II. Ретроградный Марс: Аппарат «Феникс»
10 мая 2022 г., 02:20
Аппарат «Феникс»
Vic Я проснулся в 9:30 в Сережиной постели и нащупал на тумбочке смартфон — на экране светилось «Water your plant». Ого, с момента прошлого полива прошло уже четыре дня? Как незаметно время пролетело. Надо подниматься, завтракать и ехать к себе исполнять долг перед растением — мы в ответе за тех, кого приручили. Вернувшись в спальню из ванной, я раззанавесил окно, надел трусы, включил AC/DC и принялся делать отжимания — пять подходов по двадцать раз с широким хватом и столько же — с узким. Затем в течение пятнадцати минут — скручивания на пресс. Заодно есть возможность поразглядывать, какие тут у Сережи обои на стене. На бледно-зеленом фоне в правом верхнем углу была изображена огромная золотая клетка с синей птицей внутри. Дверца клетки была открыта, но птица повернулась к выходу хвостом и, судя по всему, покидать свою темницу не собиралась. В левом углу сидела на ветке ещё одна синяя птица, обращенная головой в сторону открытой решетчатой дверцы. Какой-то странный сюжет — одной птице хватило смелости улететь из клетки, а другой — нет? Или та, что на ветке, никогда не была в неволе? Или находящаяся за решеткой ненавязчиво заманивает туда же и свободолюбивую подругу?... А сегодня хорошо идет — почти не сбил дыхалку. Вообще у Сережи все интерьеры странные — эффектные, но слишком уж монументальные. А здесь, в спальне, еще и эта почти метровая копия Аполлона Бельведерского — есть в ней что-то кладбищенское. Смогу ли я привыкнуть на этом кладбище жить? Хотя он вроде про дату переезда ничего конкретного так и не сказал. Может, и к лучшему? Наверное, рановато нам съезжаться. Что, Виктор Александрович, первый пыл прошел и вы наконец-то начали думать? В вагоне метро я получил сообщение от Сережи. Надо же, интересуется, как у меня дела. И ведь у него наверняка много своих дел на работе, но он выкроил для меня минутку. Беспокоится обо мне. А я... лишил его друга. Помирятся ли они теперь? А если нет?... Ещё одно сообщение от Сережи. Да не езжу я на такси, Сережа... Когда ты уже запомнишь, что я стараюсь больше ходить пешком? Станция Калужская. This is Kaluzhskaya. Отец рассказывал, что до 1961 года название «Калужская» носила нынешняя Октябрьская-кольцевая — там ведь как раз Калужская площадь рядом. Но какой контраст: там пилонная станция глубокого заложения, а тут — обычная «сороконожка» на глубине всего каких-то десяти метров. И какой мне нужен выход? Ага, #5. И теперь мне нужна остановка автобуса 163. Кстати, тут недалеко Димина квартира, куда я приезжал с ведомостью. И потом я бывал в ней ещё несколько раз, когда писал дипломную работу. Но он себе ничего не позволял, пока я не поступил в аспирантуру. Тогда-то он и подарил мне оксфордский «Путеводитель по английской литературе» и сказал, что у него самого точно такой же и что теперь у нас будет кое-что общее и за стенами университета. Придя домой, я обнаружил на форзаце книги надпись, сделанную его рукой: «Хотел бы я стать страницами этого путеводителя — чтобы твои пальцы касались меня как можно чаще». На следующий день я пришёл к нему в кабинет на очередную консультацию, отыскал на полке его экземпляр «Путеводителя», сел за стол и, пока Дима читал мой текст, медленно перелистывал страницы его книги. Он смотрел на меня таким плотоядным взглядом, что несколько страниц мне удалось перевернуть, лишь предварительно облизав палец... Но как же неудобно получилось... Какой-то мещанский скандал на кухне. А Сережа совсем не переживает. Хотя, может, он просто вида не подает, как обычно. Просит в чате и меня не переживать. Значит, за меня таки переживает. Бедная Леся. И Диму тоже жалко. И, если у Сережи так же густо с друзьями, как у меня, то и его. Еще одно сообщение от Сережи... Да я понимаю, что Леся с Димой переживут, но... Первое, на что я обратил внимание, открыв дверь своей квартиры, было отсутствие тяжелого аромата лилий. Я взглянул на туалетный столик — белоснежные венчики превратились в бежевые истлевшие мумии. То же самое произошло со вторым букетом на подоконнике — те даже неделю не простояли. Но символично, конечно: я поставил точку в наших с Димой отношениях и цветы тоже закончились. А Сережины цветы так и не начались — завяли у него в коридоре. Надо было поставить их в воду прямо там. Похоже, идея научить чему-то сорокадвухлетнего мужчину не относится к числу лучших. My fucking God... Человек сразу сказал мне, что презирает романтику, но я решил, что смогу увлечь его и он изменит свою точку зрения — воспринял его слова не как предостережение, а как призыв к действию, challenge. Лю́бите вы задания «под звёздочкой», Виктор Александрович. А как, интересно, поживает мой спортивный challenge? Тем более, что я сегодня наконец-то немного поработал в этом направлении. Я снял свитер, стянул футболку, поправил наушники и встал перед зеркалом. Ну, рельеф, несмотря на перерыв, всë ещё при мне. Так, Серёжа спрашивает про мой цветок. Надо же, интересуется. И даже помнит, какие у меня цветы… Какой внимательный. Вот так, Виктор Александрович, вы упрекали человека в отсутствии романтизма, а он даже цветы ваши знает наперечет. Надо, кстати, выкинуть лилии... В ведро не влезут, но где-то у меня был большой пакет с ручками. В нижнем ящике. И вазы сполоснем сейчас. А пакет с останками букетов поставим в коридоре возле зеркала. Как же хорошо, что рельеф не ушел… А масса, интересно, как поживает? Я быстро достал из-под кровати весы, расстегнул ремень и снял джинсы. Back in bla-ack, back in black... 72. Есть! Не сбросил. Странное ощущение, как будто кто-то смотрит в спину. И эта нота полыни в воздухе — неужели у меня опять аура? — Ты чего дергаешься? Кого-то другого ждал? — голос стоявшего в дверях Сережи перекрыл AC/DC у меня в наушниках, а он сам подбросил в воздух ключи и поймал их, звякнув перстнем. Снова надел Симонову обручалочку... — Я никого не ждал, Сережа. Рассчитывал на уединение, — ответил я, вынимая наушники, и стал искать глазами джинсы. Куда же я их... — Да ладно! — сказал Сережа с издевкой. — Ты подозреваешь меня во вранье? — Я говорю то, что думаю, — ответил он и открыл двери шкафа. Что он делает? Черт... Нет. Он ищет... My fucking God! Пусть ещё под кровать заглянет! Он оглядел содержимое моего шкафа и недовольно поджал губы. — А где моя рубашка, в которой ты уехал на прошлой неделе? — спросил он, закрыв одну дверцу. Я быстро натянул джинсы и отыскал в шкафу вешалку с его светло-голубой рубашкой. — Надевай ее, — скомандовал он. — Зачем? — Надевай, черт тебя подери! Потом объясню, — раздраженно рявкнул он. Я решил не спорить и быстро облачился в его рубашку, которая предсказуемо оказалась мне велика. Он посмотрел на меня с ухмылкой, снял пальто, шарф, пиджак и галстук, поочередно бросая их на кровать, расстегнул запонки, сунул их в карман брюк и принялся за пуговицы на рубашке. Оставшись голым по пояс, он вернулся к шкафу, вытащил оттуда одну из моих рубашек и надел её. — Видишь, твоя мне мала. А моя тебе, наоборот, велика. У нас разный размер. А теперь вопрос: чью рубашку ты дал мне, когда я впервые остался у тебя ночевать? Ммм? Она была мне в пору. — То была рубашка моего отца. — А, может, мозгоправа твоего? — резко переспросил он, снял мою рубашку, скомкал и бросил на кровать рядом со своими вещами. — Если ты будешь спрашивать меня об одном и том же дважды... — я снял Сережину рубашку и повесил её на вешалке обратно в шкаф. — И зачем тебе рубашка отца? — Он умер в прошлом году и я оставил себе несколько его рубашек. — Зачем? — На память. Мы долгое время не общались. Они с матерью разошлись, и она считала, что он плохо на меня повлияет. — А ты прям слушался её... — Я был ребенком, Сережа. Дети иногда слушаются родителей, если вдруг ты не в курсе. — Давай, поучи меня еще, голубоглазый лжец! — он подошёл ко мне, резким движением выдернул из моих джинсов ремень, который я так и не успел застегнуть, и прижал меня к зеркальной двери шкафа. Он собирается меня пороть, как нашкодившего мальчишку, моим же ремнем? Я ощутил под своей ладонью холодную поверхность зеркала — внутри меня поднималась такая же холодная ярость. Саб-Зиро против Скорпиона. — Хватит! Я требую, чтобы ты прекратил этот унизительный балаган, иначе... — Я услышал свой голос, словно со стороны. — Иначе что? — спросил мой противник с издевкой, а я развернулся лицом к нему и схватил его за руку. — Иначе я применю болевой. С тобой я справлюсь — ты не такой шкаф, как твой Петя, хоть и ведешь себя сегодня так же грубо, как он. Каким образом угроза применения болевого превратилась в наши два почти одновременных оргазма на кровати прямо поверх моей рубашки, я так и не понял. Андреич бы, наверное, тоже удивился, узнай он о подобном побочном эффекте угрозы болевого. Хотя, наверное, лучше ему и не знать... Несмотря на вроде бы приятный финал, я чувствовал себя морально выпотрошенным. — Ты правда считаешь меня развратником, который только и думает, как бы тебе изменить? — спросил я, тяжело дыша, когда Сережа все еще прижимался ко мне сзади, обхватив меня рукой за грудную клетку. — Нет. — Зачем же ты унижаешь меня проверками и подозрениями? — Я не могу по-другому. — Почему? — Я не верю тебе, — он сделал резкое движение и мне — уже в который раз за сегодня — стало больно. — Выйди, мне не очень... — Попросил я. — Сейчас, — он снова больно дернулся и потянулся за салфеткой. Вот вам и болевой, Виктор Александрович — не вы, так вас. Я перевернулся на живот и закрыл лицо руками: — My fucking God... Ты состоишь с одним из своих бывших в конкубинате, носишь подаренное другим бывшим кольцо и до сих пор практикуешь с ним НТП. Если тут и есть любовник в шкафу, то это я. — Да? Я не думал об этом, — отозвался Сережа. — А ты подумай. — Мне надо возвращаться на работу, — я услышал, как он застегивает ширинку. — Awesome! Ты считаешь всë, что сейчас произошло, нормальным? — я натянул спущенные джинсы вместе с трусами, сел на кровати и накинул на плечи плед. — Не надо было меня провоцировать. — И чем я тебя спровоцировал? — Тем, что уехал без предупреждения. — Я поехал к себе домой полить цветок, а не трахаться с кем попало в квартал Субура. — До которого, кстати, от твоего Чертанова рукой подать. — Ага, и я отправился туда в одиннадцать утра, хотя там все спят минимум до двенадцати дня. — Посмотрите-ка, какие подробности знает про Субуру! — Фразу «спать полдня как субурит» знают даже пятиклассники. — Ушлые пошли детишки. Но ты — мог бы и спросить у меня... — Разрешения? — Да. — А потом твоя паранойя разрастется и мне нужно будет спрашивать у тебя разрешения, чтобы перейти из одной комнаты в другую? — Ты преувеличиваешь. — Вовсе нет. И теперь я понимаю, зачем ты повез меня в пятницу в университет, зачем сегодня интересовался в чате, как у меня дела... Ты хочешь посадить меня в клетку, как ту синюю птицу, что изображена у тебя на стене в спальне. — Ты слишком возбужден, тебе надо остыть. А мне — надо на работу. Поговорим в другой раз, — он набросил рубашку, застегнул сначала пуговицы, а затем — запонки на манжетах, завязал галстук и надел пиджак. — Я останусь сегодня у себя... Остыну как раз, — добавил я со вздохом. — Как знаешь, — он подошел к окну, резким движением отдернул тюлевую занавеску и выглянул на улицу. — Да, Сережа, там армия моих любовников под окнами — имя им легион. — Питаешь слабость не только к священнослужителям, но и к военным? — язвительно спросил он. — У меня нет никого, кроме тебя, — отозвался я. — Можешь залезть мне в голову во время сеанса НТП и проверить. Он задернул тюль. — Да... НТП-сеансы я с тобой в ближайшие дни проводить не стану. — Мстишь мне за то, что не застукал меня с любовником? — Беспокоюсь за твою безопасность. — Когда ты меня тут собирался пороть ремнем, ты не больно-то думал о моей безопасности. — Поэтому и не хочу проводить сеанс. — Интересная штука НТП — никаких гарантий. Ты рассчитываешь на помощь, а мастер говорит «Извини, не сегодня». Слава никогда не отменяет сеансы. — Тогда тебе лучше сойтись с ним. — This is so out of your playbook! — Come on, kiddo, — он посмотрел на меня так, словно превозмогал боль. — Stop giving me a hard time. Give me some sugar instead. — То есть пострадавшая сторона у нас ты. А я — канифолю тебе мозг. Awesome! Он закатил глаза, надел шарф и пальто, подхватил свой портфель и направился к двери. Я молча смотрел, как он уходит. Как пробиться через эти крепостные стены, когда тебе на голову то и дело норовят лить то кипяток, то смолу? Я закрыл дверь и повернул ключ в замке. И ты ещё тут такой чахлый! Тебе-то что нужно?! Вот, уже смещаю агрессию на ни в чем не повинный цветок. Так, полить-то тебя надо. Пей, глупая сороконожка, и становись уже бодрее… А чёрный «Фаэтон» уезжает. Что если я никогда больше не увижу его под своими окнами? И зачем я сказал ему, что Слава не отменяет сеансы... Мои глаза наполнились влагой. Может быть, как-то можно адаптироваться, подстроиться... Научиться восставать из пепла, как феникс... Надо купить трехслойные бумажные платочки, а то эти прямо в руках расползаются. И что было бы, если бы я не стал артачиться и таки поцеловал его, как он просил? Вдруг он превратился бы... В кого, Виктор Александрович? Вы же не принцесса, а он — не чудовище. Так какого превращения вы ждете? Надо снять линзы, а то в глаза как будто песка насыпали... Сережа отлучается (с работы) Ровно в десять в дверь кабинета постучали и в ответ на мое «Входите!» на пороге показался Василевс. Вид у него был понурый и какой-то помятый, словно он несколько дней не спал или прикладывался к бутылке. — Сергей Матвеич, приветствую... — Сказал вошедший, едва сжимая мою руку. Ууу, что-то совсем сдал... — Здравствуй, Костя! Ты присаживайся на диван — в ногах правды нет. Воды хочешь? Или, может, чаю? — Чаю было бы неплохо, — он поежился и опустился на диван. Я закрыл форточку и взялся за трубку телефона: «Ниночка? Левицкий беспокоит. Чайку мне горячего организуйте на две персоны, будьте любезны». Василевс долго смотрел куда-то в сторону окна, потирая подбородок, а потом как будто очнулся: — Я, собственно... Принёс тебе показать новый макет сборника. С тем самым шрифтом, который ты тогда порекомендовал, — он привстал и положил передо мной знакомую зеленую брошюрку. — Костя, у тебя все в порядке? — спросил я, перелистывая страницы и поглядывая на него через стол. — А по мне не видно? — отозвался он с горькой усмешкой. — Видно. Поэтому и спрашиваю. — Сережа... Там на странице 23 есть стихотворение... Я быстро нашел нужную страницу: — Про Буцефала? — Да. Ты ведь помнишь, кто это? — Конечно. Это конь Александра Македонского. — Да. Александр был единственным, кто смог укротить строптивого коня, и тот служил ему верой и правдой до самой своей смерти, которая, как говорят, произошла после битвы с индийским царем Пором. — И что же — лирический герой данного стихотворения расстался со своим укротителем раньше положенного ему преданием срока? — В проницательности тебе не откажешь. — Радуйся, Костя, — я опустился на диван рядом с ним. — Чему? — Тому, что отделался от этого блудодея. Его кто только не... В дверь снова постучали и на пороге появилась Нина с ресепшена с большим подносом в руках: — Сергей Матвеевич, вот чаек, как просили. Конфеты, сухарики и курагу тоже положила — вдруг захотите перекусить. И сахар — тростниковый, как вы любите. — На стол, Ниночка, поставьте. Спасибо! — Как тебя женщины любят, — сказал Василевс, когда дверь за Ниной закрылась, а в его руках оказалась чашка с дымящимся чаем. — Чем ты их очаровываешь? — Ничем. Просто не считаю себя лучше лишь на том основании, что я мужчина. — Либертэ, эгалитэ, фратернитэ? — Ну, насчет братства не знаю, а свободу и равенство уважаю. — А что не так с братством? — Рискованно. Сегодня тебя прижимают к груди, а завтра и отвергнуть могут. — А он ведь отверг меня, Сережа... Я повез его в Петроград и там сделал предложение — кольцо с бриллиантами купил, — Василевс горько усмехнулся. — Дуэлировал за него на последнем корпоративе. — Тебя же там не было… — Я всë же подъехал ближе к ночи. Застал свою Мессалину в объятьях наглеца и бросил ему перчатку. Выставил себя в глазах толпы старым взбалмошным идиотом, но что мне еще оставалось? А он... не оценил моих усилий, — он тяжело вздохнул. Я старательно изображал покерфейс, хотя вся эта история вызывала у меня одновременно смех и сочувствие к бедняге Василевсу. — И что теперь? — я закинул в рот сушеную абрикосину. — Мое самолюбие задето, — он отхлебнул из чашки и потянулся к подносу за конфетой. — Как ты поступаешь в подобных ситуациях? — Вычеркиваю мерзавца из своей жизни, словно его там никогда не было, и ухожу в работу с головой. — Радикально. А если не получается? — он развернул конфету и откусил половину. — Могу отомстить. — Как? — Зависит от ситуации. — Говорят, над Леопольдом своим ты как-то особенно жестоко надругался. — Он получил по заслугам. — Ты так говоришь, словно он априори был в чем-то виноват перед тобой. — Костя, у этих красавцев нет сердца — они играют чувствами других без тени сожаления. — Ты считаешь, Леопольд пошел на заработки тебе назло? — А ты считаешь иначе? — усмехнулся я. Он доел конфету, сделал несколько глотков из чашки и смял в руке бумажный фантик: — Я думаю, он, извини за тавтологию, не думал о тебе вовсе. Мы почему-то склонны искать всюду садистов и палачей, но в действительности, каждый настолько зациклен на самом себе, что ему как правило некогда думать о других. Решения принимаются эгоистически. — По-твоему, это не злой умысел? — Может быть, — он ловко закинул бирюзовый шарик на поднос, — Но это также и некая данность. Мы все эгоисты. И когда нам кажется, что кто-то думает только о себе, это значит, что мы эгоистически хотим, чтобы этот кто-то подумал о нас. Но он же не должен — мы должны думать о себе сами. Тогда у нас не будет ни к кому претензий — что нас недообслужили, недолюбили... — Ты прямо философом стал со своим Сашенькой. Видно, он был не лучшей женой. — Я иногда думаю, что каждый получает то, чего заслуживает. — Кара божья? — я снова усмехнулся, откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. — Нет, я о том, что люди часто вступают в отношения от внутреннего дефицита. На ткани, из которой сделаны их души, имеются бреши и они хотят закрыть их за счёт другого. Пока эти бреши не совмещаются, такое взаимное дополнение более-менее работает, но если брешь одного попадает на то место, на котором у другого тоже находится брешь, начинается адский сквозняк. — Интересная аналогия. И чем Сашенька дополнял тебя? — Бесшабашностью. Легкостью, доходящей до легкомыслия. Я-то вечный раб лампы — живу в тисках принципов и убеждений. — И какие же совпавшие бреши выдули его сквозняком из вашего семейного гнездышка? — Я захотел его контролировать. Я нашел ветреника, который органически неспособен быть верным одному человеку, и вознамерился его переучить. Я видел, что он не однолюб... — Как ты мягко про этого блудодея! — Он не блудодей. У него со всеми постельными партнерами так или иначе были отношения. Он полиамор. — Коллекционер он, а не полиамор — собирает людей, как бабочек. И хладнокровно пришпиливает их к своей стене булавками — прямо в сердце. Амором тут и не пахнет. — Нет, он не циник. Он летает с цветка на цветок и собирает нектар. Но ведь и цветам от этого польза. Бартер. — Прямо пчелка божья. — Ты так язвишь, Сережа, как будто он отверг тебя, а не меня, — улыбнулся Василевс. — Я считаю, что он тебя использовал. И был тебя недостоин. — Вот уж комплимент так комплимент! Даже не ожидал от тебя... Думаю, ты преувеличиваешь, но мне всё равно приятно. Спасибо! — он поставил чашку обратно на поднос. — Всегда пожалуйста, Костя. — Про твои дела не спрашиваю — всё равно не расскажешь. Но, говорят, ты какую-то Жар-птицу поймал, как Иван-царевич. — Поймал. — И как оно? — Опасаюсь, как бы не сожгла. — Даже так... — Василевс многозначительно поднял брови. — Что ж, желаю вам найти оптимальный междустрочный интервал... Что, кстати, скажешь по шрифтам теперь? — Всё в порядке — единообразие выглядит элегантно. И шрифт отличный — Вася постарался на славу. — Он для тебя старался, — отозвался Василевс со вздохом. — Шрифт ведь изначально для тебя делали. — Да какая разница, Костя. — Разница есть. Для меня он старается иначе... Не покладая... рук, — он снова вздохнул. — Лучше бы шрифты делал, чем людей будоражить... — Некоторых и будоражить не надо — они сами себе полиаморы, — я протянул ему брошюрку. — Оставь себе, — он встал с дивана, я встал вслед за ним. — Пойду дальше работать. Пытаться... — Он одернул свой бархатный пиджак. — С этой пропагандой нравственности жизнь в издательстве как будто остановилась — все еле ползают. — Неудивительно. Нас отключили сразу и от либидо, и от мортидо — никакой тяги не осталось, вот буржуйка наша еле теплится теперь. Василевс рассмеялся и протянул мне руку. Совсем другое дело, а то едва сжимал, когда пришел. И пульс теперь нормальный. — Спасибо, Сережа. Мне аж полегчало. Когда дверь за ним закрылась, я открыл форточку, вернулся за стол, налил себе чаю, бросил в чашку два кубика сахара и решил проверить, где там мой красавец. Откроем следилку... Вот тебе раз! Приближается к метро Беляево. И куда это он намылился? К мозгоправу своему сверхурочно? Я открыл Витин чат и набрал сообщение:10:40
Привет, яфэ шэли. Что поделываешь?
Интересно, когда он соблаговолит ответить... 10:40 Привет, Сережа! Я еду к себе полить цветок. Ещё одна пчела-цветолюбка! Час от часу не легче.10:41
Что за цветок?
10:41 Пеларгония. Батюшки, я сослепу прочитал вместо "пеларгония" "полиамория"! Но у него же там только чертовы Димины лилии в вазах были, как в церкви, и никаких горшочных...10:42
Не видел у тебя такой.
10:43 А он на подоконнике стоит, его за тюлью плохо видно. И зачем-то до Калужской едет.10:44
Ты на метро или на такси?
10:47 На метро до Калужской, а оттуда — на автобусе. 10:47 Хочу опробовать новый маршрут. Вроде не врет. Действительно, на остановку идет. 10:48 Как твой день?10:48
Спокойно, без суеты.
Было спокойно, пока ты, красавец, не подался в цветоводы. 10:48 Рад за тебя. 10:49 Ты как, пришел в себя после вчерашней ссоры с Димой?10:49
Да я особо из себя и не выходил.
10:49 А я что-то понервничал. 10:49 А еще я чувствую себя виноватым.10:50
Почему?
10:50 Получилось, что ты из-за меня с другом поругался. Грустный смайлик10:50
Так это же мерзавец Дима виноват.
10:51 Ну, если бы не я, он был бы не виноват. А чего это ты мерзавца этого опять выгораживаешь? Скучаешь по нему, что ли? 10:52 Я как яблоко раздора. 10:52 Лесе жизнь испортил, тебе — дружбу. 10:52 Так неудобно. Обезьянка, закрывающая лапами глаза Неужели он чертову Лесю к себе пригласил — снова утешить? «Сережа, она целует как ребенок! Я себя педофилом почувствовал! У меня на женщин не встает больше! Я моногамный!» Бе-бе-бе! Наглая ложь...10:53
Да ладно, не переживай.
10:53
Они переживут.
10:53 Ты думаешь?10:53
Уверен.
10:53 Мне бы твою уверенность.10:53
Ухмыляющийся чертенок
10:54 Ты прости меня, что я гружу тебя своими переживаниями. 10:54 Тем более, ты на работе. Занят, наверное. Ага, занят — за тобой слежу. 10:54 Буду завтра Славе в жилетку плакаться. Только Славы мне еще не хватало!10:54
Что за Слава?
10:54 Психолог. Я тебе вчера рассказывал про него. Лёгок на помине мозгоправ.10:54
Вы с ним на "ты"?
10:54 Ага. Мне так проще установить доверительные отношения. Вот и отношения подоспели.10:54
А сколько ему лет?
10:55 Он твой ровесник. Батюшки!11:00
Ты как там, доехал уже?
11:02 Да, только вошёл. Через Калужскую быстрее получилось. И куда он там вошёл, интересно?11:05
Покажи хоть питомца своего, ради которого пришлось отправиться в крестовый поход.
11:06 Фото горшка с цветущей розовыми цветами пеларгонией. В стоящем рядом на подоконнике круглом зеркальце отражается подкачанный торс фотографа.11:07
Странный он у тебя. Чахлый какой-то. И на сороконожку похож.
А что это там в отражении? Так это Витя голый по пояс! Разделся уже, значит. Понятно. Ну, ничего, сейчас я тебя прямо там и застукаю со всеми твоими цветами, с которых ты нектар собирать собрался. Посмотрим, как ты тогда запоешь. Я набрал Пете и поднёс телефон к уху: — Петя, мне срочно надо сгонять в одно место. Да, к центральному входу, я спущусь через две минуты. Пальто, шарф, портфель. Закрываем кабинет и быстренько — сначала по коридору, а потом — вниз по ступенькам. Вот и ресепшен... — Ниночка, я отлучусь — у меня важная встреча с автором. Если кто-то будет спрашивать, я вернусь к обеду. — Конечно, Сергей Матвеевич! Ни пуха, ни пера вам. — К черту, Ниночка, к черту. Так, а ключи-то от его квартиры у меня с собой? Возмездие не стучится и не звонит — оно открывает дверь своим ключом. Есть, с собой. Я выскочил из центрального входа, где меня уже ждала машина, и быстро сёл на заднее сиденье. — В Чертаново, Петь. По кратчайшему маршруту, — сказал я и захлопнул дверь. — Считайте, что мы уже там. — Петь, а флэшка твоей дочки еще у тебя? — Да. В бардачке осталась. — Поставь ее, будь добр. — Будет сделано. Хлесткие удары кнута по барабанам. Металлический звон гитарных соло. Вступает речитатив вокалиста — он поет про царящий в мире хаос, пострадавшую от мучителей невинность, деградацию и обещание возмездия. Что, Левицкий, кончен бал, погасли свечи? И ведь я даже научился получать от происходящего какое-то извращенное удовольствие. А ведь тогда, в 1999-м, мне казалось, что мне прожигают сердце насквозь. Выходит, привыкнуть можно ко всему — даже к предательству. Я научился восставать из пепла, как феникс, и теперь наслаждаюсь тем, что я прав, а он — виноват, и могу мстить ему, как пожелаю. Познай же праведный гнев темного бога-разрушителя. For the apocalypse must be televised Витя что-то ещё в чат написал... 11:14 Хорошего дня, милый. I'm the hand of God I'm the dark messiah I'm the vengeful one 11:15 Love you, my dark lord. Красное сердечко Жанчик «Я покинул аллею и ещё несколько минут простоял у монумента Вахитову. Спустившись по мраморным ступенькам с горы, я за одиннадцать минут преодолел полуторакилометровую дистанцию до здания НИИ, где пообещал встретить Риту после работы. Она появилась в вестибюле, стуча каблуками по каменному полу, сняла на ходу свой халат, ловко свернула его в аккуратный валик и убрала в сумку. На ней в тот день было платье с коротким рукавом из какого-то плотного материала, а ткань юбки над коленкой была сколота булавкой, похожей на меч. Мы снова вышли на улицу Тихомирнова и решили пройтись до Кремля. Она рассказывала мне, как идут дела в лаборатории, а сама шла так же быстро, как я, не сбила дыхание и ни разу не попросила меня сбавить скорость. — Халляр нищек, матурым? — раздался откуда-то справа мужской голос, когда мы проходили мимо здания Приволжского Университета. Я резко обернулся, выискивая глазами нахального поклонника, которого не расхолодило даже присутствие рядом с Ритой спутника в военной форме. — Павел Платонович, не надо, — она взяла мою руку в свои и разжала мои сомкнутые в кулак пальцы, — У меня сегодня был удачный день на работе, а в такие дни я становлюсь привлекательной. Наказывать его за то, что он это заметил и озвучил, несправедливо. “И откуда в ней это великодушие, ей ведь и тридцати ещё нет...” — подумал я, а она поправила сумку на плече, взяла меня под руку и мы продолжили свой путь. Я как будто и сам помолодел лет на десять, а то и все пятнадцать, и вдруг осознал, что она вернула мне ту декаду, которую в свое время отобрали у меня Афган и гибель Андрея и пропажу которой проницательно констатировала тогда Полина. Мы прошли через ворота Спасской башни и сели на лавочку возле руин Спасо-Преображенского собора лицом на юго-запад, в сторону метро Кремлевская. Я положил правую руку на деревянную нагретую солнцем спинку у Риты за спиной — наверное, нас сейчас можно принять за влюбленных. В воздухе вдруг появился аромат каких-то цветов. — Что это за цветы так пахнут? — спросил я. — Это петунии вон с той клумбы, — ответила она и кивнула в сторону вазона с цветами. — Такой сильный аромат. — Они всегда сильнее пахнут к вечеру, — она закинула ногу на ногу и переложила сумку с колен на лавочку. — Ты любишь живые цветы? — спросил я. — Кустовые гвоздики. Розовые. Я вспомнил, как Полина рассказывала, что латинское название гвоздик образовано от имени “Зевс”. — Говорят, это цветы Зевса, — сказал я вслух. — Надо же! Никогда бы не подумала... — Она взяла мою левую руку в свои. — А что ты подумала обо мне, когда мы впервые встретились в вестибюле возле твоей лаборатории? Она сжала мою руку и посмотрела вдаль. Я взглянул на свое обручальное кольцо: кому я тут вру — я похож рядом с ней не на влюбленного, а на престарелого развратника, который склоняет молодую женщину к конкубинату. — Я подумала, что ты носишь в своём сердце много боли, товарищ полковник. — Как ты поняла это? — Прочитала в твоих глазах. Да и челюсти у тебя были сжаты от напряжения. Я промолчал в ответ. — Знаешь, иногда истинное мужество состоит в том, чтобы разжать челюсти и простить себя, — добавила она. — Вы думаете? — недоуменно спросил я. — Я думала, мы уже перешли на «ты», — улыбнулась она. — Я не знаю, Рита. Я уже ничего не знаю. По-твоему, я всю жизнь зря казнил себя? — У каждого своя Голгофа, Павел Платонович. — Что ты можешь знать об этом, юная невинная девочка... Она вздохнула: — Больше, чем хотелось бы. Эксперименты не всегда проходят гладко. — Ты про опыты над приматами? — Да... У них развитие на уровне трехлетнего ребенка. И когда делаешь инъекцию... А её приходится делать порой, когда знаешь, что в противном случае обречешь их на мучения... Они как будто чувствуют и смотрят на тебя с таким всепрощением, от которого первое время дрожат руки и хочется вонзить иглу этого шприца прямо себе в шею. Со временем руки дрожать перестают, но к всепрощающему взгляду иммунитет так и не вырабатывается. И я биолог, Павел Платонович, и знаю, что эволюция хорошо потрудилась над глазом высших млекопитающих, чтобы он вызывал как можно больше сочувствия, но специальные знания не мешают мне ощущать себя палачом. — И как простить себя, Рита? На какую гору надо удалиться и какому виду аскезы там предаться, чтобы искупить вину? — Такой горы нет. Но есть люди, которым мы можем помочь. От этого становится легче. — А если не становится? — Разожми челюсти, — оно провела пальцами по моей скуле. — Твоя жевательная мышца напряжена до предела. Солнце у меня перед глазами ушло за горизонт, а за спиной у Риты засияли подсветкой устремленные ввысь минареты Кул-Шариф. Я подумал, что даже если она сейчас надавила на мое слабое место намеренно, воспользовавшись своей способностью читать в людских душах, я всë равно дам ей денег — пусть делает то, что должна. — Пойдем к тебе в гостиницу, — предложила она. — Пойдем... Постой, ты ведь не думаешь, что я... — Я просто тоже хочу разжать челюсти после напряженной рабочей недели, — она засмеялась, встала с лавочки и повесила на плечо сумку. — Рита... Тебя не смущает, что мне 63? И что я женат? — Ну, я тоже замужем. Я взглянул на неё снизу вверх: — И кто у нас муж? — Партеногенез, — улыбнулась она. — Тот ещё Отелло — никому меня не уступит. Но погулять иногда отпускает. А возраст неважен — важно наличие энергии. — Как ты деликатно про потенцию, — усмехнулся я. — Дело не только в ней. В ком-то и в 25 при отличной потенции жизни уже нет, а в ком-то... — Она снова тронула меня за руку. — Много боли. Начиная как раз с двадцати пяти, — отозвался я. — Но это ведь тоже жизнь, Паша, — возразила она, а я поднялся с лавочки. — Жизнь — боль? — В том числе. Когда мы оказались перед дверью моего номера, я, подчиняясь внезапному порыву, подхватил её и перенес через порог на руках — её тело оказалось неожиданно легким. Она обхватила меня за шею одной рукой — во второй она держала, словно букет невесты, большой сноп розовых кустовых гвоздик, за которыми мы зашли по дороге в какой-то цветочный магазин. Их простой узнаваемый аромат показался мне более изысканным, чем аромат дорогих духов. Я отнес Риту на кровать, а затем вернулся к двери и вставил в держатель магнитный ключ — в номере включился верхний свет, ночники и торшер — все в белых тканевых абажурах. Рита лежала на кровати в окружении по-церковному торжественной иллюминации в своем сером платье-килте в крупную синюю клетку, прижимая к груди серо-зеленые суставчатые стебли и зарываясь лицом в нежно-розовые бутоны. Я подумал, что если где-то и существует рай, он выглядит именно так — предвкушение, когда тебе уже сказали «да» и ты ответил «да» в ответ. Вечная капитуляция. — Если бы ты знал, как давно за мной никто не ухаживал... — Проговорила Рита. — А как же муж? — усмехнулся я, глядя на неё сверху вниз. — Он у меня суровый, как ацтекский бог смерти. Только и знает, что требовать жертв. А цветов так ни разу и не подарил. — Мужья быстро перестают ценить то, что имеют. В отличие от любовников, — добавил я, снял китель и повесил его на напольную вешалку для костюмов. — И чем же отличается удел любовников? — Отсутствием гарантий. Это держит в тонусе, — я ослабил галстук, снял его через голову и повесил поверх кителя. — Когда ты уезжаешь к той, которую перестал ценить? — она положила букет на прикроватную тумбочку и перевернулась на живот, а один стебель упал на пол. — Не знаю. На это влияет комбинация факторов. Не всë зависит от меня, — отозвался я, протягивая ей веточку с розовыми цветами. — Отсутствие гарантий в действии... — Она улыбнулась, а я понял, что она не испытывает по поводу отсутствия гарантий ни малейшего сожаления. — Где ты была раньше, злая умная девушка? — Я же сказала: приносила жертвы ацтекскому богу. А вот где был ты, галантный любовник? — Играл роль верного мужа. — Хороший ответ. Так что... меняем статус? — Она оторвала от поднятого мною стебля розовый бутон и придвинулась к изножью кровати. — Будешь моим рыцарем? — Для посвящения нужен меч. — У меня он есть, — отозвалась она с улыбкой, сняла с юбки застежку, зажала ее в пальцах и закинула ногу на ногу. Я опустился на колени, с удовольствием разглядывая ее обнаженную коленку и бедро, а она поочередно коснулась застежкой моих плеч. — Встань, Паоло, я стану твоей Франческой. Я обхватил её за талию и притянул к самому краю кровати. Она выронила застежку и цветок и откинулась на матрас. Её коленки практически обнимали меня, а руки притягивали меня за шею до тех пор, пока мои губы не коснулись ее губ — они были сладкими и пьянящими, как дикий мед, который я пробовал, когда подростком ездил летом в деревню к родичам матери, сюда, под Казань. Напряжение достигло пиковых отметок, перед глазами у меня заполыхали разноцветные салюты, я чуть отстранился от Риты и рефлекторно сжал челюсти. — Не сжимай челюсти. — Ты хочешь увидеть мое фиаско? — Какое фиаско, ты и так полдня со мной рядом, как марафонец, — сказала она и погладила меня по скуле. — Достанешь резинку из моей сумки? А то у меня на некоторые виды латекса аллергия… Пока я надевал презерватив, она стянула с бедер тонкое белое облачко и со смехом бросила его в мою сторону — я поймал его и кинул на букет на тумбочке. Дальше я уже мало что соображал — утопая в ней, ее голубых глазах, алых губах и аромате нежно-розовых цветов. Когда она отправилась в душ, я позвонил на ресепшен, попросил принести нам вазу и налить в неё питьевой воды, чтобы букет простоял дольше. Рита вышла из ванной в моем белоснежном махровом халате. — Ты снова в белом халате, — сказал я со смехом, вставая с кресла. — Такая карма. Надела твой — не возражаешь? — Конечно, нет. Сейчас принесут вазу для твоих цветов. — Я открою им дверь. — Только халат запахни. — Это приказ? — ее брови удивленно взлетели вверх. — Просьба, — я взял ее руку и поднес к своим губам. — Это меняет дело, — она плотнее запахнула халат и завязала пояс узлом. В ванной, поправляя на бедрах полотенце, я посмотрел на себя в зеркало и подумал, что до старой развалины мне еще далеко. О спорт, ты жизнь! Выйдя из ванной, я снова почувствовал аромат гвоздик, который теперь распространялся от журнального столика, где стояла ваза. Невеста в белом лежала на кровати — на этот раз держа в руках смартфон — и крепко спала. Из-под халата выглядывала ее коленка — розовая, как гвоздики в вазе. Я осторожно вынул смартфон у неё из рук — на экране был открыт файл с какими-то математическими расчетами — и положил на прикроватный столик, а потом накрыл её пледом, выключил все лампы, кроме одного ночника, и лег на кровать с другой стороны. Я пощупал свою расслабленную жевательную мышцу, а другой рукой случайно нащупал на кровати конвертик от презерватива. И какая между вами связь? Вы были нужны для защиты. Я положил фольгированный квадратик на прикроватную тумбочку, выключил ночник, прижался к спящей Рите и тоже провалился в сон». Надо же, он пишет про эту Риту. А сколько было слухов и сплетен о том, что он тайный гей и что в Казани у него был молодой любовник. Никому верить нельзя. И каково было его жене читать это всë? Даже кольцо не снял. Думал ли он вообще про жену и её чувства или она для него была лишь ничего не значащим куском драгметалла на пальце? Думал ли папа про чувства мамы, когда женился на ней, прекрасно осознавая, что предпочитает мужчин? И о чем думала я, когда параллельно с Евой начала проводить время со Стеллой? Я не думала вовсе. И что меняет наличие обручального кольца? Превращает секс с любым другим человеком в грех? А если тебе очень хочется? Или ты просто не успел подумать о последствиях? А если у вас договоренность, то измена перестает быть изменой? А если о твоей измене никто никогда не узнает? А если ты устоял и остался верен, но тебе не радостно, а тошно? Как всë сложно... Может, проще вообще не вступать в брак, как Ивлева? Хотя она ведь действительно как будто замужем за своей работой. Даже там, в гостинице, авторитарный партеногенез в последний момент спохватился, овладел ею и погрузил в сон — прямо в халате полковника. Халат полковника! Надо подать производителям домашней одежды идею — выпускать халаты со звездами и просветами на плечах. И рекламный слоган: «Почувствуй себя генералом на отдыхе». Я бы купила. А еще получилось символично: если бы Андрей не погиб и вернулся из Афгана таким же внешне постаревшим на десять лет, как сам Возрожденцев, ему было бы тогда 29 — прямо как Рите. Выходит, Андрей как будто возродился в ней для Возрожденцева, как феникс. Надо же, отец в чат написал... Лëгок на помине. 11:11 Дочь, у меня сегодня есть свободный час, начиная с 12:00. 11:11 Могу помочь тебе с колесами, если успеешь подъехать.11:12
Круть.
11:12
В мастерскую приезжать?
11:12 Да, колеса же твои тут. 11:12 Секретки не забудь. Я быстро оделась и заглянула в комнату к маме: — Мам, я поеду колеса поменяю. — Так рано еще — на улице теплынь, — ответила она, отложив свой «Столичный комсомолец». — В среду обещают снег. И потом — похолодание, — я достала из шкафчика под трельяжем секретки. — Ну, как знаешь. Но лучше бы подождала, пока похолодает. — Я разберусь. Разберешься, конечно. И куда она намылилась опять? Надо хоть в окно глянуть. Вроде действительно к машине идет. А что за пакетик несет в руках? Не хватало еще, чтобы она начала наркотиками торговать ради финансирования своих наполеоновских планов. В «Комсомольце» такие ужасы пишут про все эти несанкционированные колеса и доморощенную марихуану... Но покупатели всë равно находятся. А у Яны одна куртка эта новая, Люба говорит, пятьдесят тысяч стоит. Зарплату ей, видите ли, в её клубе прибавили! А за что прибавили-то? Надо было мне тогда научиться водить, когда он предлагал, и сдать на права. Сейчас бы села в машину и посмотрела, к какому памятнику она отправилась сегодня... Придется включать ту программу слежения, про которую Люба говорила. Некрасиво, конечно, но выбора у меня не остается — иначе упущу и ее.
