Vade retro

Гряды Денницы

      Г-н Левицкий       Я взмахнул флоггером — жесткие узелки снова хлестко с оттяжкой ударились о поверхность его кожи и, конечно, оставили на ней характерные красные следы. Видеть следы я не мог, так как свет в комнате был выключен и ноябрьскую тьму разрезал лишь тусклый желтый луч от фонаря за окном. Мне не хотелось входить в измененку и опять видеть, как его Защитник бичует его за его «грех» и одновременно презирает за трусость и неспособность идти своим путем. Мне хотелось чистоты и ясности — такой, которая светилась в глазах моего флейтиста. Продолжая совершать привычные движения кистью, я отвернул голову к окну и вспомнил, как Витя вчера утром готовил завтрак, повязав чёрный фартук прямо на голое тело, а потом, когда я уже надевал пальто, решил надушить меня своим «Германом» и я, распространяя аромат ладана и чёрного перца, целовал парфюмера в шею и скользил руками по его спине и приятной округлости пониже поясницы. И как он расстегнул на мне брюки, опустился на колени и исполнил столь впечатляющий музыкальный номер, что я неожиданно для самого себя простонал “маток шэли” и пришел к финишу прямо ему…       «Ооох,» — прерывистый стон Сима отвлёк меня от моих мыслей, я без стоп-слова понял, что он достиг своего катарсиса и порку можно прекращать. И очень кстати — на воспоминания о музыкальном номере моя бодрость также отозвалась (и весьма рьяно) и хорошо было бы удалиться с ней в ванную, а не стоять тут в свете фонаря, как порноактёр в лучах софита. Вот так же, наверное, и Дима с той своей девушкой подставился…       Сим ещё какое-то время лежал ничком на кровати, а потом потянулся к шелковому халату, который бросил до этого на прикроватный столик. Я прикрыл свою бодрость флоггером и открыл форточку. Электронные часы на комоде показывали 18:10 — часá полтора у меня еще есть, а потом надо возвращаться в гостиницу, чтобы успеть выйти на связь с Потифаровым и отчитаться, как прошёл мой визит в филиал. Пока еще доберусь на метро от Девяткино до Восстания… Но на такси в час-пик точно лучше не ехать. Я кинул флоггер на сумку и пошел в ванную.       Вернувшись в комнату, я застал Сима с телефоном в руках — исходивший от экрана мертвенный свет озарял его лицо, словно он направлял на него фонарик, изображая привидение. Я прилег на кровать напротив него. Если бы сейчас домой вернулся его благоверный, мы бы вряд ли смогли его убедить, что на этой кровати Сим стонал один.       — Что читаешь? — спросил я.       — Да тебе тут какой-то мальчик в Телеграм написал. Виктор Говоров. Я полюбопытствовал. Ты сам виноват — так и не поставил пароль…       — Что он написал? — я сел на кровати.       — Чепуху. Как все влюбленные мальчики. Я удалил его сообщение.       — Ты с ума сошел? Зачем? — я оставался на кровати — если бы я начал вырывать у него телефон, он ни за что не сказал бы мне, что было в удаленном сообщении.       — Случайно.       — За идиота меня не держи…       — Но ты даже не раскрыл ему своё истинное имя, ему известен лишь твой кинуй. Ты не доверяешь ему. Он не знает тебя.       — А ты?       — Я знаю, кто ты. Сережа... Ха-ха-ха! — в свете смартфона лицо Сима выглядело зловеще.       По имени мой флейтист меня в чате не называл — так и обращался со вчерашнего дня то “монсеньор”, то “mi pater” — значит, имя было в том новом сообщении.       — И кто же я? — спросил я вслух.       — Отступник.       — Тоже мне откровение! Я стал им еще в подростковом возрасте, как только осознал, кто я такой. А потом и тебя приглашал присоединиться…       — Я сторонник компромиссов.       — Ты лицемер, который надеется, что прогрессивная часть наших книжников найдет способ протолкнуть его через игольные уши Галахи́, как того верблюда. Это самообман — закон называет нас мерзостью и обрекает на вечное осуждение, — я несколько раз покрутил на пальце свой перстень и снова лег на кровать.       — Я присоединился бы к тебе, гэвэр шэли, если бы ты...       — Ну-ну, и каковы же условия?       — Ты ведь сам сказал, что тебя зовут в местный филиал вашего издательства. Я… был бы смирным верблюдом и не устраивал бы тебе сцен, как твои молодые жеребцы. Принял бы от тебя еще одно колечко — установленного образца, — он стал двигать пальцем по экрану, продолжая читать мою переписку с флейтистом в чате.       Так, а где у нас вчера ночью был секстинг — в Телеграме или в Вотсапе? Черт... В одном из чатов было очень жарко. Началось всё с того, что он предложил обсудить впечатления от альбома с японской эротической гравюрой, который я ему презентовал. Он красиво флиртовал, я отзывался в своей грубоватой манере, он не тушевался в ответ и чат быстро превратился в площадку для страстного танго с элементами возбуждающего стриптиза. В штанах у меня снова начали оживать воспоминания. Главное, чтобы кое-кто теперь не принял мою бодрость на свой счет. Хорошо, что в комнате темно.       — Сим, не начинай. Ты всë равно остался бы в прежнем караване, — сказал я вслух.       — А зачем менять привычный уклад? Можно и сие делать, и того не оставлять.       — Опять хочешь усидеть сразу на двух стульях?       — До сего дня мне это удавалось. Почему не приумножить успех? Я не стал бы тебя ограничивать, не стал бы обвинять тебя, как он...       — Ты только что обвинял меня в отступничестве, — недосып давал о себе знать и меня разобрало зевать, но полумрак по-прежнему был со мной в сговоре и меня не выдал.       — Это другое. Он пенял тебе, что ты им пользуешься.       Так, про это точно было в Телеграме, хотя с Сима станется проверить все мессенджеры. Я почувствовал себя персонажем с одной из вчерашних гравюр из альбома, на которой женоподобный юноша и брутальный товарищ средних лет предавались страсти на открытой террасе, а лысеющий недосамурай с маленьким мечом подглядывал за ними, — я, разумеется, был на террасе в объятьях женоподобного красавца.       — У него есть чувство собственного достоинства, — сказал я вслух. — А ты согласен на любой компромисс — даже самый унизительный.       — Но он же написал тебе “Ани митгаагАат алэха”. Значит, он уже размяк и утратил свой стержень. И я думаю, что он даже имел в виду “Ани мета алэха”, как сейчас говорят молодые, — он продолжил свайпать чат.       — Верни мой телефон, Сим. Сейчас же.       — Бери-бери, — он ещё пару раз провёл по экрану пальцем и протянул мне смартфон экраном вниз.       Я быстро заказал себе билет до Столицы на завтрашний двенадцатичасовой сапсан и написал об этом Вите.       — Бери всë, что хочешь... Малки-Цадек бен Иммануэль, гэвэр шэли, — он щелкнул выключателем лампы — массивный абажур из витражного стекла мгновенно разрисовал стены и потолок знакомыми причудливыми тенями. Хорошо, что моя бодрость уже опала.       — Мне чужого не надо, Семен Игнатьевич, но и тем, что принадлежит мне, я жертвовать не согласен.       — Ты человек суровый — компромиссы не любишь, — задумчиво произнес он.       — А ты развил излишнюю гибкость и готов отречься от самого себя ради того, чтобы размахивать воскрилиями и гордиться принадлежностью к роду Аарона.       — От такой привилегии тяжело отказаться...       — Рассказывай кому-нибудь другому — моя мать вообще-то в девичестве Кагановская.       — Ты тоже отрекся от многого… И ради чего?       — Ради права быть тем, кто я есть.       — Сер-геем? — брезгливо произнес он.       — Сим, это даже не смешно! Ты до сих пор стыдишься слова “гей”? — вся эта беседа, которая повторялась у нас в разных вариациях при каждой встрече и даже сегодня уже выходила на второй круг, начинала мне надоедать.       — Редко приходилось слышать это слово в наших палестинах — тут чаще говорили “пидорас”, “гомосек”, “педик”... У местных, знаешь ли, словарный запас побогаче, чем у чахлых аборигенов Новой Англии, среди которых провел свою юность ты, когда твоя маман из Кагановской сделалась Левицкой и обрела за океаном новую родню.       Ну конечно — ты тут подвергался за свою ориентацию гонениям, а я в Ниагара-Фолс склеил своего первого парня прямо в синагоге под одобрительное рукоплескание общины и крики рэби Шмуэля «Вперед, бен Иммануэль! И пусть он тебе даст за себя и за нас. Надумаете жениться — сделаем для вас хупу из радужного флага».       — Ты прекрасно знаешь, что я всего этого хлебнул здесь сполна, когда вернулся, так что не надо ставить мне на вид заокеанское детство. Да и оно не было таким уж безоблачным, — сказал я вслух.       — Ладно, оставим наш вечный спор, гэвэр шэли, — отозвался он со вздохом.       — А что твой фактический гэвэр, снова ушёл в загул? — спросил я, указывая на фото на прикроватной тумбочке, которое с одинаковым безучастием взирало на нас и сейчас, и во время предшествовавшей разговору флагелляции.       — Мы с ним не сковываем себя цепями верности.       — Его попробуй сковать... Как там его прозвали — “Коллекционер”?       — “Собиратель бабочек”.       — И ты среди них единственный гомосексуальный махаон, остальные мотыльки — все сплошь би- или гетеро-… — язвительно заметил я.       — Верно: я для него единственный и неповторимый.       — Твою фотографию он тоже загрузил на свой сайт, где у него зал славы?       — Мне показалось или я слышу в твоем голосе нотки ревности? — Сим улыбнулся и удивленно поднял брови.       — Показалось, — отрезал я.       — У него горячая кровь. В этом… вы с ним похожи, — со вздохом сказал Сим.       — И он все еще не знает про твой роман с плетью.       — Про него не знает никто, кроме тебя.       — А твой психотерапевт? Ты же говорил, что делишься с ним самым сокровенным, включая сны и эротические фантазии.       — Про это мы с ним не разговариваем.       — Про это! Как будто НТП — преступление.       — Не преступление, но…       — Ладно, черт с ним, с мозгоправом, но своему-то мог бы рассказать.       — А зачем ему знать?       — Ты пять лет живешь с ним, Сим — может, он согласился бы хлестать тебя сам, тем более, что тебе теперь требуются лишь поддерживающие сессии.       — Он не справится.       — Я могу проинструктировать его по технике удара.       — Дело не в технике.       — А в чем же?       — В отношении. Тут нужно сочувствие, а он слишком волевой, жесткий.       — А я?       — Ты… У тебя верная рука, гэвэр шэли. И... тебе жалко всех нас, таких…       — Хочешь сказать, что я безвольный?       — Хочу сказать, что у тебя мягкое сердце. Повезло твоему мальчику. Если ты, конечно, пустишь его… Все мы с годами становимся параноиками и навешиваем на двéри сердца амбарные замки. А тебе ещё Леопольдик этот так в душу наплевал...       Про то, как после Леопольда наплевал мне в душу мерзавец Гена, я решил Симу не рассказывать. Он даже не знал, что Гена, живший на соседней с ним улице, вообще побывал у меня в душе (и в дУше в Столице). Про Гену был в курсе лишь Дима, которому “этот прелюбодей” не нравился ещё сильнее, чем Лео.       — Что-то тебя потянуло на лирику сегодня, — сказал я вслух.       — Я, между прочим, искренне сочувствую тебе, а ты ерничаешь.       — Я просил сочувствия?       — О таком не просят, гэвэр шэли. Да и ты гордый — точно никогда не попросишь.       — Что есть то есть.       — Но я ведь не чурбан. Да, не всегда принимаю, что у тебя там кто-то… Но если вижу, что с тобой обошлись несправедливо, я… искренне… Мне ведь Леопольдик поначалу нравился — красивый мальчик, любил тебя вроде.       — Вот именно, что “вроде”.       — Бывает. Не бери в голову. Они сейчас все беспринципные, эти молодые. Нам, ретро-товарищам, не понять их — мы были более искренними, жертвенными, — он сел на край кровати у меня в ногах.       — И чем был готов жертвовать ты?       Он усмехнулся в ответ, стал чертить пальцем на плюшевом покрывале и по его движениям я понял, что это сердце.       — Но ты хотел от меня в ответ того, чего я не мог тебе дать, — проговорил я. — И я ведь сразу предупредил тебя…       — Да. Что у тебя без поэзии. Но я вот почитал, что мальчик тебе в чате пишет, и вдруг вспомнил, как оно бывает, когда горит…       — А у него, прям, горит…       — Не притворяйся, ты же сам видишь. Он боится сделать неверный шаг. Думает, что встретил свою судьбу и не имеет права её упустить. Он во власти сладкого и волнующего чувства. Я ведь и сам когда-то… — Его палец снова коснулся покрывала — сердце проткнула навылет большая стрела.       Может, он и прав насчёт горения...       — И что ты там когда-то? — спросил я вслух.       — Всë уже в прошлом, гэвэр шэли. Не будем ворошить, — он быстро стёр рисунок на покрывале левой рукой, сверкнув крупным розоватым камнем на знакомом кольце. А ведь я когда-то специально ездил за этим перстнем к черту на рога, потому что Сим хотел родохрозит, символ любви и страсти, а повсюду продавали только кольца с родонитами. Забавно, но Лео, наоборот, хотел кольцо исключительно с родонитом (прочитал где-то в интернете, что это талисман молодых амбициозных людей) и мне снова пришлось отправиться в какую-то тмутаракань, потому что на тот момент во всех ювелирных, разумеется, предлагали только родохрозиты. Может, Сим прав и насчет молодых… Но ведь мой флейтист вовсе не похож на беспринципного красавчика, скорее, наоборот.       Я поднялся с кровати, сунул флоггер в сумку и направился в прихожую, Сим неторопливо последовал за мной.       — Слушай, заведи уже свой флоггер, — тонкие кожаные ленты с узелками на концах попали в молнию, я высвободил их и снова застегнул сумку.       — Мне приятно, когда ты приносишь его сам — словно букет цветов. Чувствую себя дамой сердца, — улыбнулся Сим.       — Вот и организовал бы себе такой же букетик. Могу прислать название модели, — я опустился на одно колено, чтобы завязать шнурки.       — И куда мне его ставить — в банку на кухне?       — Всё с тобой ясно, дама сердца... — Я завязал шнурки на втором ботинке, надел пальто и повязал на шею шарф — от него повеяло «Германом», который наносил мне на шею мой флейтист.       — Ты сменил одеколон?       — Нет, расширяю горизонты по части ароматов.       — Твой мальчик разбирается в ней?       — У него коллекция селективных ароматов.       — Что же там за парфюмер у тебя — даже интересно стало посмотреть на его лицо… Не друг ли Сашеньки?       — Нет, не друг. Он писатель.       — Ах вот оно как! И что же он пишет?       — Роман только что закончил.       — Про что?       — Философская вещь, в которой есть упоминания об НТП — он, в отличие от тебя, этого дела не стесняется.       — Я уже понял, что он весьма раскрепощенный мальчик...       — Дама сердца ревнует? — спросил я с усмешкой.       — Не издевайся, — отрезал он.       — Над тобой не особо поиздеваешься: такие банки накачал — смотреть страшно. Сколько с груди жмешь сейчас, сотку? — спросил я и пощупал через шелковую ткань халата его впечатляющий бицепс.       — Сто двадцать. А толку? Смысла это моей жизни не добавляет.       — В здоровом теле...       — Прекрати, Сережа. Мозг — всему голова. Его и лечить надо.       — И как успехи на этом фронте? — я начал застегивать пуговицы пальто.       — Как-как... Прозак. Корректируем дозу.       — Звучит так, словно ты употребляешь.       — С той лишь разницей, что удовольствия пока ноль — одни побочки.       — Дорогу осилит идущий.       — Знать бы, куда идти.       — Со мной ты идти не хочешь.       — Это путь отчаянных сорви-голов.       — Не преувеличивай. Дело привычки.       — Да, той, которая вторая натура... Ладно, удачи тебе в твоем раскрепощенном Третьем Риме, — он протянул мне руку.       — Тебе удачи с дозой. И с банками, — я сжал его прохладную ладонь, а он потрогал большим пальцем мой перстень.       Когда полтора часа спустя на экране моего ноутбука на столе в гостиничном номере появилось довольное лицо Потифарова, я сразу, ещё до того, как в кадре мелькнул кентаврический торс (рельефные мышцы которого можно было смело использовать вместо стиральной доски) понял, что он выходит на связь “из-под” своего Педро (его имя мало кто помнил, кроме меня, ибо к каждому постоянному спутнику шефа, словно красное знамя, переходило прозвище “жена Потифара”).       В таком настроении Потифаров всегда был краток, сговорчив и щедр. Я отчитался о проведённом в филиале совещании и о реакции, с которой были восприняты новости об участии в госпрограмме (предугадать её было несложно — все начали вопить голосами простреленных навылет волчиц и волчат). В ответ на его вопрос о том, как со своими обязанностями справляется молодой главред, я решил обрисовать ему ситуацию в самых общих чертах, отделавшись фразами про большой потенциал и необходимость упорной работы для его развития.       На деле мальчик-главред, которому не было и тридцати, справлялся плохо — он не понимал, что нужно распределять задачи среди сотрудников, а хватался сам за всë и сразу: принимал участие в оформлении обложек, перепроверял тексты за корректорами, ездил на все спуски полос, при этом с авторами, судя по ничтожно малому количеству рукописей в списке к публикации, почти не встречался и репертуаром занимался мало. Чтобы не дискредитировать его в глазах подчиненных (у них в редакции был чертов оупен-спейс и у редактора не было не то что своего кабинета, но даже отдельного стола), я договорился с ним о встрече на следующее утро с глазу на глаз (ещё до начала рабочего дня) и рассчитывал организовать капитану маленького камышового судна полноценный инструктаж, а, проще говоря, устроить ему хорошую порку и промыть мозг на тему делегирования полномочий и субординации. С последней вообще была катастрофа — обнаглевшие гребцы-подчиненные хлопали его при встрече по плечу, обращались к нему “заюш” и просили одолжить денег до зарплаты. Жаловаться на него Потифарову тем не менее смысла не имело, поскольку из всех претендентов на должность главреда, которых я же лично и собеседовал, этот мальчик объективно был лучшим.       В конце разговора Потифаров как будто спохватился:       — Да, Сергей Матвеич... Как там Говоров? Расстроился, что публикация откладывается?       — На удивление, нет. Он, оказывается, еще выбирает, куда ему роман отдать. Говорит, в «Сириус» его заманивают баснословными гонорарами.       — Интересно, откуда они собираются изыскивать средства, — злорадно усмехнулся Потифаров.       — Ну, они у нас неподцензурные. И, пока мы в простое, щелкать клювом точно не станут — вот и средства.       — Но Говоров, как говорят, человек чести — про гонорары и продажи мало думает.       — Он мальчик непростой, себе на уме — особо не откровенничает, — отозвался я.       — Ты... тогда передай ему, что, дескать, Георгий Иваныч молодые таланты уважает. И предложи двойной гонорар против того, что он получил за... как там его первая книга называлась?       — «Чётки экзорциста».       — Да-да. Пусть подумает головой и даст ответ. Официально заключить с ним договор мы сможем только десятого января. До этого в текущих условиях, сам понимаешь… — Он дотронулся рукой до шеи, изображая удушение.       — Разумеется, Георгий Иванович. Всë передам ему.       — Жорж! Ты же обещал: никакой работы после семи вечера, — раздался за кадром требовательный голос Педро. Потифаров ничего не ответил, но его лицо стало напряженным. Я усиленно изображал покер-фейс, хотя семейная сцена неимоверно меня веселила.       — И... Ты уж там возьми мальчика под крыло. Ты умеешь кадить фимиам молодежи, чтоб они не прекращали работать. А тут у нас тема пикантная, публике интересная... — Зачастил шеф.       Брать под крыло таких талантливых во всех отношениях мальчиков — одно удовольствие.       — Разумеется, Георгий Иванович, о чем разговор, — сказал я вслух.       — Жорж!! Сколько тебя ещё ждать? Они там у тебя совсем бараны, что ли? Шагу без тебя ступить не могут… — Требовательный голос стал срываться на истерические взвизги.       — Сережа, ты... На свой счёт не… — Потифаров заерзал, я знал, что он очень не любит выглядеть безвольным дураком.       — Всë понимаю, Георгий Иванович. Молодо-зелено... — Педро уже находился в возрасте Христа (прямо как Гена), но вёл себя иногда так, будто ему не исполнилось и двадцати.       — Вы зрите в корень, Сергей Матвеевич. Как всегда. Командировочные сейчас придут тебе.       — Так утром уже переводили.       — Я знаю, знаю. Не спорь. Компенсация за моральный ущерб, — добавил он вполголоса.       — Как скажете.       Когда мы с шефом попрощались и я завершил звонок в скайпе, изображение на экране застыло, но аудиосвязь не прерывалась еще примерно полминуты и я невольно подслушал продолжение семейной сцены.       — И что это был за грубый мужик? — спросил Педро.       — Этот грубый мужик — один из лучших редакторов. Пашет как вол и добывает для меня рукописи таких авторов, которые отказали бы Английской Королеве и Папе Римскому, — ответил Потифаров. — Поэтому я ему сейчас переведу ту сумму, которую обещал тебе на новый ремешок от Гуччи. А если ты, голубь сизокрылый, еще раз влезешь в разговор…       — Ну, Жоржик, я же не знал, что он такой ценный. И я таак по тебе соскуучился…       — Я не шучу. Еще раз влезешь, не только ремешка лишу, но и сменю тебе твой псевдоним: будешь не Педро, а Педри…       На этом связь таки прервалась. Дорогой Педро, без обид, лишать тебя ремешка в мои планы не входило. Но мне надо было сказать, что Вите предлагают в «Сириусе» тройной гонорар — тут я таки прощелкал момент. Ладно, учту на будущее, что можно особо не стесняться, раз мы оба на хорошем счету, несмотря на мой злополучный шлепок по секретарскому заду.       Я снова включил на ноутбуке «AC/DC», с наслаждением разогнул спину, снял галстук, закатал рукава рубашки и принялся доедать заказанный в номер стейк из лосося, который, хоть и был пристойным, но не шёл ни в какое сравнение с теми, что подавали на девятом этаже одного из домов на отшибе Чертанова.       «AC/DC» затянули про хайвэй в ад, а я наполнил водой огромную круглую ванну у панорамного окна, включил джакузи, разделся, положил смартфон на белый акриловый бортик и погрузил уставшее тело в искусственный гейзер. Просидев так в блаженной праздности минут десять, я выключил урчащий гейзер, взял в руки смартфон и открыл рабочую почту. Самотека в последние дни выше крыши — всех как прорвало. И наверняка до Нового года восемьдесят процентов рукописей мы принять не сможем, даже если захотим. Никогда бы не подумал, что у «Памятника» будут проблемы с бодростью, словно у какого-нибудь качка. Интересно, как с этим обстоят дела у Педро… И ведь нравятся же Потифарову горы мускулов. По мне, это кунсткамера какая-то — вообще не заводит. То ли дело мой мальчик — стройный, с обрисованным рельефом, но без анаболического мяса — как лёгкая стремительная бригантина по сравнению с массивным неповоротливым галеоном. Я открыл чат в вотсапе и стал пересматривать присланные мне вчера горячие селфи. А какая бодрость у парня — любо-дорого!       А вот и обещанная компенсация. Ремешки-то выросли в цене — пятьдесят штук теперь просят за один. Эх, Педро, дорого же тебе обходится неумение держать язык за зубами — в четверть моего оклада за месяц труда на благо издательства. Надо мальчику своему что-нибудь купить, а то он скромный, воспитанный — сам не попросит. Не то что Педро.       Над моим чатом с красавцем появился статус “онлайн”. Мне сразу захотелось обменяться с благовоспитанной бригантиной парой приятных фраз перед сном. От музыкального номера на моей флейте я бы тоже не отказался, но такой возможности телекоммуникации нам, увы, пока не предоставляют. Я написал в наш чат, что смотрю его фото и добавил на иврите “ты очень красивый”. Он попросил перевести фразу и как истинный филолог поинтересовался, куда падает ударение в словах — я ответил на его вопрос. 00:01 Красивый язык. 00:02 Как сказать на нем «Ты мне нужен»

00:03

«Ани закук лах».

00:04 А почему эта фраза начинается не со слова “ата”?

00:05

А там с возвратным оттенком — “Я нуждаюсь”.

00:06 Ясно. 00:06 Ани закук лах. 00:06 Мэод...

00:07

Я приеду через 15 часов, яфэ шэли.

00:07 Я очень этому рад. 00:07 А что такое “шэли”?

00:07

“Мой”.

00:08 Я запомню. 00:08 Смайлик, изображающий месяц.

00:08

Сладких снов.

      Я уже собирался закрыть чат, когда в нем появился аудио-файл с названием «N.I.B.». 00:09 Это тебе вместо колыбельной.       Оззи и «Black Sabbath» перекрыли собой ребят из «AC/DC», а меня накрыло воспоминаниями, с бодрыми последствиями которых снова пришлось справляться в ручном режиме.       Я вылез из джакузи, нажал на кнопку слива воды, завернулся в белоснежную махровую простынь, закрыл ноутбук, поставил телефон на зарядку и залез под одеяло. Песню я поставил на повтор и так и заснул в наушниках под неё. Мне снилось, что я примеряю новые ботинки из мягкой кожи, которые идеально подходят мне по размеру и полноте.       Тов. Говоров идет к выходу       Я взмахнул блоттером и поднес его к лицу. Бутик вокруг меня напоминал не то ванную комнату, не то палату для бальзамирования тел, и в нем царило приятное безлюдье. Стройный парень-консультант примерно моего возраста в черном фартуке держал для меня наготове еще две белые полоски — едва зайдя, я сразу сообщил ему, что ищу легкий цветочный парфюм для мужчины. Я безошибочно опознал верхнюю (колокольчик) и сердечные (ландыш и жасмин) ноты первого аромата, консультант опознал во мне парфюм-маньяка и мы перешли на “ты”. Второй блоттер источал что-то шипровое с нотами груши и фрезии. Консультант спросил, сколько лет моему мужчине, я ответил, что моему мужчине сорок два. Третий аромат окунул меня головой в цветущий куст жимолости, а потом легонько отхлестал стеблями полыни. Я узнал, что консультанта зовут Саша и получил визитку их бутика, на обороте которой он написал свой телефон и своё имя — «на случай, если решишь перейти на мужчин помоложе». Я решил остаться с тем, который постарше, и купил одеколон с жимолостью и полынью. Саша сказал на прощанье, что я такой же красивый, как мой томфордовский парфюм с ветивером, которым я благоухаю (он так и выразился: «Ты весь благоухаешь Томом Фордом»), и что он будет рад увидеть меня снова даже в компании моего нынешнего мужчины.       Разговор о мужчине, которому предназначался купленный мною парфюм (я подумал, что после альбома мой подарок будет выглядеть как ответный знак внимания, а не как презренный сентиментальный вздох), вызвал у меня щемящую тоску. Я не мог думать ни о чем другом — меня не порадовали даже ароматы. Я бесцельно шагал по Новому Арбату и меня так и подмывало перечитать наш чат в вотсапе, где мы сегодня полночи предавались эротической переписке. В какой-то момент она даже приобрела черты порнографической, когда я разошелся, распахнул халат и отправил ему энное количество весьма пикантных селфи (иронично, но мое лицо ни на одно из них так и не попало). Он ответил, что в своём питерском люксе с джакузи и видом на город теперь будет наслаждаться совершенно иными картинами.       Его отношение к моим приступам эпатажа стало для меня приятным сюрпризом. Лиля эту мою черту недолюбливала: в ее глазах я посягал на территорию, которую она считала своей по праву принадлежности к женскому полу. Сережу, судя по его реакциям, мои выходки только заводили. Что еще мне нравилось в сексе с Левицким, так это естественность (как бы парадоксально ни звучало это слово применительно к однополой любви). Я с самого первого раза ощущал свободу и, как говорят, был самим собой (я, конечно, гуглил перед этим кое-какие техники и пару раз потренировался на бананах, но на деле всë оказалось интуитивно понятно). До этого даже с раскованной Лилей я всё время чувствовал себя ограниченным какими-то рамками. Я очень старался отработать программу и довести Лилю до финала, который, подтверждая мою состоятельность как мужчины и любовника, давал мне моральное право достичь пика самому. С Сережей я не думал об этом. Я... не думал вообще — я отдавался в его руки и сиюминутное удовольствие просто срывало мне крышу, я как будто растворялся и даже не мог понять, в чем или в ком — в нем ли, в своих ли ощущениях или в той искрящейся атмосфере, которая возникала между нами. И дело было не столько в физиологических особенностях (хотя они, безусловно, тоже имели значение), сколько в глубинном взаимопонимании, которое кто-то, наверное, назвал бы хорошей сексуальной совместимостью. От этих мыслей мне парадоксальным образом полегчало и открывать чат и растравливать себя я в итоге не стал.       Оказавшись возле Столичного Бестиария, я обошел его слева, направился в сторону Малой Грузинской и вышел к собору Непорочного Зачатия, в котором не был уже очень давно. И почему я пришёл именно сюда? Просто по привычке? Или же я ищу утешения и неосознанно исполняю его завет?       Пройдя через открытую калитку церковной ограды, я обошел собор посолонь — трехнефовая базилика напоминала внушительных размеров каменный корабль. Сколько раз я бывал здесь? Десятки — как верующий, потом ещё десятки — как сомневающийся, а потом… я поцеловал мужчину, как Иуда Искариот — Христа, и стал предателем для матери-Церкви. С того дня я приходил сюда лишь один раз — поговорить с отцом Франциском. Мы сидели с ним на скамье в приделе возле статуи Девы, он убеждал меня, что я могу жить, как велит мне сердце, и по-прежнему быть частью общины и приступать к причастию, говорил, что возьмет мой грех на себя и ответит за него на Страшном суде. Я приводил ему высказывания понтификов, которые вовсе не отличались толерантностью, настаивал, что любовь нельзя называть грехом, и спрашивал, могу ли рассчитывать на венчание, если жизнь сведет меня с человеком, который захочет надеть вместе со мной обручальные кольца, и при этом окажется мужчиной. Он ответил, что сможет провести обряд тайно, но если кто-то донесет об этом епископу, ему грозит лишение сана. Я молча поцеловал ему руку и направился к выходу из церкви. Он догнал меня в притворе и отдал мне свои четки из вулканических бусин: «Если тебе станет плохо, приходи сюда». Больше я не приходил, хотя плохо мне было — и не раз. Но я отсоединил от его четок распятие и стал носить их на правой руке как браслет. С тех пор я верил только в людей, которые, очевидно, более милосердны, чем бог и его наместники на земле.       Я постоял у паперти, а потом медленно поднялся по ступеням. Дверь беззвучно подалась вперед, я оказался в притворе, где надавил еще на одну дверь, которая со скрипом открылась, и впустила меня внутрь храма.       По обонянию моему тут же ударило Византией, слишком пряной для романской готики, которую, пусть и в виде краснокирпичного нео-, обещали снаружи архитектурные формы здания. Ощущение Константинополя усиливали две знакомые иконы апостолов Петра и Андрея с золоченым фоном, висевшие на колоннах слева и справа от алтаря. Дева здесь присутствовала лишь de jure, её скромная статуя в маленьком боковом приделе официально подтверждала: de facto здесь доминируют Саваоф, Сын и Дух.       Мессу, к моему крайнему удивлению и неудовольствию, служили на русском, а не на латыни. Когда я вошел, начиналась литургия Слова и зачитывали фрагмент из седьмой главы Послания к евреям про первосвященство Христа. Пройдя вдоль левой стены, я опустился на скамью в одном из последних рядов.       ...если бы совершенство достигалось посредством левитского священства, — ибо с ним сопряжен закон народа, — то какая бы еще нужда была восставать иному священнику по чину Мелхиседека…       Дверь собора снова скрипнула, я обернулся и увидел, как в храм вошла женщина чуть за сорок с пышными формами.       ...с переменою священства необходимо быть перемене и закона.       Из-под небрежно наброшенного на голову темно-фиолетового палантина выбивались непослушные спирали рыжих волос.       Слово Божие.       Благодарение Богу.       Правой рукой незнакомка придерживала драпировку ткани на груди и от этого становилась похожей на кающуюся Марию Магдалину с картины Тициана. Тип женской красоты, который привлекал талантливого Вечеллио, всегда относился к числу моих персональных фетишей.       Чтение из святого Евангелия от...       Читали отрывок из одиннадцатой главы евангелия от Луки (которое было вторым среди моих фаворитов после евангелия от Иоанна) про бремена неудобоносимые, где Христос обличал книжников, фарисеев и саддукеев за их лицемерие. Магдалина села на скамью через проход от меня; в не по-церковному глубоком разрезе ее юбки показалась кружевная резинка чулка. Везёт мне сегодня — фетиш на фетише…       ...горе вам, фарисеям, что даете десятину с мяты, руты и всяких овощей, и нерадите о суде и любви Божией: сие надлежало делать, и того не оставлять.       Я представил, как подхожу к прекрасной грешнице, беру ее за руку и молча веду в исповедальню. Как там, в полумраке за завесой, преклоняю колени, провожу руками по ее округлым бедрам, попадая пальцами в разрез юбки и задевая ими тонкое кружево и... не ощутил ровным счетом ничего. Полный штиль. Un-fucking-believable...       Прихожане принялись хором исповедовать веру, а мой ушлый мозг, придя к выводу, что Магдалина у меня на нижнем этаже никого не будоражит, молниеносно заменил ее пышные бедра на стройные чресла строгого инквизитора, который, сверкая знакомым серебряным перстнем на указательном пальце правой руки, проворно расстегнул красные пуговицы сутаны и свои брюки под ней и со словами «Ora et labora, mi fili» притянул меня к себе, бесцеремонно надавив на затылок. Я уткнулся лбом в красный муаровый пояс у него на талии и, с наслаждением ощущая, как упругий объем заполняет мой рот и касается губ, принялся трудиться с превеликим усердием. Будоражащий спектакль закончился точно так же, как наш задорный секстинг этой ночью в Вотсапе (и каждый второй подобный спектакль в реальности до отъезда монсеньора в град Петра) — прямо мне на лицо.       В ответ на эту картинку на нижнем этаже у меня всë воспряло с такой силой, что мне пришлось не просто положить на колени сумку, но и придерживать ее руками на протяжении всего Символа веры и следующей за ним префации, потому что она то и дело норовила предательски приподниматься (разумеется, не префация, а сумка). Осознание ударило меня как обухом по голове. Я, черт подери, никакой не бисексуал. Я гей.       You're a homo, sunshine. You're a faggot. Fucking queenie, my boy...       Возблагодарим Господа Бога нашего.       Но я не хочу, Господи!       Достойно это и праведно.       Почему я обязан быть извращенцем? Какой стыд...       Осанна в вышних.       Чем я Тебя прогневил, что Ты так меня наказываешь?       Благословен грядущий во имя Господне.       Я мог выбирать, но теперь... Я покатался с Левицким, узнал, каково это, когда ты с мужчиной, и выбора у меня не осталось. Я словно в одночасье стал прокаженным... Господи, за что?       Осанна в вышних.       Я сам не заметил, как сполз с сиденья, коснулся коленями деревянного генуфлектория и прижался лбом к собственным сомкнутым в замок рукам. Miserere mei Deus, secundum magnam misericordiam Tuam. Et secundum multitudinem miserationum Tuarum, dele iniquitatem meam. Amplius lava me ab iniquitate mea, et a peccato meo munda me. Quoniam iniquitatem meam ego cognosco, et peccatum meum contra me est semper. Tibi soli peccavi, et malum coram te feci... Я продолжал читать про себя пятидесятый псалом, составляя своим латинизированным покаянием кощунственную конкуренцию русскоязычной эпиклезе, анамнесису и доксологии.       И кому я тут молюсь, я же атеист... А теперь еще и гей. Виктор Говоров — гей-атеист. Ничего святого у человека! Отличный вариант надписи на могильном камне…       My fucking God! I'm so pathetic…       Священник вышел с патеной в руках и к нему потянулась вереница желающих принять причастие. Тело Христово. Аминь. Тело Христово. Аминь. Тело Христово. Аминь. Они стали причащать “под одним видом” и больше не дают прихожанам вина...       Помолимся.       Господь с вами.       И как мне с этим всем теперь жить? Я разомкнул руки, осторожно достал из сумки связку ключей и посмотрел на маленький плоский ключик с зубчатым краем, а он блеснул мне в ответ, отражая свет паникадила. Я подумал, что это ключ от двери с надписью “Выход”. Выбора, может, и нет, а выход точно есть. Ваш выход, Виктор Александрович.       Идите в мире Христовом.       Но тогда... я больше не увижу его магнетические глаза. Я сел на скамью и убрал связку обратно в сумку.       Благодарение Богу.       Поднявшись со скамьи, я направился к дверям; настенные часы показывали 18:05. Сейчас ещё попаду в самый час-пик в метро... Я машинальным движением опустил пальцы в кропильницу и осознал, что сделал это, только когда поднес руку ко лбу и забрызгал святой водой линзы очков. Я протер стекла салфеткой, вышел в притвор и, снова надев очки, встретился взглядом с Магдалиной, про которую уже успел забыть.       — Вас так взволновал мой чулок, что вы потом до конца службы простояли на коленях, борясь с искушением? — она улыбнулась и стянула с головы палантин, высвобождая копну рыжих змеек.       — Ох, сестра, — мне очень хотелось обратиться к ней “тетенька”, но я решил умерить свой сарказм. — Меня взволновало отсутствие реакции на ваш чулок. Я гей, сестра.       — Ты уверен в этом? Моя машина на парковке за собором, там мы могли бы… — Она подбросила в воздух ключ с брелком от автосигнализации и тут же поймала его.       — Я гей, сестра.       — И что же ты тут забыл тогда? — она убрала ключ в карман.       — Мне стало херово и я зашел помолиться.       — Полегчало? — спросила она с усмешкой.       — Нет. Мне нужно другое лекарство. Но он сейчас в Питере, а я — тут и дьявольски по нему скучаю, — ответил я.       Мой любимый пидор уехал в Питер — awesome!       — Напиши ему об этом — он оценит.       — Вряд ли. Он суровый у меня...       — Это лишь фасад, мальчик. Все такое ценят. Меньше слушай, что люди говорят, и больше читай, что написано у них в глазах.       — Попробую. Вы... очень эффектная, — мне стало неловко за “тетеньку” и искренне захотелось сделать ей комплимент.       — Я знаю. И знаю, что ты не льстишь.       — Откуда?       — Я же сказала: читай по глазам, — она улыбнулась, накинула на голову палантин и покинула притвор.       Оказавшись на своей серой ветке, я не удержался, последовал совету Магдалины и написал Сереже в чат, что скучаю. Пусть смеется и называет дураком — мне всё равно. Хотя он, наверное, просто ничего не ответит... Ну и ладно, я хотя бы попытался.              Сообщение никак не отправлялось, а потом ушло, но долгое время висело непрочитанным. Впопыхах я снова отправил его не в Вотсап, а в Телеграм, и он, наверное, работал с перебоями из-за очередных блокировок. Заветные зеленые галочки появились под моей фразой, только когда я доехал до своей станции, и после этого крик моей души, который заканчивался словом “Сережа”, вдруг бесследно исчез. Значит, он прочитал его и тут же удалил. Он ничего не хочет слушать про мои чувства — для него это лишь вялые охи и вздохи... Это не фасад, Магдалина, таковы условия игры: проза жизни forever.       Я дошел до дома. В небе подмышкой у Ориона мерцала звезда Бетельгейзе, которая, как говорят, скоро взорвется и превратится в сверхновую. Вот так, наверное, страдала и бедняжка Энни, когда я отбыл на родину отца учиться. Но что я мог сделать, если ехать со мной она по понятным причинам отказалась. И ведь если бы Сережа пригласил меня поехать с ним в Питер, я бы тоже отказался, потому что у меня завтра в 12:00 семинар со студентами. Но мне было бы приятно…       Я зашел в подъезд и вызвал лифт. Войдя в кабину, я нажал на кнопку последнего этажа. Двери закрылись, лифт повез меня вверх и очень быстро доставил в пункт назначения. Двери разъехались в разные стороны и воцарилась тишина — ее нарушало только цоканье люминесцентной лампы, у которой от напряжения случился нервный тик. Я медлил, снова достал телефон, разблокировал экран и открыл наш чат в телеграме — сообщений не было. Я подумал, что в шахте может быть плохой сигнал, и вышел из лифта — ничего не поменялось. Я сунул бесполезный телефон в карман и взглянул налево, на три ступеньки, которые вели к решетчатой двери. ДвЕри лифта закрылись и кабина поехала вниз. Урок окончен? Я представил, как Дмитрий Афанасьевич объявляет студентам, что семинара не будет. Обрадуются они или расстроятся? И что почувствует он сам? Браслет из вулканических бусин выбился из рукава моей куртки. Я открыл сумку и достал связку ключей. Навесной замок на решетчатой двери был повернут замочной скважиной в мою сторону. Я зажал холодный плоский ключик между пальцев правой руки. Черные бусины спрятались обратно ко мне в рукав.       — Quo vadis, fili mi? — прозвучал в голове знакомый голос и я закрыл глаза.       — К выходу… — Мысленно ответил я.       — И долго ты искал этот выход?       — Vade retro, mi pater, — я открыл глаза и вставил ключ в замочную скважину.       — Назови хоть одну причину, по которой я должен это cделать, — продолжил голос.       — Ну… Потому что я сам себе хозяин?       — Как интересно! А я думал, ты снова во власти Сергея Левицкого. Как там говорят — “один раз — не пидорас”? Но мы же настырные — делали попытки ad victoriam. И теперь ты такой же гей, как твой обожаемый Сергей. Ego tecum, quia alter ego sum.       — Vade retro.       Мой телефон издал вибрацию.       — Не хочешь почитать, что он там тебе пишет?       — Нет, он оскорбил меня тем, что удалил мое сообщение. Дал мне понять, что я ему не нужен.       — Errare humanum est, fili mi.       — Nemo me impune lacessit, mi pater.       — И оскорбленная невинность устремляется ad vitam aeternam. Чтобы отомстить за себя.       — Я знаю что делаю.       — Неужели?       — Да.       — Иди-иди. Ad notam: если ты думаешь, что после падения с шестнадцатого этажа твое тело будет выглядеть красиво, ты заблуждаешься — тебя кремируют в закрытом гробу.       Я повернул ключ в замке — блестящая металлическая дужка выехала из квадратного основания.       — А на твоей могиле напишут позорную эпитафию: «Убил себя, потому что любовник удалил его сообщение в вотсапе». Aeterna historia, — продолжал разглагольствовать он.       — Не в вотсапе, а в телеграме, — уточнил я.       Вибрация в кармане повторилась.       — Это полностью меняет дело! Особенно, когда выяснится, что Левицкий просто случайно ткнул своим пальцем не туда — barba crescit, caput nescit. Но мальчик наш уже самоубился — разбираться ему было недосуг. Acta est fabula! А твой драгоценный редактор потом внесет в твой текст правки и издаст его ad captandum vulgus. И хорошо, если под твоим именем…       Я снова почувствовал вибрацию и достал из кармана телефон. 18:59 Витя, твое сообщение удалилось по ошибке. 19:00 Я приеду завтра на сапсане, который отправляется отсюда в 12:00. 19:00 Не скучай.       Он приедет, я посмотрю в его магнетические глаза, мы еще разок покатаемся, а уже потом я… решу, что буду делать и буду ли вообще. Замочек закрывается, ключик отправляется в сумку — я отправляюсь к себе на девятый этаж. Должен ли я писать Святославу? Я, конечно, поднялся туда и открыл замок, но ведь не вышел… Я же не вышел.       Около двенадцати, когда я, как всегда после нервных потрясений, принимал пенную ванну и собирался написать в Вотсап Ромке, снова ожил наш чат с Сережей. Дружескую переписку я, конечно, тут же отложил, открыл телеграм и прочитал, что он сидит в джакузи с видом на город.

23:58

И как тебе вид?

23:58 Я наслаждаюсь другими видами — на твоих вчерашних фото.

23:58

И как тебе они?

23:58 Ата мэод яфэ.

23:58

Это на иврите?

23:58 Да.

23:58

Переведешь или мне загуглить самому?

23:59 Зачем гуглить, я сам переведу. 23:59 “Ата” — ты, “мэод” — очень, “яфэ” — красивый.

23:59

Приятно.

23:59

А куда ставятся ударения?

00:00 На последний слог, во всех трёх словах.       Я спросил у него, как сказать на иврите «Ты мне нужен», он ответил, и я написал ему эту фразу, добавив к ней “мэод”. Он написал, что приедет через пятнадцать часов, и назвал меня на иврите “красивый мой”. Я подумал, что Магдалина, возможно, не так уж неправа, и отправил ему в чат в качестве колыбельной ту самую песню «Black Sabbath», которую он выбрал тогда в нашу первую ночь.       В эту ночь мне снилось, что я держу в руках сизую горлицу, а потом отпускаю ее в по-весеннему голубые небеса и вижу на своей руке серебряный перстень с крупным аквамарином.       Гр-ка Орлова       Ева взмахнула рукой и поднесла запястье сначала к своему лицу, а потом — к моему.       — И как они тебе?       — Те, что с фиалкой, звучат гармоничнее, — ответила я.       — Забавно, что они понравились тебе больше.       — Почему?       — Их выбирал мужчина.       — Только не говори, что…       — Нет, Эльдар к ароматам равнодушен.       — И кто же тогда у тебя в парфюмерах?       — Один юноша, у которого есть вкус к этому делу. Хотя до тебя ему далеко — ты разбираешься в парфюмах значительно лучше.       — Тогда скажу на правах эксперта: если тебе хочется ягодных нот, на свете существуют более интересные варианты — например, «Герман казался мне тенью» от Оранжевой Республики.       — Я его слушала, он показался мне мужским.       — Это на блоттере или на коже?       — Консультантка хотела произвести на меня впечатление и распылила его вверх, а потом поймала брызги прямо флаконом.       — Акробатка. А ты случайно не на Кузнецком мосту была в бутике?       — Да, там. Возле Макдональдса.       — И та девушка — жгучая брюнетка с очень бледной кожей и огромными карими глазами?       — Да. Эффектная. Эдакая femme fatale.       — Тогда я знаю эту роковую акробатку.       — У тебя с ней что-то было? — Ева взглянула на меня в зеркало и закрыла флакон колпачком.       — Нет. Она по мужикам. Моя родственница. И бывшая коллега. Любит пускать клиентам пыль в глаза — от нее без покупок не уходят обычно. И на гораздо больший чек, чем планировали изначально, — добавила я с усмешкой.       — Со мной ее тактика не сработала, — она снова сняла с дозатора крышечку.       — Дело в «Германе» — он странно раскрывается на стекле, его лучше слушать на коже. И тогда без него тоже мало кто уходит. Попробуй при случае. Или можем вместе зайти в какой-нибудь бутик…       — Лучше я сама… — Она улыбнулась и с хулиганским видом брызнула свои новые Bottega Veneta с гранатом мне на левое запястье.       — А на мне они звучат как унылый компот, — произнесла я, поднеся руку к лицу.       — Вот и она всегда так говорила про мои любимые ягодные ароматы — “компот”...       — Кто?       — Девушка, которая прислала мне эти духи.       — У вас с ней…       — Да. И она предлагала уехать вместе в Германию и там… Она по образованию биохимик и отправлялась туда по той самой программе для молодых специалистов, о которой одно время трубили во всех новостях.       — И почему ты не поехала с ней?       — Испугалась, что придется всë начинать с чистого листа. И немецкого я не знаю. Я и английским плохо владею — только французским…       — Не жалеешь?       — А сама как думаешь? — спросила она и нанесла парфюм себе на шею с обеих сторон.       — Если бы я знала, я бы не спрашивала.       — Вот и она так отвечала… — Ева тяжело вздохнула. — Жалею. Но, видимо, не судьба.       — Ты веришь в судьбу? — я обхватила её за талию и притянула к себе.       — Верю-верю всякому зверю, а ежу — погожу, — ответила она со смехом и тронула меня по носу указательным пальцем, а я заметила на туалетном столике у нее за спиной широкий золотой браслет.       — Новый? — я взяла браслет, подбросила его в воздух, поймала и крутанула на пальце.       — Да, подарок.       Я сжала браслет в кулаке и подумала, что сейчас он превратится в моей руке в золотой песок, в виде которого его изначально и добыли где-нибудь в Магаданской области — в «Наталкинском», «Перекатном» или «Павлике».       — Ну, Жанчик… Они пробуют новый дизайн плетения и просили оценить, насколько он удобен в использовании...       — Эльдар возомнил себя императором Николаем II и теперь говорит о себе во множественном числе?       — Нет, не возомнил. Это я так сказала...       — Правильно делает. Императора, как мы помним, настигла пуля народных мстителей. Лучше не испытывать судьбу.       — Народные мстители были достаточно милосердны, чтобы не карать жену и детей императора.       — Только вот заботливому мужу и отцу было на семью наплевать, иначе бы он не путался с этой циркачкой, а потом не поменялся со своей благоверной одеждой, пытаясь сбежать от палачей, как трусливый заяц, — язвительно ответила я.       — Она сама хотела помочь ему. Я бы поступила так же.       — Тогда отдай Эльдару свои стринги, чулки и юбку-“карандаш”. Можешь оставить их прямо на капоте своего «Харитона» — мстительный Фаберже оценит твою жертву, когда снова явится отламывать стеклоочистители и будет удирать от милиции.       — Ну, Жанчик…       — Что “Жанчик”? Жанчик потом порысит в магазин за новыми дворниками, которые стоят как крыло самолёта. И будет их тебе менять, выпрямляя покореженные вандалом крепления. И заодно стирать с капота надпись “Иуда”, а с твоего лица — слезы. А ты давай, жертвуй дальше… Там ведь император, а тут — всего лишь паж.       — Ну, Жанчик, не будь таким злобненьким…       — Я пойду на общий балкон покурю.       — Ты… обещала, что пойдешь со мной на мессу. Нам скоро выходить, а то опоздаем.       — Замаливай свои грехи без меня.       — Безрукавочку надень, а то замерзнешь.       — Я разберусь.       Она вздохнула и закатила глаза, а я взяла в руки сигареты и зажигалку, сунула в карман смартфон, а в уши — наушники, надела в коридоре ботинки, вышла на лестничную клетку, а оттуда прошла мимо мусоропровода на общий балкон. Первая затяжка совпала с мелодичным переходом в исполнении Дреймана.       So sleep soundly in your beds tonight       For judgement falls upon you at first light       Город погружался в вечерние сумерки. Сколько я еще так выдержу? Это какая-то пытка. И ведь от перемены пола второго участника ничего не меняется — ни-че-го. Все они как будто испытывают меня на прочность — словно я клинок, который необходимо как можно лучше закалить. Мне их жалко, а им меня — нет. Темно-серое ноябрьское небо безучастно взирало на мои страдания. Даже небо… С другой стороны, какую поддержку мне может оказать небо? Детский сад… Хочется на кладбище. К ба. “Здесь лежит Яна “Жанчик” Орлова, которая на двадцать пятом году жизни таки скончалась от неразделенной любви. В моей смерти прошу винить Еву Ц.” Готичненько.       А она вот такая: то крутит перед тобой попой в обтягивающей юбке, под которой нет трусов, то тоскует у тебя на груди по бывшей любовнице, то тестирует браслеты для этого козла. И в финале отправляется на богомолье — просто Мария Магдалина. Что, Жанчик, выбрал себе даму сердца? Молодец. Безрукавочку не забудь, а то замерзнешь в этом еврейском аду.       Я потушила сигарету о перила, на которые начали падать крупные белые хлопья. Руки с розовым маникюром обхватили меня за бедра и я в первый момент вздрогнула от неожиданности.       — Я ухожу в церковь. Принесла моему Жанчику ключики от квартиры, — проговорила дама сердца, вытащив из моего уха затычку наушника, и засунула мне в карман джинсов связку ключей — знакомый брелок-сердечко остался свисать снаружи. Во втором наушнике у меня вдруг заиграла непонятно как попавшая в этот плейлист «Avant Garden» Aerosmith — чудо божье. Голова закружилась, я подняла лицо к небу, несколько хлопьев упали мне на щеки и потекли вниз. Я сунула второй наушник Еве в ухо, притянула ее к себе и стала целовать в губы, а она накинула нам на головы свой фиолетовый палантин.       I had a friend who spoke of fate and he       Knew of another place in space and time       He told of how me and my lady       Could look but we would never find