Время сжигать | A Season For Setting Fires

Драко

      Наступает июль, и Драко почти каждый вечер пьёт чай с Гермионой. Они смотрят, как следуют проторенными маршрутами среди деревьев и трав светлячки, как они движутся вперёд-назад в одним им известном ритме и мерцают. Ни Драко, ни Гермиона упорно не обсуждают войну. Ни единого раза. Даже когда в день рождения Гарри Поттера на закате прилетает огромная министерская сова и приносит официальное заочное помилование Драко. Те, кто встал во главе непомерно бутафорской машины правительства после окончания войны, заняли свои стороны.              В конце концов, Драко — лишь жалкий кнат в экономике военного времени, наводнённой галлеонами. Он не совершил никаких серьёзных убийств, не достиг совершеннолетия, когда участвовал в худших из своих деяний, и провёл ключевую часть войны в заключении или поддерживая сторону добра.              Свидетельства Рональда Уизли и Гермионы Грейнджер, конечно, тоже сыграли роль. Драко даже не знал, что Гермиона отправила пергамент длиной в несколько футов, свидетельствующий обо всех его свершениях, с заключением, что хорошее перевешивает плохое.              Когда солнце садится, они с Гермионой удаляются каждый в свою комнату. Драко думает, что она читает (чем ещё тогда заниматься там, где из развлечений только скромная библиотека да ни единого человека на мили вокруг).              Драко пытается уснуть, но удаётся нечасто.       Несмотря на то, что после чаепития они расходятся, Гермиона регулярно оказывается рядом, в его постели, осторожно прижимается тёплым боком и сопровождает в кошмарах и бессоннице. Когда Драко просыпается с зелёными вспышками перед глазами, запахом серы в носу и душой нараспашку, она успокаивает его сквозь ужас незаслуженными добротой и пониманием.                    В другой жизни Драко бы возненавидел её за это. Он чувствует себя слабым, ничтожным, жалким. Нынешняя жизнь кажется дальше, чем война, а этот дом — более чуждым, чем палатка в лесу. В новом месте в новое время — всё иначе. Даже инстинкты.              И эти инстинкты продолжают твердить, что Гермиона уйдёт, а Драко не может понять, почему она до сих пор здесь. Каждый день он думает, что проснётся и обнаружит, что она покинула его, вернулась к настоящей жизни, к славе, которая ждет её как героиню войны.              Вместо этого он просыпается от беспокойного сна, хватая ртом воздух, и замечает, как она устанавливает таймер: если Драко удастся справиться за десять минут, то, возможно, всё наладится. Гермиона спит с ним исключительно платонически, и каким-то образом это становится самым интимный опытом в его жизни. Драко полагается на неё так же, как сам желал, чтобы она полагалась на него, когда дела шли хуже некуда.              Мчится и исчезает за горизонтом июль, тревожный и настороженный. Но вместе с тем размеренный, исцеляющий.              К августу переливающиеся молнии на его коже, да и на её тоже, начинают тускнеть. Трещины остаются, но становятся менее заметны без яркого света внутри. Интересно, результат ли это времени, когда рана затягивается сама по себе, или как-то связано с мыслями о доверии к нему Гермионы. Всем сразу. Иначе зачем бы ей оставаться с ним здесь так долго? Делить постель чаще, чем пользоваться своей?              Гермиона продолжает успокаивать Драко, даже когда кошмары проникают в безмятежный сон. И пока они вдвоём лежат, а сердце гулко, болезненно бьётся, Драко дарит ей единственную доброту, которую может предложить. Он показывает, как держит палочку левой рукой, как артикулирует немного иначе, чем она привыкла. Бок о бок на мягкой кровати под балдахином они колдуют простейшие заклинания, и потаённое отчаяние Гермионы из-за отсутствующих пальцев естественным образом выплёскивается наружу. Человек может быть так расстроен, так раздражён только тогда, когда наконец чувствует себя в безопасности.              Драко замечает её отчаяние и видит, как Гермиона отбрасывает его прочь, полная решимости научиться заново. Какой бы отличницей она ни была, глупо предполагать, что былое мастерство вернётся в кратчайшие сроки.              Проходит совсем немного времени, и август заканчивается.              В сентябре Гермиона рассказывает Драко о дне своего рождения, через два дня после того, как он проходит. Драко так озадачен, так злится, что почти не слышит её оправданий. Она не хотела праздника, когда у стольких её друзей больше не будет своего. Мученикам нет места в этом доме, заявляет Драко с хмурым видом и приливом жара, обжигающего грудину.              В тот вечер он решает прекратить эти игры, берёт Гермиону за руку после чаепития и отводит в свою комнату. Они лежат друг рядом с другом в его постели, читая каждый своё, пока Драко не замечает, что книга Гермионы лежит плашмя на покрывале, а глаза закрыты.              Он перекладывает книгу на прикроватную тумбочку, выключает свет и пытается унять сердцебиение, погружаясь в сон. Требуется всё самообладание, чтобы не протянуть руку и не коснуться кончиками пальцев её позвоночника, не обхватить её и не прижать к груди.              Драко пропускает момент, когда всё случается, — просто принимает это как данность. Гермиона Грейнджер проникла в его кости, поселилась в костном мозге. Она стала частью его, которую невозможно вырезать. И не хочется.              Сентябрь увядает ржавеющей зелёной листвой.              В октябре молния на коже почти полностью исчезает, но напряжение в груди остаётся. В праздности и изоляции они уже несколько месяцев живут в этом коттедже, осторожно, шаг за шагом учатся снова быть собой.              Гермиона предлагает отправиться в город, где бы ни находился ближайший из них.              — Зачем? — только и спрашивает Драко в ответ, сбитый с толку странной простотой её желания. Провести время с ним, провести его в другом месте. В реальном мире, где люди увидят их. Даже если незнакомцы в незнакомом городе — это всё равно слишком неожиданно.              — Мы могли бы дать Минетт передохнуть. Если она отказывается от оплаты или свободы, мы, по крайней мере, сможем подарить ей вечер отдыха. И… можем попробовать снова побывать среди людей?              Её голос дрожит. Драко не понимает, потому ли что она просит его, просит себя или даёт возможность им обоим решить, что это бессмысленная затея.              Однако что-то почти обнадёживающее скрывается в выражении её лица, в том, как приподнимаются округлые брови, как расширяются глаза. Драко необъяснимо хочется запечатлеть этот образ навечно, видеть его как можно чаще. Поэтому он соглашается, легко и непринуждённо.              Вот так Драко оказывается в маленьком магловском городке, ближайшем к дому очаге цивилизации. Это странное место, тихое и спокойное. Именно такое, какое и требуется им после месяцев добровольной изоляции, а до этого — безостановочного бега.              — У тебя есть какие-нибудь магловские деньги? — спрашивает Гермиона.              — Я попросил Минетт обменять немного.              Большего не нужно: они обедают в магловском ресторане в маленьком французском городке, и Драко думает, что никогда не чувствовал себя умиротворённее.              Они сидят снаружи, под чем-то, что Гермиона упорно отказывается называть магией. «Просто обогреватель», — говорит она. Маленькая огненная башня накрывает их стол оранжевым теплом. При правильном балансе света и тени Драко мельком замечает, как бледная молния пробегает по лицу Гермионы. Видит ли она тоже же самое?              Когда они возвращаются к Драко домой, Гермиона неожиданно обнимает его. Прямо у входной двери, не успев переступить порог. Оба замирают в неловкости.              — Спасибо, — говорит она, крепко сжимая его в объятиях. — Я так устала притворяться.              Это слово.              Однажды они уже притворялись, и это было великолепно.              Драко отвечает на объятие, крепко сжимая Гермиону.       — Притворяться? — Он и не думал, что они до сих пор этим занимаются. Не сейчас.              — Всё изменилось, — говорит она, разжимая руки и отстраняясь, чтобы взглянуть на него снизу вверх. — Наше притворство. Или, по крайней мере, моё.              Драко втягивает её внутрь, успокаивает дыхание и осмеливается задать вопрос:       — В чём притворялась ты?              — Как будто это неправильно — просто быть здесь. С тобой. Это так, и я знаю, что должна больше переживать о магии, о том, как она повлияла на мой выбор, но… ты был… эти несколько месяцев… — Гермиона делает паузу, сглатывает. — Вот на что это могло быть похоже? Если бы всё происходило по по-настоящему? Тишина, покой и чтение? Обеды в милых маленьких городках? Время и пространство, чтобы дышать?              — Если это то, чего ты желаешь.              — Что, если я решу, что хочу вернуться домой? Реформировать министерство? Восстановить общество?              — У меня хватит денег на всё это.              — А если я захочу отправиться куда-то ещё? Получить профессию?              — Наверное, для этого понадобится ЖАБА.              — Тогда сначала в Хогвартс.              Сердцебиение Драко замедляется.       — В таком случае мне придётся ждать тебя. А я пока подумаю, что можно перевезти из поместья. — Возвращение в Хогвартс — не вариант. От одной мысли об этом у Драко сводит живот.              — А что, если я захочу остаться здесь? Навсегда? Жить в этом домике? Изредка приглашать друзей в гости, порой наведываться в город. Но по большей части оставаться здесь.              — После всего, что произошло, я был бы очень рад такому исходу.              — А если через пять или десять лет я решу, что с меня хватит отдыха? И буду снова рваться в бой?              — С кем?              Гермиона поднимает ладонь к груди, пальцы впиваются в кожу.       — Не знаю. Прямо сейчас — ничего не знаю.       Драко осторожно протягивает руку к её ладони и накрывает молнию на её груди.       — Я уже говорил тебе. Мой выбор сделан. У меня мало собственных амбиций, за исключением выбора, способности решать хоть что-то самому. И для себя я всё давно решил. — Драко едва дышит из-за того, как бешено колотится пульс.              — А что, если я захочу исследовать магию вашей семьи? Разгадать её? Избавить от неё все будущие поколения Малфоев? Это ведь то самое место, да? Где всё и началось?              Драко отвечает медленно.       — Это не… говоришь, как будто это какое-то проклятие.              — Я бы и благословением это не назвала.              Первым, что он почувствовал, когда пришёл в себя в больнице Святого Мунго после смертельного проклятия, была нить, раскалённой молнией вспыхнувшая в груди. Она болела несколько часов, пока не успокоилась, но Драко продолжал испытывать неимоверную благодарность за её присутствие. Напоминание о том, что Гермиона жива, даже если ему не позволят увидеться с ней.              Драко вглядывается в глаза Гермионы, пригвождённый к земле пламенем в них. Поразмыслив, он начинает догадываться, к чему она клонит. Гермиона приоткрывает губы, чтобы сказать что-то ещё, что-то поразительное или обезоруживающее, или и то и другое разом:              — Ты сказал, что мне придется выбирать. Если я захочу. Узы. — Она не говорит «тебя».              — Да.              — Так вот, я бы хотела иметь возможность сделать это исключительно по собственной воле.              Драко кивает медленно и недоверчиво. Кажется, Гериона всё ещё опережает его на несколько шагов в этом разговоре. Закрадывается сомнение. Вдруг она не выберет его? После всего, что между ними произошло?              Вспыхивает трут от неожиданной искры, немного напоминающей давно утраченную гордость: но что, если выберет? Тогда он заслужит это собственными силами, станет достойным её выбора, даже несмотря на то, что вариантов будет великое множество.       — Я… помогу тебе. Если ты правда этого хочешь.              Гермиона делает глубокий вдох, похожий на облегчение.       — Мы так молоды, Драко. Даже после всего, что с нами произошло. Мы ведь так молоды.              — А некоторые ещё моложе.              Гермиона выдавливает улыбку и протягивает руку, проводя пальцами по его отросшим волосам и убирая пряди с лица. Кожа покрывается приятной дрожью, покалывает от прикосновения. В волшебном напряжении между ними есть некоторые преимущества.              — И всё равно, — начинает Гермиона несмело, — всё равно я выбираю их.              Когда Драко моргает, ему кажется, что весь мир растворяется и преображается за этот краткий миг небытия, охваченный невероятностью настоящего.              Руки Гермионы снова касаются груди и вызывают почти непроизвольное ответное движение с его стороны, руки обвивают талию. В порыве неверие сталкивается с надеждой. Когда-то давно Драко и представить себе не мог, что это случится, что он сам будет этого желать.              Он сжимает пальцы, комкая податливую ткань. С судорожным вздохом Гермиона наклоняется навстречу прикосновению и, спустя шаг, оказывается прижатой к стене фойе, залитой шафрановым светом бра.              Ради того, чтобы знать, знать наверняка и без сомнений, Драко задаёт последний, решающий вопрос, прежде чем отпустить себя.       — Что именно ты выбираешь?              — Тебя. Нас.              Гермиона поднимает подбородок.              Драко наклоняется.              И впервые в жизни целует Гермиону Грейнджер.              Узы поют, нить в груди распутывается и окутывает их тела. Драко тает, ощущая вкус сладкого вина на её губах. Поцелуй начинается мягким и неуверенным. Совершенно невероятным. Удивительно, что Драко никогда, ни разу не целовал её до этого момента. Невозможно представить, что сможет прожить без её губ хотя бы день своей жизни. Мгновение, и он зависим. Пройдёт пару минут — и вступит в новую войну за неё. Часы — и будет творить магию за гранью добра и зла.              Один поцелуй, и он окончательно понимает древнее волшебство своей семьи. Сделает всё, чтобы сохранить его. И ещё больше — чтобы удержать.       Медленное и сладкое сменяется быстрым, неистовым, когда Гермиона обнимает Драко за плечи. Когда его руки сжимаются вокруг её талии, притягивая вплотную к себе. Их уносит неведомо куда бурным потоком, он чувствует это, и должна чувствовать Гермиона. Вместе они пробираются сквозь толщу воды, но продолжают тонуть.              Как будто все предыдущие разы не имели значения, или никогда не случались, или их было недостаточно. Не осталось ни страха остаться одному, ни притворства. Только реальное, неоспоримое желание, ведущее их, спотыкающихся, через коттедж к комнате Драко, которая теперь и её комната тоже, потому что он не может вспомнить ни единой ночи за последние три месяца, проведённой без Гермионы.              Её блузка падает куда-то на пол. Рубашка Драко тоже. Гермиона стягивает юбку. Драко замирает, чтобы тут же попробовать каждый дюйм кожи между её подбородком и декольте на вкус, пока её руки тянутся к ремню.              — Если мы, — начинает он и едва верит, что собирается сказать вслух то, что может потенциально прекратить всё прекрасное-удивительное-чудесное настоящее. — Если мы сделаем это… связь. Она может… Я не уверен, но…              — Всё в порядке, — говорит Гермиона. — Я помню. И я не против.              У Драко подгибаются колени.              Он чуть не плачет, чувствуя жжение в пазухах носа и уголках глаз.              Гермиона сказала почти то же самое на пороге коттеджа, но до него дошло только сейчас. Она правда выбрала. Она хочет стать… кем-то для него, с ним. Невероятно.       Так что, может, и Гермиона не избежала страха остаться одной, но теперь всё позади. Драко вытаскивает её руки из своих брюк и ведёт к кровати.              — Я хочу кое-что попробовать, — говорит он, не останавливаясь, пока её ноги не касаются края матраса. — Мне как-то преподали урок. — Он проводит пальцами по её рёбрам, ниже, зацепляет край трусов. — И теперь хочу применить его на практике. Проверю парочку собственных идей.              Драко почти теряется в потемневшем от похоти взгляде, которым одаривает его Гермиона, когда он стягивает с неё трусы. Пальцы скользят по её бедрам, ниже, по икрам, и она дрожит. Драко слушает сбивчивое дыхание, смотрит, как поднимается и опускается грудь. Он подталкивает Гермиону, и она опускается на край кровати, а сам садится на колени.              Его первый поцелуй ложится на тазовую кость.              Второй — на внутреннюю сторону бедра, сразу после того, как он нежно разводит её ноги в стороны.              А третий — именно туда, куда он неотрывно смотрел в убежище, пока они притворялись кем-то другим. Драко следит за лицом Гермионы, видит, как она изо всех сил старается не ёрзать, откидываясь назад на локтях и едва заметно приподнимаясь.              Он двигает языком так, как научили его её пальцы. Секунда за секундой — пропадает в головокружительном порыве, окутанном напряжением и страстью. Драко теряется в ней, в её запахе, и это прекрасно. Он пробует дальше, вводя палец внутрь, когда Гермиона начинает тяжело дышать. Остановиться становится невозможно. Начинает ныть челюсть. Но Гермиона мокрая и принадлежит ему, и он жаждет показать ей, на что способен. Язык грозится свести судорогой, но Драко отказывается, категорически отказывается облажаться. Только не снова.              Гермиона сдавленно всхлипывает, поднимает руку над одеялом и тут же роняет обратно. Как будто не знает, что с ней делать — что делать с собой. Это лучшая картина в жизни Драко: Гермиона Грейнджер потеряла контроль и доверилась ему, и он доведёт начатое до конца во что бы то ни стало.              Она запрокидывает подбородок и глубоко, тяжело вздыхает. Затем локти подгибаются под весом тела и голова падает на матрас.              Гермиона приподнимает бёдра, и Драко послушно им вторит. В голове ни единой мысли, кроме того, как она сжимается вокруг его пальцев. Происходящее кажется сном, когда Гермиона кончает, содрогаясь всем телом, стенки влагалища пульсируют.              Она снова стонет. Драко ждал приглушённого хныканья, о котором фантазировал месяцами. Того, что услышал во мраке палатки в тёмном лесу. Того, к которому возвращался снова и снова, сжимая рукой член и отчаянно желая её. Но этот стон — о, он другой. Гермиона не сдерживается. Это всё ещё хныканье, но теперь в полный голос, выжатый из неё вместе с остатками кислорода в лёгких.              Драко так благодарен, что может дать отдых языку, и просто опускает голову ей на бедро, наблюдая, как она дышит.              Когда Гермиона приходит в себя, то садится, впивается в него взглядом и расстёгивает лифчик.              Драко едва хватает времени полюбоваться её грудью, как она соскальзывает с кровати и расстегиваёт ему брюки.              — Я тоже хочу кое-что попробовать, — говорит она. И каким-то образом на этот раз Драко оказывается сидящим на кровати, а Гермиона — у него в ногах. Член отвердел и отяжелел так сильно, что нестерпимо ноет. Оказавшись на грани оргазма от её ласк, Драко чуть не отталкивает Гермиону, как только она прикасается к нему.              Но он потакает себе — всего на мгновение. Потому что он жадный, а она красивая, и ему хочется, чтобы к нему прикасались. Глядя в её лукавые глаза, проводя языком по её губам, Драко знает, что не может позволить себе быть слишком жадным. Он столько всего хочет с ней попробовать, но уже находится на пределе от возбуждения, что даже ноги не держат.              — Гермиона, — бормочет он, запуская пальцы в её волосы и аккуратно их сжимая.              Какое же прекрасное зрелище: она не двигается и смотрит на него снизу своими глубокими карими глазами, а нежные розовые губы замерли в нескольких дюймах от члена. Драко подавляет инстинктивное смущение. Это давно пройденный этап.              — Я не продержусь… долго. Если ты… и я правда хочу…              — Я знаю.              Драко моргает.              Она улыбается, её улыбка — искушение во плоти. Гермиона скользит рукой по его бедру и обхватывает член, начиная медленно водить вверх и вниз, не отрывая взгляда от его лица. Чудо, что Драко не кончает в тот же момент. Гермиона поджимает губы, будто собирается с духом, чтобы что-то сказать.              Она может сказать что угодно, и, пока держит член в своих руках, Драко абсолютно плевать.              Она разрывает зрительный контакт.       — Если ты кончишь сейчас… тогда, как мы… — Гермиона замолкает, втягивая воздух. — Ты продержишься дольше.              Драко и знает, и не хочет знать, откуда ей это известно. Не то чтобы он сильно переживал. Кровь приливает к барабанным перепонкам, раздаётся глухой рев. И сразу устремляется вниз. Член такой твёрдый, что боль выходит за грани разумного. Яйца наливаются и тянут.              — Ладно. — Выдыхает Драко, больше ничего не удаётся из себя вытянуть. Потому что, думает он, она предлагает отсосать ему, а потом заняться сексом. Он буквально не в силах придумать более изумительного исхода. Он и в целом не способен думать.       Драко запускает пальцы в её волосы.              — Ладно? — переспрашивает Гермиона.              Она наклоняется вперёд, как только он кивает, и в момент, когда её губы касаются члена, ему приходит конец. Стон вырывается совершенно против воли: проходит через грудную клетку, мимо сердца, вверх по горлу и достигает рта.              Это лишь сильнее раззадоривает Гермиону, и внезапно она надувает щеки и сосёт, а внутри её рта ощущения такие, что не передать словами. Похороните его прямо тут — что за прекрасный способ умереть.              Для Драко существуют только её волосы между пальцев и сердце, бешено колотящееся в груди. Гермиона отстраняется, снова опускается, творит языком что-то восхитительное и обескураживающее, что почти невыносимо. Дыхание, мысли и всё его естество сосредоточились в горле. Драко резко выдавливает из себя её имя в качестве предупреждения. Больше ничего не получается.              Гермиона не останавливается, только моргает и смотрит на него, удерживая взгляд, как вдруг стонет, не размыкая губ, и это напрочь лишает Драко сил для жалких попыток сдержаться. Он напрягается, чувствуя, как жар проносится по телу, и кончает.              Драко никогда — до самого конца своей жизни — не забудет образ Гермионы Грейнджер, решившей взять от их близости всё и оторвавшейся от члена только после того, как проглотит последнюю каплю.              Рациональность — скользкая штука, проникающая через дыры в его сознании, которые проделало пронзающее удовольствие. Нож по имени облегчение.              — Иди сюда, — хрипит Драко, привлекая Гермиону рукой, так и не отпустившей её волосы. Он с радостью потеряется в них, чтобы никогда не вынырнуть. Когда Гермиона встаёт, он притягивает её к себе на колени, жадно целуя, впиваясь в губы, как будто это единственный способ набрать воздуха, удержать душу на месте.              Неважно, что её рот на вкус как он сам, и что его — на вкус как она; Драко не нужно ничего, кроме её губ, языка и вздохов. Тела прижимаются друг другу и воспламеняют искры под кожей.              Руки Гермионы находят его волосы.              Его — ложатся на её задницу.              Драко хочет поглотить её.              Оказаться поглощённым.              Потеряться с ней и в ней.       Когда он отрывается от её губ и приникает к подбородку, Гермиона стискивает его бёдрами. Становится тепло. Горячее желание и прямой путь к новому возбуждению.              — Пожалуйста, — шепчет Гермиона в еле слышном порыве дыхания, когда он касается её кожи под ухом, прямо там, где смыкается и тут же открывается челюсть. От удовольствия. Удовольствия, которое он ей доставляет.              Драко покоряется Гермионе, когда она подталкивает его назад и устраивается поудобнее. На его подушку она опускает голову, и волосы веером рассыпаются вокруг. По его простыням скользят их взмокшие тела.              Кожа сталкивается с кожей, он поднимается к Гермионе, член быстро твердеет от поцелуев и её извивающихся бёдер.              Всё, что происходит дальше, как в тумане: её руки на нём, трение и движение, расслабление и падение на постель.              И невероятное блаженство от проникновения — снова.              Неземное ощущение.              Совершенно нереальное.              Драко толкается, обнимая её лицо, вдыхая запах мыла, пота, дыма от огня, который они разожгли меж собой.              Грудь к груди — Гермиона прижимается к нему. Драко убирает руку и протискивает её между ними, отчаянно желая доставить ей удовольствие. Доставить, и сделать это правильно.              Возможно, потому что Гермиона уже кончила один раз, или потому что кончил он, или потому что они больше не притворяются ни в чём на свете, всё её тело напрягается, когда она втягивает воздух, зажмурив глаза.              Оргазм прокатывается по ней, вокруг него, пока она впивается ногтями в его плечи, стоная и рвано дыша. Другого разрешения Драко и не требуется, чтобы отпустить себя, крепко прижимая Гермиону к груди.              Они вспыхивают золотом, серебром, великолепием.              А когда всё заканчивается, когда Драко переводит дыхание, нить снова оседает в его груди. Молчаливая и счастливая.              Он не может отпустить её, пока ещё нет. Поэтому продолжает держаться, прижимаясь губами к плечу, подбородку, лбу — ко всему, до чего достаёт.              За всё это время у них так и не завязалось романа.              Но, может, при наличии выбора, место нашлось бы и для него.