тело двигается поразительно легко. Удивление от собственной устойчивости быстро сменяется шоком при виде отражения в зеркале.              Капиллярная сеть молний покрывает всё, до чего достаёт взгляд. Гермиона приподнимает невесомую сорочку и понимает, что её тело — сплошная грозовая туча.              Лицо, грудь, руки, ноги — Гермиона выглядит так, словно её сбросили с огромной высоты, и она сломалась, но не разбилась вдребезги, трещины залатали просочившиеся изнутри золото с серебром.              — Кроме тебя этого никто не видит.              Гермиона оборачивается и замечает Драко, стоящего в дверном проеме. Его появление в этой прекрасной комнате, залитой ярким солнечным светом, почти отвлекает от того, что его тело тоже пронизано сетью молний. Золотых и серебряных, под стать её собственным. В некотором смысле это завораживающе красиво. Драко выглядит ненастоящим с тщательно вымытыми белокурыми волосами, причёсанными и убранными с худощавого лица, и лёгким мерцанием молний на коже.              — Во всяком случае, из людей, — продолжает он и указывает на эльфийку, продолжающую хлопотать у ног Гермионы. — Минетт говорит, что ей всё видно. Но целители после битвы…              — Битвы?              — Тебе, наверное, стоит присесть.              Гермиона немедленно напрягается.       — Я не какая-то припадочная девица с тонкой душевной организацией, Драко.              — Я в курсе. — Он всё-таки входит в комнату, и, несмотря на то что выглядит здоровым или по крайней мере выздоровевшим, каждое его движение сквозит усталостью. — Но тебе, наверное, всё равно стоит присесть. Ты долго провела без сознания и ещё дольше голодала. Мы до сих пор не знаем — да и откуда, — как они с тобой обращались. Но здесь безопасно. Ты в безопасности. Так что… не упрямься. Пришло время отдохнуть.       Гулко колотится сердце. Безопасность кажется невероятной, но у Гермионы нет причин не доверять Драко. Наступая на горло собственному напряжению, она ослабляет хватку на трюмо и возвращается к кровати. Как бы ни хотелось этого признавать, мягкий матрас и тёплые одеяла — настоящее блаженство. Такие воздушные, что хочется запутаться в них и никогда не вылезать.              Драко опускается на кресло рядом с кроватью. На ум приходит вопрос, почему оно здесь вообще находится.              — Тебя пытались вернуть в сознание после битвы, но… состояние было критическим. Ты провела в Мунго несколько дней, и только вчера тебя отпустили под мою ответственность. — Он замолкает, наполняя пустой стакан с помощью Агуаменти.              Гермиона берёт его в руку, но не пьёт.       — Меня отпустили… под твою ответственность?              Вопрос звучит неестественно медленно. Она пробует слова на вкус, пытаясь отыскать ложь, которая наверняка прячется в чередовании согласных и протяжности гласных.              Гермионе известно, что они пережили вместе. Как их связывают странные, загадочные обстоятельства. Но больница Святого Мунго? Сложно представить, почему кто-то в здравом уме отпустил бы Гермиону Грейнджер под ответственность Драко Малфоя.              Он напрягает челюсть, так что мускул на шее дёргается, и скользит взглядом к окну за кроватью.              — У тебя были… моменты просветления. Я тоже какое-то время приходил в себя и должен благодарить Уизли за то, что сейчас не за решёткой. Хотя, полагаю, окончательное решение о моём аресте ещё просто не принято. Но сейчас я свободен. И ты на моём попечении, в этом месте, потому что сама попросила об этом.              — Я сама попросила об этом.       — В точку. И, если честно, то была крайне настойчива. — Когда Драко возвращает взгляд к её лицу, Гермиона замечает, как в глубине его глаз что-то смягчается.              Она моргает. В голове ни одного воспоминания. Только серебро с золотом и ощущение дома.              — И что… это за место? — Гермиона поднимает голову и поворачивается, чтобы выглянуть в окно. Странное стечение обстоятельств — очнуться в незнакомом месте вопреки ожиданиям скорейшей смерти, не имея ни малейшего понятия, как это произошло. Гермиона благодарна за окно, за то, что может видеть мир за пределами комнаты.              Само собой, ирония не ускользнула от неё. Обращение с Драко в «Ракушке» кажется унизительно жестоким.              — Франция, — просто отвечает он.              — Дом твоей семьи?              Он кивает.              — А родители?              — Далеко.              — А… война? Она?..              Рот Драко вытворяет забавную штуку. Растягивается в чём-то среднем между раздражением и весельем. Гермиона изо всех сил пытается запомнить, как при этом прищуриваются его глаза, как расслабляется поза.              Он достает палочку из кармана брюк, задумчиво смотрит на неё и дважды прокручивает между пальцами, а потом кладёт на одеяло рядом с Гермионой.              — Знаешь ли ты, что когда я обезоружил Дамблдора той ночью на астрономической башне, то стал владельцем Старшей палочки? Мне было шестнадцать лет.              Тело Гермионы содрогается от мириад уколов, предвкушение придавливает к земле. Чувство близящейся разгадки задерживает дыхание на дне лёгких на несколько ударов сердца. Мгновение кажется бесконечно долгим, пока она ждёт.              Драко встречается с ней взглядом, отрываясь от палочки. Вспышки молний на его скуле становятся ярче, и он вдыхает.              — А знаешь ли ты, — продолжает он, — что, когда Рональд Уизли ударил меня по лицу и забрал мою палочку, пока я истекал кровью на пляже, законным хозяином Старшей палочки стал он?              Драко снова глубоко вдыхает и откидывается на спинку стула.       — И знаешь ли ты, что, когда я ударил его в ответ на том богом забытом поле для квиддича — поскольку я так и не поднял свою палочку с земли, — технически он всё ещё оставался её владельцем? И даже когда он в конце концов вернул мне её… она оставалась преданна ему?              Драко почти неуверенно протягивает руку и снова берёт палочку. Он прищуривает глаза, внимательно изучая её.              — Моя палочка… Всё это время она была чем-то вроде проводника для Старшей.              Когда становится ясно, что он закончил, Гермиона спрашивает. Тело уже кажется неподвластным от количества электричества. Интересно, сверкают ли её молнии так же, как его.              — Как тебе… — Она замолкает.              — Удалось разобраться в этом? Что ж. Мне сказали, что для этого потребовалось несколько Невыразимцев и двухдневные разборки с Уизли, но, очевидно, люди начинают задавать вопросы, когда небезызвестный рыжий мерзавец гуляет прямо по территории поместья Малфоев, обнаруживает на земле Гермиону Грейнджер (а я вообще-то тоже лежал рядом, но это, видимо, мало кого волнует) и прётся уничтожать Тёмного Лорда единственным заклинанием, используя мою палочку.              Гермиона моргает. Всё это время изнутри рвётся вопрос, который ни рот, ни горло, ни лёгкие с мозгом оказываются неспособны выдать. Что?              — Очевидно, он выпустил смертельное проклятие, не раздумывая ни секунды. И Старшая палочка просто… не сопротивлялась.              Предвкушение напоминает страх и немного облегчение.              — Сам-Знаешь-Кто…              — Мёртв, Гермиона.              — Но ведь змея?              Драко отрывисто качает головой. Рот сперва сжимается в тугую струну, но быстро расслабляется. В безмолвном пространстве между её вопросом и его ответом витает ужас.              — Говорят, с ней разобрался Долгопупс. Перед смертью.              Гермиона недоверчиво выдыхает. Становится невозможно выносить, как кожа оживает, гудит, борется с неверием. Всё не могло быть так просто. Это конец. Не мог же он оказаться таким…              — И это всё? — спрашивает она.              — И это всё.              — Всё закончилось, пока мы с тобой лежали без сознания? — Она не знает, как выразить вину, взрывающуюся в глубине живота. В самый важный момент её не было рядом, чтобы помочь.              — Не думаю, что «без сознания» — подходящее описание.              Взгляд устремляется на Драко. Гермиона разглядывает узор из молний на своих руках. Там, где раньше было три пальца.              — В нас попало смертельное проклятие, — констатирует она.              Драко поджимает губы.       — Да.              — И мы выжили.              — Да, выжили.              — Я должна спросить как. Но, полагаю, и так понимаю. — Ей знакомы отметины в форме молнии, возникающие в результате смертельных проклятий. Нос щиплет, и перед глазами встают чёрные волосы, очки и зелёные глаза.              — Что ж, тогда буду благодарен, если и меня просветишь. Это даже Невыразимцы не смогли объяснить, когда я пришёл в себя, хотя своими теориями я с ними не поделился. Но вот узнать, что придумал твой блестящий мозг, было бы славно. — Он скрещивает руки на груди и выглядит — почти — немного самодовольным. Как будто тот самый вредный язвительный мальчишка из прошлого и есть этот расчерченный молниями юноша перед ней.              Однако сейчас на его лице нет жестокости. Такое ощущение, что они обмениваются шутками. Или, скорее, смертельно опасным секретом.              — Это узы, да? Магия родственных душ. Она защитила нас? Как любовь, которая спасла Гарри в детстве. — У Гермионы перехватывает дыхание. — Но мы с тобой?..              — Магия моей семьи питается веками любви. Я бы даже сказал, тысячелетием.              Гермиона откашливается от липкой неуверенности, сковывающей горло. Это прекрасная, будоражащая магия, запретная и необъяснимая, и она принадлежит ей, хочет Гермиона того или нет.              — Думаешь, из-за этого мы теперь такие? — Она проводит по молнии на внутренней стороне предплечья, от сгиба локтя до запястья.              — Да. — На этот раз голос Драко звучит менее уверенно. — И надеюсь, что это может исчезнуть, как нить. Даже если никто другой ничего не увидит, не сказал бы, что хочу выглядеть так до конца своей жизни.              Впервые с тех пор, как очнулась, Гермиона понимает, что между ними нет серебряной нити.              — Она снова исчезла?       Драко указывает на себя, на особенно широкую молнию, где смешалось серебряное и золотое сияние. — Она всё ещё… здесь. Как будто сжигает нас изнутри.       Наверное, потрясённая грандиозностью, простотой и сюрреалистичностью собственного существования в тот момент, Гермиона говорит первое, что приходит в голову. Случайный факт, выплёскивающийся с былым, но словно бы забытым энтузиазмом.              — Ты когда-нибудь видел, как в дерево попадает молния? И воспламеняет его сердцевину? — Она следит за узором на коже Драко, взгляд движется по скуле, шее, по предполагаемому узору под рубашкой. На запястье молния разветвляется, обрываясь на кончиках пальцев.       Правая рука Гермионы дёргается от мимолётного воспоминания о пальцах, которых у неё больше нет. По крайней мере, нет и боли.              — Звучит, как будто дереву после такого не выжить, — говорит он.       — Не всегда. Иногда поверх старых шрамов вырастают новые ветви.

***

      Почувствовав себя лучше, Гермиона начинает принимать пищу на балконе, примыкающем к комнате. Вилла Малфоев стоит посреди уединённой сельской местности в окружении холмистых лугов, изобилующих полевыми цветами. По сравнению с Уилтшировским, это поместье небольшое, но до боли красивое, хотя Гермионе и не удалось увидеть многого.              Вероятно, свою роль сыграли отсутствие страха и стресса, непрекращающейся угрозы войны и смерти.              Этот очаровательный загородный коттедж величественен, пускай и не является настоящим поместьем. Несмотря на усталость и истощение, Гермиона решает, что это место идеально, чтобы привести себя в порядок. После долгих месяцев сомнений, вынуждающих постоянно гадать, где придётся ночевать, что есть и выживет ли она вообще, безопасная уютная комната, где вдоволь еды и покоя — нечто поистине невероятное. В это тяжело верится даже спустя несколько дней, проведённых за книгой на солнечной лужайке или написанием писем Рону.              Рону, который стал настоящим героем, но испытывающему из-за этого вину.              «Я этого не заслуживаю, — пишет он. — Я даже не знал, что змея мертва. Понятия не имел о палочке. Как только увидел тебя на земле, сразу забыл обо всех планах. Я повёл себя безрассудно, и мне повезло. Только и всего. А теперь на меня посыпались предложение о работе. Деньги. Люди хотят встретиться со мной, чтобы я что-то там одобрил».              Кажется, он не верит Гермионе, когда она пишет, что это не исключает его храбрости, не исключает того факта, что он закончил начатое Гарри. Рон уклончиво отвечает, что она тоже героиня войны, однако Гермиона не ощущает себя ею. В её силах предложить Рону поддержку и логику, в которых он нуждается, но она продолжает поддаваться собственной неуверенности. Никогда прежде Гермиона не чувствовала себя в настолько шатком состоянии, до банальности человеческом.              В остальное время Гермиона наслаждается тишиной вместе с Драко, задвинув на дальний план славу, предложения интервью и помощь с восстановлением общества. Она признаёт поражение или, во всяком случае, что достигла определённой точки невозврата. Ей необходим отдых. Необходимо исцеление.              И Драко дает ей возможность уединиться. В какой-то момент Гермиона признаётся себе, что уединения становится слишком много: она успела привыкнуть к постоянному присутствию Драко рядом.              Тихим днём, чьё спокойствие нарушает лишь ветер да шелест цветов и высокой травы, через неделю после того, как Гермиона очнулась, она просит Минетт передать Драко приглашение на чай.              Он не появляется больше часа. Вилла большая, но не настолько. Интересно, если он тянет время, то чем занимается? Или просто думает, как бы повежливей отказаться, чтобы не обидеть? Однако когда он всё-таки приходит, то сконфуженно встаёт возле столика на балконе, пока Гермиона не настаивает, чтобы он сел.              Чаепитие проходит в молчании, но не вызывает дискомфорта. Они наблюдают, как солнце прячется в цветах и вспыхивают искры светлячков, оживая среди высоких луговых трав и далёких поникших ив.              — Я чувствую, что сделала недостаточно, — говорит Гермиона, когда последний проблеск дневного света скрывается за горизонтом. Она смотрит вперёд, на луга, но краем глаза замечает, как поворачивается голова Драко.              — Что?              — Мы были без сознания, когда всё закончилось. Я буквально всё пропустила. А до этого была в плену. А до этого… в общем, я чувствую, что сделала недостаточно. — Догадываясь, что Драко вот-вот попытается опровергнуть её слова, она не даёт ему вставить и слова: — Да, конечно, я многое сделала, чтобы удержать всех вместе, когда ситуация перешла все возможные грани разумного. И знаю, что это… по-своему ценно. И многое из того, что я сделала, было полезно, но… — Она тяжело вздыхает. — Просто, ну, в конце концов я оказалась бессильна.       Молчание заполняет весь балкон. Напряжённая тишина гулко стучит в ушах вместе с невысказанными мыслями. Наконец, Драко поворачивается и снова наливает Гермионе чай из стоящего между ними чайника. Затем проделывает то же самое для себя и снова возвращается к созерцанию горизонта.              — Знаешь, тебе ведь не обязательно справляться со всем в одиночку. Нравится ли мне, что в итоге Рон Уизли оказался тем, кто поверг Тёмного Лорда? Нет, конечно же, нет. Бремя этого унижения мы понесём на своих плечах до конца жизни. Но рад ли я, что это не пришлось делать тебе? Или мне? Да. Определённо. Потому что благодаря этому мы находимся здесь. В безопасности.              — Тут так спокойно.              Очередное мучительное молчание разливается вокруг. И, в конце концов, Драко соглашается.       — Ты права.              Вскоре он возвращается в дом и уходит куда-то, где коротает всё свободное время.              Когда Гермиона тянется за чашкой чая, то замечает, что часть молнии, рассекающей руку, сузилась, трещины стали затягиваться.       

      ***

             Как-то, потерявшись в пучинах собственной тревожности, Гермиона спросила Драко, почему он не выглядит так, будто война оставила на нём отпечаток. Почему он кажется таким раздражающе собранным, в то время как Гермиона из последних сил старается не опустить руки.              В уединении французских просторов, впервые за недели, месяцы, годы оказавшись в безопасности, Драко наконец сдаётся.              Они просачиваются сквозь стены: крики, стоны и припадки от кошмаров, которые вырывают и Драко, и Гермиону из сна. Первые две недели она игнорирует их, отчаянно цепляясь за внутреннее чувство безопасности, за то, что впервые смогла отдохнуть и по-настоящему расслабиться. Когда страдания Драко будят её, Гермиона напоминает себе, что здесь она в безопасности. Потому что ни разу не задумывалась об обратном, даже находясь в неизвестном месте с Драко Малфоем.              Гермиона может уйти, когда захочет, если захочет. Возможно, для них обоих станет сюрпризом, когда она решит этого не делать. Пока же она переписывается с Роном каждые пару дней и узнаёт о Джордже, спасённом от поцелуя дементора; о Падме, которой разрешили вернуться в Британию; о Джастине, к которому успели добраться целители; о профессоре Макгоннагал, живой и уже вернувшейся в Хогвартс; о Кингсли, поступившем на длительный уход в Мунго для снятия проклятий; о Невилле, оставшемся в памяти сотен людей; и о многих, многих других. Каждое утро «Ежедневный пророк» приносит ей вести о том, что восстаёт из пепла войны.              Гермиона признаёт свою вину за то, что не смогла ничем помочь в решающий момент, за то, что отрешилась от происходящего после окончания войны.              А потом прощает себя.              Она медленно отпускает поводья таймера, позволяя ему растянуться на целый час каждого дня. Сперва скорбь берёт верх, но постепенно рассеивается, разбавляя память временем, горе — покоем.              Пока Гермиона добивается успеха, Драко медленно теряет себя.       Почти через три недели «французской передышки от мира», как Гермиона мысленно окрестила свой отдых, она обнаруживает, что больше не в состоянии выносить ночные кошмары Драко. Ни физически, потому что они разрушительны, ни эмоционально, потому что задевают нечто особенное под рёбрами.              Серебристый лунный свет проникает в комнату через распахнутые настежь балконные двери. Лето, безопасность и настойчивая эльфийка убедили Гермиону оставлять их открытыми.              На этот раз никакая нить не приведёт её к его комнате и никакие замки, заглушающие заклинания и страх перед неизвестностью не смогут её остановить. Только тяжесть в груди ослабевает, ведя Гермиону за собой. Из-за двери раздаётся глухой и напряжённый голос, прерываемый всхлипами. Гермиона тихо стучит и тут же входит: она зашла так далеко не для того, чтобы остаться за порогом.              Драко сидит на краю кровати. Единственная лампа на прикроватном столике тёплым светом освещает комнату, выделяя его фигуру с опущенной на колени головой. Прямо перед ним стоит Минетт, вокруг которой парят флаконы с зельями, едой и водой. Она пытается успокоить его, но удаётся плохо.              Судя по всему, Драко отрицает любую помощь, он тяжело дышит и содрогается всем телом, хрипло умоляя:              — Прости. Пожалуйста, прости, Минетт, я не хотел. Я не хотел… Мне так жаль, прости.              Снова, и снова, и снова.              Боль убеждает Гермиону войти, и она поддаётся.       Драко отпускает Минетт, насупливаясь и не решаясь поднять на Гермиону глаза, когда она садится рядом. Она следит, как дёргается кадык, когда он сглатывает.              — Пожалуйста, Гермиона.              — Пожалуйста, что?              Драко не отвечает.              Гермиона медленно кладёт руку на его предплечье в надежде, что простое прикосновение принесёт утешение. Ничего другого на ум не приходит.              Драко подбирается, останавливая взгляд на отсутствующих пальцах, и наклоняется к Гермионе. Она чувствует тяжесть его виноватого выдоха, когда он протягивает руку, находя её ладонь, и нежно касается раны, хотя та больше не болит.              — Я пытался, — шепчет он.              — Я знаю.              — Не понимаю, почему всё вдруг стало так плохо. Вот на что это было похоже? — Повисает молчание. — Ты боялась заснуть?              Пальцами другой руки Гермиона находит волосы у основания его шеи и почти не задумывается о странности происходящего, утешая Драко после кошмаров. Когда-то она искренне верила, что он заработал страдания, заслужил их. Это и правда было очень давно.              Внутри неё не осталось места для подобной злости. Не здесь. Не для него. Не теперь, когда это место занято серебряной нитью.              — Нужно время, — отвечает она, и этого достаточно.              Грудь Драко вздымается, взгляд прикован к полу между ног.       — Я убил одного из них. — Дыхание снова учащается.              Рука Гермионы скользит с шеи на спину и останавливается между лопатками.              — Эльф. В поместье. Минетт, она… она не говорит, кого…              Признание Драко горячей волной прокатывается по Гермионе, оставляя на берегу скорбь и страх. Скорбь по нему. Страх за себя. Она не чувствует себя в опасности, хотя знать наверняка и догадываться независимо от признания вряд ли что-то меняет. Не теперь.              Гермиона ещё не думала об этом целенаправленно, но расплывчатые мысли о выборе закрадывались в разнеженный мозг.              Под ладонью ощущается тяжёлое дыхание Драко. Ещё немного, и оно станет рваным. Эта скорбь, этот страх — Гермиона знакома с ними не понаслышке. Как и желание обратиться к ним, вывести из тени своего сознания и похоронить.              На удивление без особых усилий она уговаривает Драко вернуться под одеяло. Он подчиняется легко, будто смирение тяготит его так же сильно, как чувство вины. Гермиона плотнее запахивает мягкий хлопковый халат вокруг талии, твёрдо намереваясь скрыть бельё под ним от посторонних глаз, мысленно готовясь к следующему шагу.              Голова Драко покоится на подушке, глаза устремлены в потолок, дыхание выравнивается. Гермиона обходит кровать с другой стороны, приподнимает одеяло и забирается к нему.              Драко напрягается, но не шевелится. Ни когда она пододвигается к нему, ни когда пристраивается возле левого бока. Гермиона кладёт голову ему на плечо, а руку опускает на грудь. Если ничего другого не остается, она выбирает помочь. Гермиона занималась этим всю войну, и никакие ужасы не смогут искоренить в ней поддержку, даже если сражаться больше не нужно.              А если её выбор совпадает с разгорающимся в центре груди теплом? Что ж, это совершенно случайное совпадение.