Vade retro

Каньон Бабы-Яги

      Гр-ка Орлова       Я лежу рядом с Евой, ощущаю жар ее сонного дыхания на своем плече и чувствую мягкость ее кожи. Она обволакивает меня фиалково-мускусными отзвуками духов, у меня начинает кружиться голова и я думаю, что сейчас свалюсь с узкого дивана, на котором мы уснули, накрывшись каким-то не то покрывалом, не то пледом.       Протягиваю руку за смартфоном на спинке дивана. 08:22. Надо вставать и поскорее выбираться из кабинета — Ника сегодня придет на час раньше, к девяти, чтобы убрать в зале для вечеринок и освободить место для сегодняшнего действа. Я легонько провожу пальцами по одной Евиной щеке и целую её в другую. Она постанывает и взмахивает длинными ресницами — мельчайшие чёрные комочки туши падают ей под глаза.       — Надо вставать, а то запалимся перед Никой, — говорю я и целую её в шею.       — Ты права. Она такая сплетница — всем растреплет сразу.       Я встаю. От сна в неудобной позе спина затекла и мне хочется сделать десяток отжиманий, но времени нет да и пол тут не очень чистый, поэтому ограничиваюсь потягиваниями и поворотами корпуса в разные стороны и замечаю на столе открытую коробку из-под парфюма с надписью «Bottega Veneta. Parco Palladiano IX: Violetta». Так вот какие у неё духи! Неудивительно, что я их не узнала — линейку «Bottega Veneta» к нам не возят. И, значит, кто-то достал для Евы этот парфюм заграницей. Неужели бывший муж так старается?       — Какая ты гибкая, — Ева, зевая, кутается в недоплед, а потом берёт в руки свой айфон и начинает быстро касаться экрана наманикюренным указательным пальцем.       Под звяканье своих браслетов из агатовых бусин я надеваю белье, натягиваю джинсы, мерч с «Disturbed» и свитшот. Застегиваю ремень и стукаюсь кольцом о пряжку — люблю этот звук.       Ева тоже встает и начинает озираться вокруг.       — Чего ищешь? — спрашиваю я.       — Стринги.       — Не найдешь.       — Почему?       — На тебе их не было.       Она смеется и закрывает глаза рукой. Я собираю по кабинету её одежду — юбку, блузку и бюстгалтер — и подаю ей. Туфли валяются около дивана. Ищу чулки, но нахожу только один.       Она скидывает плед, я закусываю нижнюю губу и начинаю рефлекторно постукивать средним пальцем о столешницу. Но где же чертов чулок? Поднимаю взгляд вверх — телесного цвета полоска свисает с люстры. И когда я его туда… Ах да, было дело. Чуть тяну чулок вниз, но он обмотался вокруг какого-то декоративного листа и не поддается. Подставляю стул, забираюсь на него и аккуратно снимаю эластичную ленту, чтобы не наставить затяжек. Сколько же тут пыли сверху на плафонах… Ева застегивает юбку и набрасывает блузку, ее телефон издает вибрацию, она бросает взгляд на экран и бормочет “Коззёл”.       — Кто там козлит? — я смотрю на неё, стоя на стуле, сверху вниз, и держу в руках чулок, словно собираюсь на нём повеситься.       — Герой в плаще, — отвечает она. — Договаривались с ним насчет фотосессии для Инстаграма, а он теперь пишет “Пусть тебя фоткают твои шлюхи, с которыми ты спишь” — мстит за вчерашнее. А я уже и так наказана — пришлось предложить секретарю Потифарова скидку, чтобы замять инцидент…       — Давай я тебя пофоткаю. У тебя хорошая камера на айфоне. Придумаем какой-нибудь интересный косплей и подберем подходящий наряд, — я слезаю со стула, протягиваю ей освобожденный чулок, а потом надеваю носки и, стоя коленом на полу, принимаюсь шнуровать правый ботинок.       — А ты сможешь? — она садится на диван, ставит пятку на край сиденья и ловко скатывает чулок до самого мыска. Я опять закусываю губу и чувствую, как волосы липнут к шее сзади. Просто, какой-то «Основной инстинкт» — потеющие полицейские наблюдают за эффектным перекидыванием ног красотки Шэрон…       — Ты мне за это деньги платишь вообще-то. В смысле, в этом и заключается моя работа, — сбивчиво объясняю я и переключаюсь на левый ботинок.       — Кстати, о деньгах. Ника говорит, ты вчера ходила какие-то лампочки покупать. Сколько потратила? — Ева тщательно расправляет кружевные резинки, одергивает юбку и снова берет в руки телефон.       — Четыреста пятьдесят.       Мой телефон издаёт вибрацию, оповещая, что мне пришёл перевод в размере 1000 рублей от Евы Евгеньевны Ц.       — Но тут тысяча. Это в два раза больше. Точнее, в две целых и два в периоде.       — Это за доставку, — она подходит и щупает мой правый бицепс. — И… фотосессию мы планировали снимать меня в парке возле моего дома. Может, прямо сейчас соберемся и отправимся туда? А надзор за твоим сегодняшним корпоративом передадим кому-нибудь.       — Давай. Но мне надо минут сорок — продумать сюжет и подобрать тебе одежду и реквизит, — я обнимаю её за талию и касаюсь губами ее шеи.       — Мой фотограф, — она изображает пальцами кавычки. — Предлагал фотосессию в образе ведьмы в черной шляпе и с метлой. Как раз Хэллоуин… — Мои руки сползают ей на бедра.       — Это банально. Я придумаю что-нибудь поинтереснее, — я легонько шлепаю её чуть ниже и правее молнии на юбке. — Дай мне посмотреть статистику твоего Инстаграма, чтобы понимать, какой у тебя там контингент.       Она несколько раз нажимает пальцем на экран и протягивает айфон мне: мужчин и женщин среди её подписчиков примерно поровну, а возраст по большей части 35+.       — Понятно, — я возвращаю ей её миниатюрный телефон.       — Тогда приходи, как соберешься с мыслями. Я бы оставила тебя тут, но, боюсь…       — Да-да. Злые языки страшнее пистолета, — я устремляюсь к двери.       — И… передай Нике, чтобы Левицкого и Гальперина не беспокоила по поводу возврата костюмов. Я сама им позвоню — аккуратно разведаю, не точат ли они на меня зуб после вчерашнего, — говорит Ева мне вслед, я молча киваю, выглядываю в коридор и, убедившись, что там никого, посылаю Еве воздушный поцелуй, быстро выхожу из кабинета и отправляюсь в туалет.       Выйдя из кабинки и сполоснув руки, я умываюсь, промакиваю лицо бумажным полотенцем и бросаю взгляд в зеркало — недосып залег под глазами в виде темных кругов.       Стук каблуков возвещает о приближении Ники — во время я успела.       — Приветики! Как прошло? — Ника быстро моет руки, достает из сумки помаду и деловито трогает красным стержнем со скошенным концом свои и без того красные тонкие губы. Такой красный цвет пойдет и Еве…       — Салют! Ничего не побили и почти не дебоширили, — я достаю из кармана пачку жвачки, отрываю фольгированную упаковку и закидываю в рот белую подушечку.       — Ну что, Жанчик, пойдем убираться?       Я киваю, мы берем из подсобки две швабры со щетками, несколько тряпок из микрофибры, резиновые перчатки, пластиковые мешки, две бутылки моющих средств и баллон с полиролью, фартук для Ники и специальный контейнер для мусора, оснащенный колесиками и длинной ручкой, и направляемся на второй этаж. Контейнер, в который мы сложили весь мелкий инвентарь, я вешаю себе на плечо и, пока мы идём по ступенькам, он ударяется о мое бедро, а колесики крутятся вхолостую.       На площадке второго этажа валяются осколки цветочного горшка и повсюду заметны следы земли. Самих цветов нигде не видно — неужели кто-то утащил по пьяни?       — О, так Эльдарчик ещё и вечером приходил. И уже с горшком. Утром веником ограничился, — Ника берет у меня щетку и сметает землю в одну кучу.       — В смысле, веником? Букетом, что ли?       — Ага. На ресепшене у меня стоит. Он эти камелии ей носит целыми охапками. Зато теперь понятно, что над ее машиной тоже он надругался. А я уж подумала, хулиганы завелись в округе.       — А что с машиной? — спрашиваю я, собирая руками черепки.       — Мелкая пакость, которая влетит в копеечку, учитывая, что у Евы BMW. Сейчас войдем в зал, увидишь — машина как раз под теми окнами.       Я подношу Нике пакет для мусора, она, взяв у меня совок, проворно сгребает в него землю и высыпает её в пакет, а затем достает ключ, открывает дверь зала и заходит внутрь; я с пакетом в руках следую за ней — черепки от горшка ударяются друг о друга и приятно позвякивают.       Картина, представшая моему взору, полностью опровергала мои слова о том, как закончилась вечеринка. Оторванные кисти скелетов печально раскачивались на гирлянде-паутине, а на полу под ними валялись останки летучих мышей — их в буквальном смысле выпотрошили. Нагрудники-бригантины, в которые искалеченные скелеты были изначально одеты, явно кто-то примерял и теперь они валялись в разных углах, словно расстегнутые жилетки, которые окунули до этого в жидкий бетон. Осколки стекла, разбросанные вокруг барной стойки, и перевернутые барные стулья недвусмысленно сообщали, что ночью тут была потасовка. Ника перевела взгляд со всей этой кунсткамеры на меня.       — Это называется “не дебоширили”? А если бы дебоширили, то на месте клуба осталась бы ядерная воронка?       — Я… в конце отходила на пятнадцать минут в туалет, вот они и…       — Это ведь из издательства?       — Ага.       — Интеллектуалы.       Я достала из контейнера тряпки и бытовую химию, быстро сгребла осколки с пола и со стойки и отправила их в контейнер, а Ника надела фартук и перчатки и принялась протирать поверхности, которые были густо заляпаны не только пятнами от напитков, но и следами других жидкостей — явно животного происхождения.       — Жанчик, ты открой окно и иди убираться рядом с источником свежего воздуха. А то ты вся зеленая и сейчас только добавишь мне работы, — сказала Ника с усмешкой, невозмутимо наводя чистоту.       Я подошла к центральному окну, едва не наступив на оторванную костяную ногу, убрала с подоконника полупустую бутылку джимбимовского бурбона “The Devil’s Cut”, стакан и трость с серебристым набалдашником и распахнула настежь обе створки. На улице было свежо, а лучи солнца эффектно подсвечивали розовым стены дома напротив. Я вспомнила, как Евины наманикюренные пальцы скользили по моей груди — подобно шелку…       Лепестков твоих нежен шелк.       Протяни их мне —       Все сейчас сорву.       Записав хокку в смартфон, я выглянула в окно и сразу увидела на красном Евином “Харитоне” следы вандализма.       — И часто Эльдарчик так самовыражается? — спросила я Нику, показывая большим пальцем за спину, в сторону окна.       — Бывает. Он мстительный.       — Истеричка какая-то, а не мужик. Проигрывать не умеет.       Переведя взгляд на деревянный подоконник, я заметила вырезанную на нём надпись «Сиэль + Себа». А ведь там у них была еще мадам Ред… Неплохой вариант косплея для Евиной фотосессии. Но достаточно ли узнаваемо для аудитории 35+?       — Давай я подоконники протру с полиролью, — рука в голубой перчатке дважды надавила на головку пульверизатора и принялась проворно растирать белую пену по лакированной поверхности.       — Вот паразиты — испортили поверхность! Сиэль плюс Себа. Наверное, Сиэль и нацарапал. Не повезло бедняжке Себе с кавалером — вандал настоящий, — недовольно пробормотала Ника.       — Это не “Себа”, а “СебАстьян”, который остался без пяти последних букв, — объяснила я.       — И что это за покемоны такие?       — Персонажи аниме «Тёмный дворецкий». Не смотрела?       — Не мой жанр. А ты любишь?       — Да, часто смотрю. «Дворецкий» — неплохое аниме, кстати, атмосферное. Такая викторианская готика.       — Надо будет глянуть. Готику я люблю.       Значит, мадам Ред в инстаграме у Евы подписчики вряд ли узнают, раз даже Ника, которой нет ещё и тридцати, об этом аниме ни сном, ни духом. Где же у нас есть аналогичный мадам Ред персонаж? Садистка в красном…       Я подобрала с пола растерзанных мышей — реставрации не подлежат и отправляются в мешок с мусором. Мамочки мои, зубами они их рвали, что ли? И зачем я этих мышей только зашивала, ещё и палец уколола…       Палец одной из покачивающихся на гирлянде костяных кистей указывал на ширму, за которой стояли два мягких обтянутых красным велюром дивана и огромный прямоугольный пуф. На диванах валялись вскрытые упаковки от презервативов, а на полу — их использованное по назначению содержимое. На пуфе лежала помятая брошюрка изумрудного цвета с надписью «Шхуна любви: Поэтический сборник». Я смахнула щеткой на пол фольгированные квадратики и быстро замела их вместе с латексными пуповинами в совок с высокой ручкой, а затем отправила все улики в контейнер с мусором. И что там за любовная шхуна у них? Сборник стихов разных поэтов. Издательство «Памятник».       Содержание... «Роковая встреча у синагоги», «Воспламеняющий взглядом», «От любви твоей стынет кровь», «Пророк страсти», «Душевная связь», «Я влюбленный в тебя Буцефал». Ещё один конь, но, в отличие от коня вещего Олега, живехонький и одержимый Амуром. И даже есть какая-то девушка-поэт — Сиола Иснарт. Наша рубрика «Редкий кадр»! Как она добилась у них публикации? Интересно, что за стихи у нее. «Непредвиденное кораблекрушение». Название, конечно… Как будто кораблекрушение можно предвидеть.       Ты, конечно, не видишь, как взгляд твой я жадно ловлю.       Ты, конечно, не знаешь, как я по тебе умираю.       Демонический взгляд твой светил моему кораблю,       Но, наткнувшись на скалы, я в море любви утопаю.       Возлюбленный не видит, как она ловит его взгляд — неплохая рекурсия. И у ловли взгляда есть второй смысл, который хорошо вписывается во всю эту корабельную тему. Только демонический взгляд, который светил, вызывает ассоциации с каким-то терминатором с лазерами вместо глаз. А кому-то так понравился этот стих, что он даже нарисовал на странице красной ручкой сердечко с буквой “С” посередине. Красное сердечко… А что если скосплеить ее? Думаю, все сразу узнают — этот персонаж не забывается. Эх, а Нике-то я про звонки сказать забыла...       — Ник, Ева просила передать, чтобы ты не звонила по поводу возврата костюмов Левицкому и… как же его… А, Гальперину. Я еще подумала сразу про того борца греко-римского стиля.       — А чего там с ними?       — Оба пали тут в битве за барную стойку, — усмехнулась я. — Шучу. Думаешь, она мне подробно объяснила, что к чему?       — А, ну да. Что со скелетами будем делать?       — Надо их упаковать в пакеты для мусора — должны вроде влезть.       Я сняла покалеченных костяных парней с их подставок и уложила на пол, а Ника проворно надела на каждого черный пакет. Отломанные кисти и ступни я собрала в отдельный пакет.       — Готичненько. Практически как трупы, — усмехнулась я.       — Окончен бал — погасли свечи, — отозвалась Ника, снимая резиновые перчатки.       Г-н Левицкий       Заседание совета старцев продолжалось рекордные три часа. Едва зайдя в зал для совещаний, я сразу почуял недоброе: Потифаров стоял у открытого окна и уже докурил сигарету почти до самого фильтра. Значит, пришел заранее, а это, в свою очередь, означало, что он нервничает. Когда нервничает капитан небольшого тендера, это не сулит его команде ничего хорошего, но когда нервничает командир огромного трехмачтового флагманского корабля, жди апокалипсиса. Алек поднял голову от своего макбука, едва заметно кивнул мне и демонстративно убрал телефон в карман пиджака. Нам приходилось шифроваться, потому что какая-то птичка увидела (вероятно, из окна второго этажа), как я шлепнул Алека возле такси после корпоратива, и принесла эту новость на своем подлом хвосте самому Потифарову. Шеф вызвал меня в понедельник к себе в кабинет и отчитал: «В следующий раз, Сергей Матвеич, облапай его прямо во время редколлегии. Ей-богу, Левицкий — как подросток в пубертате! До дома не мог дотерпеть?» Алеку он угрожал, что заставит его повторить эротический подвиг по очереди с редакторами всех секций (включая даже Васильева), чтобы никому из них не было обидно. Осуществлять угрозу он, конечно, не собирался, но мозг мальчику компостировал уже который день.       Я встал спиной к шкафам и прочитал сообщение в вотсапе «Сережа, список по твоей секции сократится как минимум втрое». Эта новость меня не очень удивила, но мне тем не менее было любопытно узнать причину столь масштабной чистки. Писать Алеку в ответ не имело смысла: все, наконец, собрались, Потифаров выкинул окурок, забрал с подоконника пачку своих «Давидофф Классик» и зажигалку в форме маленького револьвера, прикрыл окно и подошел к торцу стола.       «Коллеги!» — он всегда обращался к нам так, вероятно, желая создать иллюзию равенства. Подобный прием мог ввести в заблуждение разве что пятиклассника, но многих коллег это обращение успокаивало. «Я пригласил вас, чтобы сообщить…» Нет, ревизор к нам не ехал, но известие всё равно было пренеприятным: к нам приехала госпрограмма пропаганды нравственности среди молодежи, организованная последним градоначальником, который к концу срока своего служения Вечному Городу решил ненавязчиво облагодетельствовать узкий круг особенно дорогих его сердцу людей. Нашему шефу — уж не знаю, входил он в число сердечных привязанностей бургомистра или выполнял роль массовки для отвода глаз — пообещали за участие грант “на развитие издательства” (Алек позже сообщил мне, что речь шла о сумме с семью нулями). Ради финансирования развития в светлом будущем в безрадостном настоящем мы должны были сами себя оскопить, подогнав имеющийся у нас список подлежащих изданию рукописей под строгие требования, спущенные сверху. Когда Алек начал зачитывать нам сто десять заповедей (пунктов действительно было сто десять и они были поделены на несколько тематических разделов), я понял, что мы теперь не сможем издать не то что говоровскую «Шелковую плеть», но даже сказку «Красная Шапочка», которая была бы повинна в пропаганде зоофилии, каннибализма, совращения несовершеннолетних и совершении в отношении этих несовершеннолетних насильственных действий сексуального характера.       В мире победившей молодежной нравственности репрезентация либидозных отношений в литературе была строго ограничена недетализированными упоминаниями о соитии в традиционной позиции с участием одного мужчины и одной женщины, при условии, что последние были связаны священными узами брака. Мортидо и вовсе было полностью вытеснено: под запрет подпадало любое упоминание не только о самоубийстве, но и о смерти вообще (узнать из книг, что у них есть выбор и из стерильного нового мира можно самовыпилиться, молодым людям не светило). «Шелковая плеть» нарушала добрую половину пунктов ограничительного списка, Библия, разумеется, нарушила бы вообще все пункты всех частей этого свода правил.       Первым вопль отчаяния издал простреленный навылет Василевс, который собирался отдавать свою гоморомантически оснащённую «Шхуну» в типографию буквально на следующей неделе:       — Георгий Иванович, позвольте… Мы словно возвращаемся во времена святой инквизиции с “Индексом запрещенных книг”. Сто десять запретов! Неужели грант, о котором вы говорите, настолько велик, что заслуживает гекатомбы в виде подчинения драконовской цензуре...       Аналогия с «Индексом запрещенных книг» была меткой (удивительно, что она не пришла в голову мне самому — я ведь в своё время всерьез интересовался этой темой, когда принимал участие в подготовке к публикации «Молота ведьм» с подробными историко-культурными справками) да и весь пафос Василевсового высказывания был справедливым, но… слишком уж в лоб. И смысла в этих ламентациях нет никакого — ежу понятно, что Рубикон уже перейден и адмирал просто сообщает нам о судьбоносном решении post coitum, а весь этот совет — лишь способ стравить пар, чтобы у кастрюли на камбузе не сорвало ненароком крышку. Сейчас Потифаров ещё ненавязчиво даст понять, что Василевс истеричка…       — Константин Константинович, давайте оставим эмоции в стороне. Не нужно драматизировать и превращать временные ограничения в…       В инквизиторские запреты, ага.       Аргументация Потифарова, разумеется, никого не убедила и безмолвствовать народ отказывался. Вслед за Василевсом возвысили голос ребята из искусствоведческой секции, которые полтора года работали над шикарным подарочным изданием японской эротической гравюры сюнга, только что убедились, что пробный тираж разлетелся как горячие пирожки и в конце месяца собирались выпускать альбом дополнительным тиражом (в благодарность за помощь с редактурой текста мне презентовали два экземпляра альбома — цветопередача и качество печати в них были просто великолепны). К трагическому хору присоединились товарищи из секции справочной литературы — они вынуждены были отложить продажи уже готового тиража интереснейшей энциклопедии, посвященной теме суицида в европейской литературе. Буквально в каждой секции издательства находилось нечто, относящееся к любви или к смерти, и на весь этот богатый потенциал теперь накладывалось неумолимое вето.       Моя епархия пострадала сильнее других: список (куда первоначально входила и «Шелковая плеть») был действительно сокращен втрое и книг осталось пять, одну из них — про охоту на уток — одобрили условно: автор должен был внести правки, суть которых сводилась к добавлению в текст открытого порицания жестокого обращения с пернатыми братьями нашими меньшими. Слышать такие рекомендации от Потифарова было вдвойне смешно, потому что сам он ежемесячно предавался издевательствам над братьями меньшими почти во всем их видовом разнообразии — от водоплавающей и боровой дичи до копытных и пушнины. Алек позже шепнул мне, что утиная охота у шефа в последний год не задалась и мы сейчас имеем возможность наблюдать своеобразную вендетту на литературном поприще.       «Утиные истории» мне, конечно, было жалко, но гораздо сильнее я сожалел о невозможности выпустить до Нового года «Шелковую плеть». На мгновенье у меня на задворках сознания даже мелькнула крамольная мысль отправить Говорова с его рукописью в «Сириус» — тамошние любители перверсий не только приняли бы его роман с НТП-тематикой с распростертыми объятьями, но и, вдобавок к гонорару, позволили бы ему отхлестать всех сотрудников по голым задам скрученной в трубочку рукописью — но привычка не пороть горячку (каламбур-каламбур) взяла верх, и я снова начал рассуждать здраво. Рукопись хороша даже в ее нынешнем виде — в погребальных пеленах замысловатых аллюзий. Если он согласится это дело размотать и показать тело своего текста во всей его атлетичной наготе, его ждет действительно громкий успех. Резонанс будет прямо пропорционален объему тиража, и тут потифаровскому «Памятнику» нет равных — он даст сто верст форы не только «Сириусу». Качество оформления и печати здесь также будет на порядок выше, чем в любом другом месте.       Когда все вопли стихли, Потифаров посмотрел в мою сторону:       — А что же вы, Сергей Матвеевич, молчите? Неужели у вас нет вопросов, жалоб, предложений?       — Так мои коллеги, Георгий Иванович, уже все предложения и жалобы озвучили — не вижу смысла повторяться. Что до вопросов, то один у меня всё же остался. И, если позволите, я его задам.       — Сделайте одолжение.       — Вопрос у меня такой: доколе? — все участники совещания нервно захихикали, а я продолжил: — Простите, не сдержался. Я хотел спросить: как долго продлится программа или наше в ней участие?       Спрашивал я для проформы — ежу было понятно, что высоконравственная инициатива градоначальника закончится вместе со сроком его пребывания на высоком посту — 1 января будущего года.       — Вы зрите в корень, Сергей Матвеевич, — отозвался Потифаров. — Именно об этом я и хотел дальше поговорить. Предполагаю, что после новогодних праздников мы уже сможем вернуться к привычному образу жизни и издать всё запланированное в полном объеме.       Выйдя из зала совещаний, я сразу направился к себе в кабинет и взялся за телефон. Сначала нужно было позвонить автору «Утиных историй» — он что-то говорил про визит к врачу и позже я мог не застать его дома (а мобильного телефона у него не было). Он снял трубку после шестого гудка. Я обрисовал ему ситуацию, заранее понимая, что на правки он не согласится, и предложил подождать до новогодних праздников. В ответ он поблагодарил меня за информацию, немного помолчал и добавил, делая долгие паузы между словами: «Сереженька, друг мой... вас... как человека молодого... это может насмешить, но я… боюсь не дожить. У меня… в этом году было два инфаркта…» Я ответил, что могу взять рукопись под свою личную ответственность, и по завершении программы связаться с ним, если он будет в добром здравии, или при ином раскладе — опубликовать его труд посмертно. Он согласился и мы условились созвониться еще раз и назначить встречу, чтобы подписать договор. Я подумал, что в случае если программа затянется, могу также тайно через третьих лиц рекомендовать ему обратиться в другое издательство (в его ситуации важен был сам факт публикации, который имел для почтенного охотника символическую ценность). Сказать ему это в открытую я не мог — Потифаров не терпел даже намека на измену, а донесли бы ему обязательно.       Закончив разговор с охотником, я вышел на улицу и набрал Вите — он взял трубку практически сразу.       — Привет, Сережа!       — Привет.       — Судя по голосу, новости не очень.       — Увы. Пока не утверждают.       — И что сказали эти старцы Синедриона? Всё же придрались к аллюзиям?       — Нет, Галилеянин. Сказали... что дело в описаниях физической близости и НТП.       На том конце повисло молчание. Оно продолжалось, наверное, секунд пятнадцать и я засомневался, не прервалась ли связь.       — Ты тут?       — Тут, — отозвался он.       — Чего молчишь?       — В зобу дыханье сперло.       — Слушай, там есть ряд обстоятельств. Мы вписались в пропаганду нравственности среди молодежи.       — Что это?       — Последняя инициатива уходящего бургомистра. Что-то вроде цензуры. Предполагает гранты для участников. Собственно, поэтому мы и… Но после Нового года она должна закончиться и всё вернется на круги своя.       — И что это меняет? Меня перестанут считать извращенцем?       — Витя, никто тебя не считает…       — Ладно. Неважно.       Он явно был уязвлен отказом и просто не услышал ничего из того, что я ему говорил. После прочтения его текстов я всякий раз забывал, что ему нет еще тридцати и с ним надо деликатничать, как со всяким молодым автором.       — Так. Давай я заеду к тебе вечером и всё тебе подробно расскажу, — мое предложение в контексте нашего давешнего разговора о тест-драйве звучало двусмысленно, но мне в первую очередь хотелось вправить ему мозги и убедить его, что дело не в нем. А то знаю я этих мальчиков — чего доброго, психанет из-за отказа и бросит писать вообще.       — Давай… — Безучастно ответил он.       — Скинь мне адрес в вотсап.       — Сейчас.       — Я приеду к восьми. Что будем пить?       — На твое усмотрение. I don’t give a fuck, — ответил он и положил трубку.       Я вернулся в здание. Проходя через курительное пространство и вдыхая (не без удовольствия) сизый дым, я сразу заметил там Олега — он стоял в стороне и задумчиво смотрел в окно, зажав в левой руке между средним и указательным пальцами коричневую сигарету. Курил он свой «Кэптэн Блэк» в таких количествах, что мне иногда делалось дурно от мысли, сколько денег он выкидывает на табачное зелье — про его легкие я старался не думать. Я протянул ему руку, он едва сжал её, словно пытаясь выскользнуть.       — Когда к тебе Говорова прислать обсудить обложку? Мы готовим переиздание его «Чёток», — раз уж появилось время, я решил сразу загрузить его работой, чтобы он не расслаблялся. Услышав Витину фамилию, Олег заметно оживился.       — Сразу после выходных. Так же, как сейчас, в обед, — он откинул назад непослушную прядь волос.       — Тогда передам ему, чтобы приезжал в понедельник в два.       — Славно.       — Как твоя выставка?       — Её перенесли, — со вздохом ответил он, затянулся и выпустил струйку дыма, который отдавал вишней.       — Недоволен? — уточнил я, хотя это и так было понятно по кислому выражению на его лице.       — Конечно. Уже рассчитывал…       Знаем мы, на что ты там рассчитывал. Морда бисексуальная…       — Бывает, — сказал я вслух.       — Зато теперь обещают аж в ЦДХ.       — Нет худа без добра.       Я снова пожал его ускользающую руку и поднялся в свой кабинет. Повернув ключ в замке, я открыл знакомую дверь, зашел внутрь, быстро набрал на цифровой панели комбинацию из шести цифр, чтобы отключить сигнализацию (не так давно Потифаров установил во всех кабинетах датчики движения), и нажал зеленую кнопку.       Тов. Говоров, коварный искуситель       Я нажал красную кнопку окончания вызова и какое-то время стоял и смотрел в окно. Почтенные старцы из совета брезгливо передавали друг другу пачку листов с надписью «Виктор Говоров “Шёлковая плеть”».       «Вы видели? Там у него в третьей главе оргия — Калигула нервно курит в сторонке...» «Какой стыд! Куда смотрят его родители!» «Его отец недавно умер от пьянства» «Безотцовщина» «Аморальный инфантил с генетической склонностью к алкоголизму вообразил себя писателем...» «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы с крыши не прыгало!» «Зачем? Если дети пишут такое, апокалипсис не за горами — всем и так скоро крышка!» «Отправьте депешу в католический пансион Святого Маврикия отцу Бенедикту Джонсону — пусть знает, кого он собирался в семинарию рекомендовать» «Так он под Бенедикта этого, наверное, ложился ради получения рекомендации — это же Гейропа, там попы голубятся с мальчиками последние лет триста!» «Нет, пансион на Британских островах, а они неделю назад сделали из Гейропы Brexit» «Лицемерная схизма...» «Вот и сидел бы Говоров на своих островах, чего приехал воду мутить у нас?» «Мальчик стремился в храм знаний: СГУ — по-прежнему вуз с мировым именем» «Знания-знания — с матерью он поругался и сбежал от неё — вот и всё!» «Строптивый мальчишка» «Чего хорошего можно от него ждать — он ведь из Чертанова…»       Мир отвергает меня. Я слишком перверсивен. Практически как Софокл. А Левицкий просто хочет меня успокоить, вот и рассказывает про… Или же он просто хочет меня. К черту. Пусть приезжает и катается на мне сколько влезет — вдруг мне полегчает… Надо скинуть ему адрес в вотсап, составить список и сходить в магазин за продуктами.       Левицкий прибыл ровно в назначенный час. Когда я открыл ему дверь, он, не переступая порога, протянул мне две бутылки.       — Армянский. Пятнадцать лет выдержки. И шираз — я подумал, что без красного нам будет скучно.       Он вошел в коридор, я поставил бутылки на шкафчик для обуви и пожал его теплую руку.       — Это тебе, — он достал из подмышки толстый художественный альбом с надписью «Весенние картинки: Японская эротическая гравюра».       — Учебное пособие? — усмехнулся я.       — Утешительный приз. Я стал гонцом, который принёс дурные вести, хочу компенсировать, — он сел на банкетку и один за другим снял ботинки. — Ты один живешь?       — Один.       Уточнив, где кухня, и получив от меня ответ, что она везде, так как у меня квартира-студия, он взял бутылки и понес их в направлении стола.       — О, какие яства тут у тебя! — бодро воскликнул он и направился в ванную.       Я повесил на вешалку его пальто и шарф и тоже побрел в ванную, чтобы достать для него свежее полотенце. Взглянув в зеркало, я подумал, что мы смотримся рядом, словно представители разных этносов, один из которых ведет происхождение от холодной лунной богини, а второй — от палящего зноем солнца. Моя богиня-прародительница, судя по всему, страдала от депрессии и битый ген печали в нашем семействе явно передавался от матери к сыну.       Стол я накрыл заранее. Две принесённые Левицким бутылки органично дополнили натюрморт из яблок, бананов и винограда, оливок, нескольких видов мясной нарезки, сыра и посыпанных тмином тандырных лепешек, за которыми я специально ходил на дальний рынок. Я хотел ещё пожарить стейки из лосося, но не был уверен, ест ли Сережа рыбу. Время экономии закончилось после того, как Ромка вернул мне долг. Денежные средства поступили на мой счет последовательно из всех источников: сначала заплатили за перевод, следом пришли деньги от квартирантов, а в понедельник мне выдали зарплату в институте — в полтора раза больше, чем раньше. У нас наконец-то освободилась ставка доцента и Дмитрий Афанасьевич не растерялся и быстренько отдал ее мне — благо, у меня степень и никаких вопросов ни у кого не возникло. Может, конечно, он меня не за степень, а из-за чувства вины... Но прибавка к зарплате в любом случае не помешает.       Вино в бокалах казалось почти черным и отдавало то ли фруктами, то ли пряностями — до этого я шираз ни разу не пробовал. Однако, сделав глоток, я придвинул маленькую рюмку и налил себе коньяка из второй откупоренной гостем бутылки.       — Я смотрю, кого-то накрыло конкретно, — мрачно проговорил Левицкий, глядя, как я без всякого благоговения опрокинул в себя подряд три порции армянского пятнадцатилетней выдержки.       — Я столько работал над этой оргией в третьей главе! Рисовал схемы рассадки персонажей, обозначал стрелками направление их движения в пространстве. В музее медицинской истории в Баварии просидел целый день, как идиот. Я пятнадцать раз переписывал эту главу, Сережа, пятнадцать! Мне не нравилось то одно, то другое, то третье. Чертова Лиля параллельно канифолила мне мозг со своим ювелиром. Потом я понял, что последующие главы смотрятся какими-то оторванными от третьей, и стал прописывать связку, которая увеличила общий объем еще на три главы. Затем я снова переписал третью с учетом деталей, которые появились в связке. Не говоря о том, что я медфетиш на дух не переношу — это Герман от него без ума, а не я! Я не получил ни грамма удовольствия — одни только мучения… И мне теперь говорят, что я слишком извращенный, чтобы меня печатать. Это ли не фиаско?       — Витя, дело не в тебе, — вздохнул Левицкий. — Потифаров со своим сребролюбием всех поставил в ту самую позу. Альбом, который я тебе презентовал, должен был выйти доптиражом, но не выйдет. Васильева прокатили с гомоэротикой в стихах. Даже «Суицид в европейской литературе» и тот не случится, — Сережа осушил рюмку коньяка, оторвал кусок лепешки и положил на него три куска буженины.       — Что за суицид?       — Энциклопедия должна была выйти. Но чертова программа зарубила нам практически всё. Мне не дают выпустить без цензуры даже мемуары про охоту на уток, — он быстро прикончил свой бутерброд и закинул в рот оливку.       Я тоже съел одну оливку и принялся ковырять вилкой её соплеменницу:       — То есть… ты хочешь сказать, что дело не в степени непристойности моего текста, а в самой теме?       — Отверзлись вещие зеницы! Да, дело в теме — и не только в той, которая с большой буквы “Т”, но и в теме плотской любви в любом, отличном от традиционного формате, и теме смерти. А у тебя там и оргия, и НТП, и вены режут в ванне, и о тщетности жизни ведут пространные беседы, и в первой же главе предаются страсти прямо в сквере на лавочке и… не в самой ортодоксальной позиции, — он почистил банан и протянул мне половину, я взял ее и машинально сунул в рот заостренным концом, прикрыв зубы губами, и только потом осознал, что сделал.       — Весьма эротично, — улыбнулся Сережа, — Что еще умеешь?       Терять мне было уже нечего, и я отправил в рот всю половину банана целиком.       — А ты горячий мальчик.       — Мне просто очень нравятся такие грубые корсары, как ты, — ответил я, быстро дожевывая сладковатую вязкую мякоть, и понял, что на нижнем этаже у меня уже всë воспряло.       — Я вижу. А я люблю сговорчивых и инициативных.       — Мы идеально подходим друг другу. Я сама сговорчивость. А сколько во мне инициативы!       — Проверим. Ну-ка скажи «Я тебя хочу», — с улыбкой скомандовал он.       — Сережа, я нестерпимо хочу…       — Чего же? — спросил он, продолжая улыбаться.       — Тебя одного, Сережа.       — Какой нестерпимо инициативный мальчик, — проговорил он, притянул меня к себе, усадил на колени и стал целовать — медленно и глубоко — касаясь при этом пальцами моей щеки.       Последняя мысль, которую выдал в эфир мой слабеющий разум была о том, что меня ни к кому еще не влекло с такой неистовой силой. Я привстал, перекинул ногу, сел на него верхом и потрогал пальцами сначала его волосы, затем — шероховатую щетину на его щеке, а потом — уже не пальцами, а губами — его шею, от которой исходил аромат джомалоновского одеколона с морской солью. Он поймал мою руку и положил её на ширинку своих брюк, под тканью которых я ощутил впечатляющий упругий объем. «Чувствуешь, как хочу тебя я?» — проговорил он мне в самое ухо, а меня окатило волной мурашек.