I. Ретроградная Венера: Область Альфа
4 января 2022 г., 02:40
Область Альфа
Г-н Левицкий — Сколько у тебя было любовников-мужчин? — поинтересовался я, когда мы, голые и изможденные, лежали поперек его огромной кровати в трех метрах от обеденного стола в окружении нескольких пустых конвертиков из-под резинок. — Ну… Я как-то не привык людей считать, — ответил он, подал одну подушку мне, а вторую положил под голову себе. Значит, считать ему нечего и я таки первый во всех отношениях. Что, Левицкий, отличился? Вот так в один год — первый гетерас и первый девственник. Но какой же при этом огненный мальчик. И на флейте так самозабвенно… — А у тебя сколько было? — спросил флейтист. — Ты шестой. — Нууу… — Неуверенно начал он. — За последний месяц. — Ааа… — Он потянулся за пледом и накрыл им нас обоих. — Учитывая, что у нас сегодня седьмое число… — Многовато для первой декады? — на самом деле с той злополучной ночи с Алеком у меня никого не было, но я решил обострить и посмотреть на его реакцию. — Зависит от того, как дела пойдут дальше, — он перевернулся на живот и откинул со лба волосы, которые в розоватом свете торшера казались не пепельными, а золотыми. Хороший ответ. Умный мальчик. — Тут комбинация факторов. Не всë зависит от меня, — сказал я вслух, повернулся на бок, облокотился на подушку и погладил его под пледом по приятной округлости. — И как же распределяются полномочия в этой сфере? — он придвинулся ближе ко мне. — От меня зависит сорок процентов, — я принялся скользить ладонью по его пояснице. — Почему сорок? Я думал, 50/50, — его рука нежно коснулась моего инструмента, а потом уверенно обхватила его и начала двигаться по нему, то ускоряясь, то замедляясь, словно смычок — по струнам скрипки, — Ты любишь так? — Да. Продолжай. — Так что там про сорок процентов? — Ну, смотри… Сорок процентов зависит от меня, сорок — от тебя. И по десять с каждой стороны на всякие обстоятельства, которые могут как мешать, так и способствовать развитию событий. Иногда эти обстоятельства могут быть двоякими: самому человеку мешать, а его взаимоотношениям с другим — способствовать. Как с программой нравственности, которая каждому из нас по отдельности встала поперек горла, но по итогу помогла нам быстрее сблизиться. — Какая у тебя выдержка, Сережа… У тебя же там просто колом, а ты так спокойно продолжаешь беседовать. — Я должен стонать, как ты? — Ты ничего не должен. Но ты можешь стонать, если хочешь, — с улыбкой ответил он. — Я хочу снова послушать, как стонешь ты, — усмехнулся я. — Ты знаешь, что для этого нужно сделать, — мне даже в розовом свете торшера стало понятно, что на его щеках появился густой румянец (весьма эротичный). — Мне нужна резинка и лубрикант, — я легонько шлепнул его по мягкому месту. — Я сейчас попробую их найти. Он встал, край пледа потянулся за ним, словно плащ — от статуи Аполлона Бельведерского его фигуру отличало отсутствие на плече колчана и присутствие пониже пояса одной бодро вздымающейся детали, которой беднягу Бельведерского безжалостно лишило неумолимое время. Я принялся рефлекторно поддерживать свою бодрость в ручном режиме, но лучезарный бог остановил меня, сказав, что вернет мне боевую готовность сам. Взяв со стола коробку, он вынул оттуда ленту из трёх блестящих квадратиков и оторвал один из них, а тюбик с лубрикантом достал из-под кровати, куда я закинул его раньше. Усевшись на край кровати и положив рядом необходимый инвентарь, он потянулся к прикроватному столику за смартфоном, разблокировал экран и несколько раз потыкал в него. — А ты пока выбирай музыку, — он протянул мне смартфон, а сам приступил к возвращению мне боевой готовности — на этот раз без резинки, что благоприятно сказалось на ощущениях, которые были весьма волнующими даже через латекс. Я приступил к выбору музыкального сопровождения, что не представляло сложности, так как его плейлист совпадал с моими предпочтениями процентов на восемьдесят, а то и все девяносто. Увидев в списке «N.I.B.», я решил перезаписать неприятные ассоциации, которые возникли у меня с этой песней в связи с посткорпоративным недоразвлечением, поставил ее на повтор и положил смартфон на прикроватный столик. Эффектное струнное соло на бас-гитаре начало сплетаться в волнующий дуэт с не менее эффектным соло на моей флейте мягкими губами и языком. Я запустил пальцы в шелковистые волосы флейтиста, а Осборн простонал “Oh yeah”. Some people say my love cannot be true Please believe me, my love, and I'll show you. Моя бодрость снова перешла в стадию “колом”. Сделав ещё несколько движений, прекрасный музыкант поднял голову: — Я хотел бы, чтобы ты остался ночевать у меня... — Придется завтра идти на работу в грязной рубашке, — ответил я, хотя на рубашку мне было совершенно наплевать. — Это не проблема, — он встал с кровати, прошёл в коридор и позвал меня к себе. Follow me now and you will not regret Leaving the life you led before we met. Я тоже встал и подошел к нему. Он открыл шкаф, достал откуда-то с левого края изогнувшейся под тяжестью вешалок штанги белую рубашку и предложил мне её примерить. Your love for me has just got to be real Before you know the way I'm going to feel. Я надел рубашку (она пришлась мне впору) и застегнул пуговицы — он посмотрел на меня и принялся спешно расстегивать их обратно. Сначала я даже подумал, что ему не понравилось, как она на мне сидит, но когда его губы стали порывисто касаться моей шеи, я понял, что всё в порядке, развернул его спиной к себе и прижал прямо к зеркальной двери, которая стыдливо мутнела от каждого его стона и быстро покрылась отпечатками его пальцев. Мне также пришлось ограничиться применением пальцев (полностью расслабиться, стоя, он, конечно же, не смог) и инициировать перемещение на кровать, где мы к обоюдному удовольствию спешно приняли уже опробованное до этого более удобное положение на боку. В какой-то момент он застонал так, что я зажал ему рот ладонью, иначе он перебудил бы всех соседей. — Знаешь курьез, который связан с названием этой песни? — спросил он, протягивая мне пару салфеток. — Нет. Но вроде название считается аббревиатурой и расшифровывается как “Nativity in Black” или “Name in Blood”, — я снял резинку, завернул ее в салфетку и отправил под кровать, вторая использованная салфетка последовала за своей соплеменницей в сопровождении тюбика с лубрикантом. — Да, так считается. Еще есть вариант “Newly Initiated Brother”. Но на деле там интереснее. Оззи говорил, что они с ребятами просто курнули опиума и очень веселились, глядя на эспаньолку ударника Билла Уорда, которая как раз называется по-английски “nib”. В честь нее и песню назвали. А точки они поставили, чтобы мистифицировать публику. — Забавно. В их стиле, — я облокотился на руку и снова прижался к нему сзади, а он коснулся затылком моего плеча. — Ага. И, если вдуматься, оккультная окраска от этого не пропадает — такую же козлиную эспаньолку носит Мефистофель, — он дотронулся средним пальцем до своей переносицы и быстро отдернул руку. Look into my eyes, you'll see who I am. — Традиция его изображения именно такова, хотя у Гете нет четких указаний на эспаньолку, — уточнил я. — Надо будет посмотреть, что там в «Фаусте». Я раньше не обращал внимания на этот момент. — А мне раньше не встречалось для обозначения бородки слово “nib”, — я провел пальцами по его руке. — А какое встречалось? — он посмотрел на меня через левое плечо. — “Goatee”. — Да, “goatee” используется значительно чаще, — он коснулся своими мягкими губами моих, я обхватил его рукой и мы целовались так, пока у него не затекла шея. I’m going to feel. Мой смартфон завибрировал и я потянулся за ним к прикроватному столику. — Да… Тебя в понедельник в два часа дня Олег ждет обсудить обложку для нового издания «Четок». Сможешь приехать? — Конечно. Спасибо, что договорился. Но ведь какой вежливый, воспитанный мальчик. — Всегда пожалуйста. Только в издательстве нашу связь лучше не афишировать, — добавил я, глядя на уведомление от Алека в вотсапе. — Почему? — Злые языки страшнее пистолета — никогда не знаешь, чем аукнется, — я смахнул уведомление вправо. — Кому из нас двоих аукнется? — Обоим. — Понял… — Он вздохнул и встал с кровати. — Ты как насчет поесть? Я дико оголодал. — С удовольствием чего-нибудь съем. — Но сначала мне надо найти трусы. Надеюсь, они не на люстре и стремянку вытаскивать не придется... — Он стал озираться вокруг и в какой-то момент действительно взглянул на люстру. — Они в пределах досягаемости — на торшере, — усмехнулся я и кинул ему их через кровать, — Только вот надевать их не имеет смысла — всë равно скоро снова снимать. — Ты прав, — засмеялся он в ответ, закинул бесполезную набедренную повязку обратно на торшер, накинул на своё прекрасное голое тело халат, а затем подошел к холодильнику и открыл дверцу. — Ты ешь стейки из лосося, Сережа? — Ем. — Отлично. Сейчас буду жарить. Тов. Говоров выходит из себя В понедельник Сережа поехал на работу только к обеду, потому что утром, когда он собрался уходить, мы снова стали целоваться в коридоре, затем я выразил глубокое почтение его воспрявшему упругому объему, и мы немного увлеклись. Мне тоже надо было в издательство — встретиться с Олегом, но Сережа настоял, чтобы мы ехали по отдельности из соображений конспирации, необходимость которой сразу начала меня бесить. Я бесился всю дорогу до самых дверей издательства, в красках вспоминая, как обладатель карих с зелёным отливом глаз тоже настаивал на том, чтобы мы с ним шифровались. А потом выяснилось, что он просто боялся огорчить свою медсестру. И ведь если бы я знал о её существовании, я бы вообще не стал с ним связываться. Но он скрывал — сначала её от меня, а потом — меня от неё, и отношения с нами обоими — от коллег и подчиненных, и вообще вёл себя на работе так, словно был чертовым асексуалом. От невеселых воспоминаний меня отвлёк Олег — он встретил меня возле ресепшена, с большим интересом выслушал мои идеи по поводу дизайна обложки, задал множество уточняющих вопросов и сказал, что пришлет эскизы мне на почту, а потом, провожая меня до кабинета Левицкого, позвал на свою выставку в ЦДХ и пообещал прислать мне еще и пригласительный, когда организаторы определятся с датой. Обложку для первого издания «Четок» делал тоже он и я остался тогда доволен нашим сотрудничеством, хотя сам текст повести он, насколько я понял по отдельным деталям, так и не прочел. С того времени у меня поменялся емейл и я прислал ему свой новый адрес в телеграм. После душевной беседы с Олегом в кабинете Левицкого меня встретил холодный прием и весьма далекая от душевности беседа. Сережа держался так, словно мы не только не спали вместе, но и вообще были едва знакомы, и снова начал лечить меня по поводу правок. — Товарищ мой, я не знаю, как на тебя еще надави... повлиять, чтоб ты взялся за правки «Шелковой плети», пока есть время. — Давление — верный способ заставить меня отказаться от исправлений, — огрызнулся я. — Ты просто сама сговорчивость… — У меня нет мотивации идти на уступки — рукопись мою вы на своем совете всë равно зарубили, — ответил я. — Не зарубили, а временно отклонили. И не мы, а Потифаров. И я уже объяснял тебе причину отказа. — Да, “слишком много НТП”, — я изобразил пальцами обеих рук кавычки. — Опять двадцать пять… Витя, мы же всё обсудили... — Кто бы мог подумать, что в романе под названием «Шелковая плеть» окажутся НТП. Какой сюрприз! Воистину, surprise whip! — я взглянул на свои ногти на правой руке и с досадой обнаружил, что на указательном пальце у меня заусенец. Кожу тут же начало саднить. — Виктор Александрович… — Обращайся сразу “товарищ Говоров” — тогда уж тебя точно никто не заподозрит в неуставных отношениях с отправленным в опалу извращенцем. — Я совершенно не из этих соображений… — Ответил он тихим голосом. — А из каких? Развлекаться со мной можно, а говорить об этом — нельзя? — кожаная обивка дивана заскрипела под моей спиной, я закинул ногу на ногу и щелчком пальцев смахнул с брюк соринку. — Мы же договорились… — Договорились. Но, видимо, каждый интерпретирует договор по-своему. И это бесит. — Я всë тебе объясню, но не здесь. А пока я должен вернуться к вопросу о правках «Плети», — продолжал он по-прежнему тихо, раздражая меня своей сдержанностью до зубовного скрежета. И почему вы все такие лицемеры? Стыдитесь своих наклонностей? — Awesome! — я закатил глаза. Он вздохнул и посмотрел на меня усталым взглядом, а меня вдруг обожгла мысль, что он может найти себе нового Амадея или просто покладистого ремесленника. — Ладно. Что ты там предлагаешь поправить? — я снял свой браслет из вулканических бусин и крутанул его на пальце. Сережа перевернул несколько листов в лежавшей перед ним пачке. — Смотри, ты тут пишешь: “как у озорного Бальзака”. Думаешь, кто-то уловит отсылку к «Озорным рассказам»? — Ты же уловил. — Я на этом собаку съел, товарищ мой. А люди собачатинки не вкушали, им надо объяснять. Написать хотя бы “как у Бальзака в его озорных рассказах” или “как в озорных рассказах Бальзака”. — Что, прям так и написать с кавычками — в «Озорных рассказах»? — спросил я с издевкой и снова дважды изобразил в воздухе вертикальные черточки. — Нет, кавычки не надо, зачем... Нужно добавить слово “рассказы” — каламбур сохранится, но тебя лучше поймут. — Зачем мне их понимание? Зачем мне читатель, который настолько туп, что не может уловить очевидную отсылку к псевдодекамерону бестолкового ухажера ушлой украинки, которая канифолила ему мозг и отказывала в женитьбе, чтобы ему не достались её жалкие грошi? — последнее слово я произнес по-украински с фрикативным “г”. — Витя... — Что “Витя”? Ты предлагаешь мне изнасиловать Музу! — воскликнул я, сжал в кулаке браслет и подумал, что вулканические бусины сейчас обратятся под моим нажимом в пепел, подобный тому, которым накрыло когда-то несчастных жителей Помпей и Геркуланума. — Не знал, что редакторская правка — такое прям насилие. Ты ведь сам говорил, что переписывал ту главу пятнадцать… — Это святотатство, цензура! Обрезание боковых побегов на живых стеблях! — с жаром продолжал я. — Ну и работа у меня… — Он потрогал свой перстень. — Ты сам ее выбрал. Мог бы стать ювелиром или разносчиком пиццы. — Или великим писателем, для которого автор «Человеческой комедии» — лишь презренный копиист и любовник Ганской, — он ловко сдавил листы моей рукописи большим канцелярским зажимом и отложил их на край стола. Край белой стопки пестрел разноцветными закладками-стикерами. — Ладно, мне пора возвращаться к своим непристойным текстам, которые мой издатель стыдится печатать, а редактор — читать без правок. Все вы только и ждете, как бы меня... — Я намотал браслет обратно на запястье и бросил взгляд на массивный книжный шкаф из красного дерева — в центре, героически загораживая собой корешки других книг, стояла на всеобщем обозрении моя повесть в твердой обложке. На темно-синем фоне была изображена рукояткой вверх устрашающего вида многохвостка с узелками на концах кожаных ремешков. Я вспомнил, как не мог нигде отыскать для Олега подходящее изображение флоггера и как Сережа предложил в качестве модели свою плеть — и не просто переслал Олегу фотографию, а принёс ему оригинал, чтобы можно было рисовать с натуры. Значит, Сережа практикует НТП… И занимается флагелляцией. Так вот почему моя повесть так ему понравилась — дело было в первую очередь в теме и в герое. Получается, он просто закрыл глаза на огрехи стиля, а в действительности у него были замечания и тогда… Я закинул на плечо сумку и направился к двери. Когда я вышел в коридор, Олег стоял у соседнего окна и разговаривал по мобильному. Заметив меня, он послал мне воздушный поцелуй, а я кивнул ему в ответ. И почему он не боится злых языков? Вернувшись домой, я, не разуваясь, прошел в ванную, достал из навесного шкафчика маникюрные ножницы и срезал надоедливый заусенец. Мне стало легче, но ненамного — негодование по-прежнему переполняло меня. Я включил воду, вымыл руки и взглянул в зеркало. Fucking dickhead… А он — просто стыдится меня.15:39
Если ты стыдишься меня, не надо больше со мной спать.
Одна зеленая галочка.
Впопыхах я отправил ему сообщение не в вотсап, а в телеграм, но дублировать его мне показалось глупым. Так, Виктор Александрович, а что вы будете делать, если он сейчас вам ответит «Больше не буду»? Он-то себе таких, как вы, найдет сразу десяток. Помните, что вы на форуме прочитали про него? Меняет мальчиков как перчатки — под цвет пальто. Что в вас такого особенного? Я молодой автор, подающий большие надежды... И этим вы надеетесь удивить ведущего редактора художественной секции крупнейшего издательства? Наивный мальчик. Как выяснилось, я хорошо умею… Он даже… Нашли чем хвастаться, Виктор Александрович!Две зеленые галочки.
15:45 Витя, какой стыд? Я забочусь о твоей репутации.15:45
Ты такой жуткий тип, что связь с тобой может её мне испортить?
15:46 Дело не в моих качествах.15:46
А в чем? В количестве твоих любовников?
15:47 Нет.15:47
В разнице в возрасте?
15:47 Нет.15:47
А в чем же тогда?
15:48 Ты действительно хочешь знать?15:48
Да.
15:49 Мой ответ может тебя обидеть.15:49
Ты уже меня сегодня обидел сильнее некуда.
15:51
Так почему мы должны таиться?
15:51 Потому что иначе, учитывая перечисленное тобою выше, про тебя скажут, что ты мне полируешь прямо в кабинете, чтобы получить публикацию. 15:52 И остановить сплетни я не смогу, даже если демонстративно завяжу кое-чего узлом прямо в курилке во время обеденного перерыва. 15:53 Поэтому не надо орать у меня в кабинете, что я с тобой развлекаюсь и вступаю в неуставные отношения. 15:54 У стен в издательстве не просто уши, а локаторы.15:54
Ладно. Понял.
15:55 Про НТП тоже лучше помалкивать.15:55
Прости, я сразу не подумал об этом.
15:56 Впредь думай.15:56
Обещаю.
15:56
Какие планы на вечер?
15:57 Поеду к себе. Надо собрать вещи перед командировкой.15:57
Далеко ли отправляешься?
15:58 Отправляюсь с «Индексом запрещённых книг» в наш питерский филиал.15:58
И долго ли почтенный представитель Конгрегации по вопросам веры пробудет в граде Петра?
15:59 Пока непонятно. Как пойдет.15:59
Могу я рассчитывать на аудиенцию после возвращения монсеньора в родные пенаты Третьего Рима?
16:00 А у тебя всё еще есть желание вступать в неуставные отношения с инквизитором, который занимается обрезанием живых побегов?16:01
Если ты меня не стыдишься, то с моим желанием всë по-прежнему. Nihil obstat.
16:02
С обвинениями я погорячился.
16:02
Mea culpa, mi pater.
16:04 Корректура принята, сын мой. Imprimatur. 16:04 Будем на связи через вотсап. Гр-ка Орлова Ева набросила халатик и пошла в ванную, игриво качнув мне на прощанье бедрами. Я осталась лежать на ложе любви с ее смартфоном в руках — галерея была переполнена фотками, которые мы сделали для ее инстаграма. Фотосессия получилась атмосферная: я нарядила Еву в облегающее декольтированное черное платье в пол, алые туфли на платформе и бархатные цвЕта венозной крови перчатки до локтя, на правую руку надела поверх тканевой перчатки латную с наручем и дала ей в ту же руку огромную секиру. Макияж сделали, как в фильме Бёртона — напоминающий одновременно макияж Елизаветы Английской, японских гейш и грим клоуна. Волосы я собрала ей в низкий пучок, а на макушке закрепила маленькую корону. Гуляя по парку, Ева делала вид, что собирается рубить деревья, а потом действительно разрубила секирой на лавочке две тыквы, на которых я нарисовала черным маркером искажённые ужасом лица. С третьей тыквы я срезала складным ножом из своего мультитула крышку, вынула мякоть, вырезала глаза, нос и рот, предварительно наметив контуры шилом, чтобы получилась перфорация, и, когда стало темнеть, вложила в тыкву ту самую полученную в метро газету и подожгла — гори синим пламенем, градоначальник — вместе с каской, гигантскими крысами и ретроградной Венерой, и пусть от тебя останется только твое любимое орудие — гаечный ключ. Дымящаяся голова эффектно мерцала оскалившейся гримасой и я сняла её на видео. Выложенные во время наших съемок сторис вызвали бурю откликов: подписчики хвастались, что узнали Королеву Червей, восхищались Евиным костюмом и идеей фотосета, делали репосты к себе в сторис. В тот же день нам пришло три заказа на небольшие хэллоуинские вечеринки, хотя праздник вроде уже прошел. Теперь я отбирала снимки для ретуши, параллельно разглядывая аппетитное Евино декольте и изгибы ее пышных бедер. Уведомление от Эльдара появилось из ниоткуда и словно вырезало цензурой верхнюю половину Евиной фигуры на облюбованной мною фотографии: “Конечно, давай в понедельник вечером. Буду рад”. Подмигивающий смайлик в конце сообщения стал последним гвоздем, забитым в гроб моей расслабленной безмятежности. Волна возмущения накрыла меня с головой. Одновременно с этим щеки и затылок запылали от стыда: наивная девочка, неужели ты и правда рассчитывала на серьезные отношения с начальницей? Экран со злополучным посланием подрагивал, медленно расплываясь перед глазами. Какое-то неприкаянное существо внутри меня вдруг задрало морду к небу и завыло, протяжно во всё полное детского отчаяния горло: “За чтооо???” Руки тряслись, и мне не сразу удалось попасть ключом в замок зажигания. Врубив на полную Disturbed, я выжала сцепление, переключила передачу, опустила ручник, выкрутила руль Душеньки влево и выехала с парковки у Евиного дома — ее красный “Харитон” остался в парковочном кармане один. Like an unsung melody The truth is waiting there For you to find it Постепенно знакомая музыка и мерное мелькание городского пейзажа за окнами произвели на меня свое обычное успокаивающее действие. Почему прочитанное сообщение от Эльдара так меня взбудоражило, ведь, по сути, оно ничего не доказывало... Точнее, доказывало, что бывший муж Евы готов с ней встретиться вечером в понедельник. You heard the shadow beckoning Then your fear Seemed to keep you blinded Но его ответ выглядел так, словно она сама его пригласила. В груди заныло: значит, она уже простила ему и ту безобразную сцену в клубе, и отломанные дворники, и надпись. Как же легко мужикам всё сходит с рук. Ведут себя черт те как, но их всё равно боятся потерять и всячески перед ними стелются. Хотя час-пик уже прошел, на Калужском шоссе было столпотворение, но после поворота на Хованское дело, к счастью, пошло веселее. Промзоны остались справа, серо-коричневое поле — слева, вдалеке показалась церковь, а потом — здание крематория. «Хованское Центральное». Через главный вход не поеду, поверну направо, проеду вдоль ограды и попаду на территорию через боковые ворота. Оставляю машину на площадке, покупаю десяток астр — розовых и белых — и захожу в огород смерти, где за оградками возвышаются грядки. Зачем их насыпают — ведь гробы с телами давно уже не попадают под землю, не превратившись предварительно в пепел в жерле крематория и не оказавшись во чреве маленькой урны, которую зарывают на глубину всего одного штыка лопаты?… Ветер срывает последние листья с огромных берез и бросает их под ноги, кусты рябины с алыми гроздьями вспыхивают то тут, то там. Вспоминаю романс на есенинские стихи, который она так любила, пирожки на всегда чисто убранной кухне, запах ее квартиры, ковры на полу, чайные сервизы в сервантах, накрахмаленные самовязные салфетки — мне всегда казалось, что в каждом из этих предметов заключена частичка ее самой. Теперь все ее частички здесь, под землей. Вот и участок — 10Г. Могилу видно издалека — памятник довольно большой. Орлова Нина Ивановна, 1931–2012. Смотрит на меня с овальной фотографии спокойным и доброжелательным взглядом. Перешагиваю через оградку и сажусь на лавочку, сжимая в руках стебли астр. Я принесла на твою грядку живые цветы, чтобы они умерли и присоединились к тебе — еще одна бессмысленная жертва, которая к тому же умножает небытие. А лавочку надо бы заменить — сиденье совсем расслоилось. И эта идиотская эпитафия… И я ведь просила выбить «Покойся с миром», как ты и хотела, но твоя дочурка настаивала на фразе «Она прожила долгую и интересную жизнь». Кровопролитная война за эпитафию продолжалась месяц и закончилась заключением мирного договора, по условиям которого эпитафия приобрела компромиссную формулировку «Она прожила долгую и интересную жизнь и теперь покоится с миром» — эта витиеватая фраза и была высечена на могильном камне. Однако, гравер почему-то не учел усадку памятника, в результате которой последняя строка оказалась под землей (почти там же, где покоилась урна с прахом ба), а надпись приобрела сокращенную форму «Она прожила долгую и интересную жизнь и теперь покоится», от которой у посетителей могилы начисто отбивало желание скорбеть. Но, думаю, тебе, ба, учитывая твой вечный оптимизм, подобный эффект пришелся по душе. Интересно, скоро твоя душа найдет себе новое тело? Или, может, уже нашла и где-то появился человек, в котором возродилась моя ба… А ведь ты всегда говорила, что во мне живёт душа моего деда. И ты даже не догадывалась, насколько ты была права. Хотя, может, и догадывалась… Ты часто рассказывала, как дед выкинул в реку твою квартальную премию, когда решил, что ты заигрывала с главврачом, и сравнивала эту сцену с эпизодом из моего детства, когда я, также из ревности, демонстративно бросила в колодец кольцо нашей акробатки — его презентовал ей ее тогдашний ухажер. Чтобы носить его украшенный камушками подарок, наша красавица Лиля сняла мое кольцо, которое мы с отцом выточили для неё на дедовом токарном станке и которое она обещала никогда не снимать… Но ведь Ева мне ничего не обещала. А вот господин Левицкий обещал мне боль от этих отношений и его пророчество сбылось. И я же согласилась тогда, сама согласилась. И даже не колебалась ни минуты. Может, я и впрямь мазохистка? Черт, смартфон остался в машине. Вернувшись в припаркованную у ограды Душеньку, я достала из углубления под плеером телефон. Десять пропущенных. От Евы. Я написала ей, что со мной все в порядке, а потом добавила, что буду у неё через час, и сунула ключ в замок зажигания. Через шестьдесят одну минуту я заглушила двигатель под боком у Евиного «Харитона» и снова взяла в руки телефон:13:03
Я у твоего подъезда. Спустишься?
Выхожу из машины, ежусь и натягиваю на голову капюшон толстовки. Тренькает домофон, открывается металлическая дверь и выходит она — держа в руках пару перчаток, словно букет невесты. Порыв ветра распахивает полы ее светлого кашемирового пальто, а у меня по всему телу начинают бегать мурашки. Как же я хочу уничтожить чертова Эльдара… Она собирает волосы и натягивает капюшон. Взгляд холодный. — Пройдемся до парка? Я ставлю Душеньку на сигнализацию, Ева надевает перчатки, прячет руки в карманы и отводит глаза. Начинаю беситься от ее холодности — черт подери, ведь она же сама… Вдох-выдох… Вдох-выдох… Парк, в котором мы так веселились, пока делали фотографии для ее инстаграма, выглядит как безжизненная пустыня — на кладбище у ба и то было веселее. — Если ты думаешь, что я буду за тобой бегать… — Голос Евы разрубает тишину, как лезвие секиры головы несчастных тыкв во время нашей фотосессии. — Что-то я не заметила, чтобы ты куда-то побежала, — огрызаюсь я. — Дай мне договорить, не перебивай. — Нет уж, Ева, я буду перебивать. Какого черта ты делаешь? — Это я у тебя хотела спросить! Усвистала куда-то, не предупредив… Под моими ботинками и Евиными сапогами хрустят, словно кости, сухие ветви, а мы обе одновременно останавливаемся около лавочки на берегу пруда. — Я всегда поступаю так, как считаю нужным, — говорю я. — Ишь рассудительная какая! Что ж записку не оставила? — Ева смотрит на меня снизу вверх, её недовольное лицо напоминает лицо бёртоновской Королевы Червей, когда та была маленькой капризной принцессой. — Не тебе меня судить, у самой рыльце в пушку… Чем ты там с мужем занимаешься до сих пор? — я задаю вопрос и только потом осознаю, что к честному ответу я не готова. Соври же мне, соври... — То есть я с тобой должна теперь каждое сообщение согласовывать, чтоб ты не выкидывала номеров?! Ты этого хочешь? — как ловко она ушла от ответа. По моему телу разливается тепло, я снимаю капюшон, подставляя голову всем ветрам: — Да, я так хочу. И я идиот. Она улыбается. Капюшон сползает с её головы, перчатки она снимает сама. Я легко поднимаю её и ставлю на лавочку, как ребенка. Она смотрит по сторонам, а затем обнимает меня и притягивает к себе за шею. От запаха помады и аромата мускусной фиалки голова идет крУгом — просто газовая камера… — Я так испугалась, когда ты вдруг пропала, — говорит она изменившимся голосом. — Чего испугалась? — Что ты больше не вернешься… — Я хотела вернуться и вернулась. Так будет всегда. — Верю-верю всякому зверю, — насмешливо отвечает она и, держась за меня, медленно слезает с лавочки.
