II. Ретроградный Марс: «InSight»
24 мая 2022 г., 03:00
«InSight»
Vic В приемной возле кабинета Святослава было тихо и уютно. Из большого панорамного окна, стекла которого были разделены на небольшие прямоугольники, открывался живописный вид на Храм Христа Спасителя. Царь Александр I явно подцепил от Наполеона его фирменную бациллу, когда решил отгрохать посреди города такой Тадж-Махал. А какие деньги были выделены! Первый проект собора даже пришлось свернуть из-за растрат... — Но я не могу без него, слышишь?! Не могу! — донеслось из-за двери кабинета. Неужели и меня бывает так же слышно? А Слава говорил, что тут дополнительная звукоизоляция... Хотя, может, там просто кто-то очень громкий у него. Дверь кабинета бесшумно открылась и оттуда появился светловолосый юноша в больших солнцезащитных очках, которые закрывали едва ли не всю верхнюю половину его лица. Он быстро забрал из шкафа-купе короткую дубленку, взглянул на своё отражение в зеркальной двери, поправил волосы, промокнул щеки бумажным платочком и проследовал к выходу. Через пять минут из кабинета появился Слава, мы поздоровались и он жестом пригласил меня внутрь. — Как твои дела? — он поправил очки и взял в руки свой блокнот формата А4 и ручку. За те полгода, что меня тут не было, ни его привычки, ни интерьер его кабинета ничуть не изменились и это создавало ощущение, будто я вернулся домой. — Слава, я... осознал... что я... гей, — я сцепил пальцы в замок и почувствовал, как краснею — признаваться в своих осознаниях Славе почему-то оказалось сложнее, чем незнакомым людям. — Вот и хорошо. Лучше раньше, чем позже, — спокойно ответил он. Вот, Виктор Александрович, вас принимают как есть. И, похоже, даже не слишком удивлены вашим откровением. — А мне кажется, что я как раз припозднился, — сказал я вслух. — Ну, статистика говорит об обратном. — Интересно, как собирают подобную статистику. — Так же, как и любую другую — с помощью анонимных опросов. — Думаешь, они показательны и никто из опрошенных не врет? — я поправил очки и закинул ногу на ногу. — Для этого существует поправка на статистическую погрешность. — Флобер называл статистику самой точной из всех неточных наук. — Так-так. У меня создается впечатление, что мы сейчас уходим от какой-то более важной темы. Я ошибаюсь? — Ты никогда не ошибаешься. Мне иногда кажется, что ты вообще непогрешимый как Папа Римский. — Это преувеличение, — усмехнулся он. Мы немного помолчали. — Как ты пришёл к своему осознанию? — наконец спросил Слава. — Переспал с мужчиной. — И как давно это произошло? — Две недели назад. — Он... твой ровесник? — Он твой ровесник. — Сергей... Матвеевич? — Сергей Матвеевич, — ответил я со вздохом. — У вас завязались отношения? — Всë сложно. — Почему? — Мой предыдущий опыт ничем мне не помогает. Мне даже кажется, что у меня с Сережей отношения, а у него со мной — нет. — Почему? — Он очень закрытый. — Вы говорили с ним об этом? — Говорили... — Саркастически ухмыльнулся я. — Я говорил, а он отмалчивался и цедил в час по чайной ложке. — Значит, пока что коммуникацию вам наладить не удалось? — Пока нет. — Как насчет других сфер? — Ты про секс? — Не только про секс. — Секс крышесносный. По большей части. Но, опять же, я не могу понять, сносит ли ему крышу так же, как мне. — По нему не видно? — Ну, я обычно в таких позициях, в которых мне его в принципе плохо видно. — А предложить другие варианты? — Мы это не обсуждаем. Решает он. — А твое мнение совсем не учитывается? — Я же говорю: мне сносит крышу. Я мало что соображаю в процессе. — То есть пока что инициатива в этом вопросе полностью принадлежит ему? — У нас был один раз, когда я... В общем, я сам снял с него штаны. — И как он отреагировал? — Всë было хорошо — он не возражал. Я подумал, что такой вариант тоже возможен, но потом... — Я осекся, а Слава поправил очки и перевернул страницу своего блокнота. — Он как-то откомментировал то, что произошло? — Он сказал, что это с его стороны было большим шагом мне навстречу и отказом от авторитарности. А я — всего лишь снял с него чертовы домашние штаны, Слава! На них даже ремешка нет — они просто на резинке… Он очень недоверчивый. Его друзья даже говорят, что он травмированный. — Он познакомил тебя со своими друзьями? — С одним другом. Им оказался Дмитрий Афанасьевич. — Тот самый, из университета? — Ага. Третий Рим — большая деревня. Слава отложил блокнот и ручку и поправил очки: — А Сережа был в курсе про вас? — Я рассказал ему накануне историю про валиум... Но я и подумать не мог, что мой Дмитрий Афанасьевич и Сережин друг Дима — одно лицо. Всё вскрылось только во время нашей встречи. — И как отреагировали на новости твои... мужчины? Звучит так, словно у меня гарем. — Полтора часа дуэлировали на кухне, — ответил я вслух. — Дело дошло до рукоприкладства? — в голосе Славы послышалось беспокойство. — Нет. Они как всякие интеллектуалы ограничились словесной баталией. — А на какой войне был травмирован Сережа? — Он не рассказывает. — Не доверяет? — Неа. И постоянно подозревает меня в каких-то гнусностях, — я взглянул в окно. — Он... следит за тобой? — Вроде нет. Я не замечал. Просто то и дело задает оскорбительные вопросы и контролирует. Вчера вообще примчался ко мне посреди рабочего дня и стал искать у меня в шкафу любовников. Слава снова взял блокнот и молча сделал в нём пометку. — Так ты... пришёл сегодня, чтобы поговорить про сложности в ваших с ним отношениях? — спросил он и посмотрел на меня. — Нет. — Чтобы рассказать мне про своё осознание? — Нет, — снова ответил я, а лицо Славы сделалось напряженным. — Ты пришёл... в рамках нашей с тобой договоренности? — он сжал в руке ручку, а костяшки его пальцев побелели. — Да, — ответил я, опуская взгляд, и во второй раз ощутил, как кровь приливает к щекам. Слава снова отложил блокнот и ручку, поправил очки, подался вперёд ко мне и сцепил руки в замок: — Ты опять был на крыше? — Я поднялся, — начал я, а Слава буквально впился в меня взглядом. — Вставил ключ в замок, повернул его, но не вышел. — Когда это случилось? — Неделю назад. — Неделю? — он удивленно поднял брови. — Да. — Почему ты не написал мне сразу? — Отвлекся... — Почему ты не написал мне в пятницу о причине своего визита? Я бы нашел для тебя время в выходные, — он снова взял в руки блокнот. — Ты же не работаешь в выходные. — В исключительных случаях — работаю. — Но я же не вышел туда, Слава. — Ты поднялся и открыл замок — это не шутки. — Да... Потому что тогда у меня еще был ключ. — А теперь его нет? — его брови снова взлетели вверх. — Сережа забрал его и убрал в свой сейф. — Как он узнал про ключ? — Я дал ему ключи от своей квартиры и случайно перепутал связки — отдал ему свою, а не запасную. Он увидел брелок с надписью... — А он... тоже дал тебе ключи? — Да. И предложил к нему переехать. Слава вздохнул. — Витя... А почему ты решил идти на крышу на этот раз? Вспомни, пожалуйста, все сопутствовавшие обстоятельства как можно подробнее. — Сережа уехал в командировку, я окончательно осознал, что я гей, и... — Осознание так тебя ошарашило? — Дело не только в нём. — А в чем же еще? — Я написал Сереже сообщение в чат, а он не ответил и удалил его. Я расстроился и... — Ты написал ему что-то очень сокровенное? — Я написал, что скучаю. Потом выяснилось, что сообщение удалил не он, а его бывший — из ревности... — Он до сих пор общается с бывшим? — Да. — У них с ним конкубинат? — Нет, конкубинат у Сережи с другим человеком. А с этим он иногда практикует НТП. — Его бывший — мастер НТП? — Нет. Мастер — Сережа... Он и со мной сеанс проводил. Ой... я надеюсь, ты не против, что я... — Нет. Это твое право — пробовать разные методы терапии. Меня гораздо больше волнует твой переезд. Он предложил тебе конкубинат? Я почувствовал, как у меня в кармане завибрировал поставленный на беззвучный режим телефон, но решил на него не отвлекаться. — Нет. Ну, пока нет. Сейчас ведь заключать конкубинаты запрещено... — Но вы говорили о такой перспективе? — Да, говорили. Он считает конкубинат фикцией, но готов заключить его, если для меня это важно. — Вы обсуждали стандартный конкубинат или так называемый конкубинат с договором? — Он говорил просто “конкубинат”. Про договор ничего не было. — Ты знаешь, на каких условиях заключают стандартный конкубинат? — В общих чертах. Я знаю, что это разновидность брака без обязательств. Стать конкубиной можно единовременно только для одного господина, господин же может заключить сколько угодно конкубинатов с разными людьми. — Верно. Но есть ещё нюансы, Витя. Стандартный конкубинат дает господину право при желании присвоить себе любую собственность и материальные ценности конкубины, заявив, что это он проспонсировал их приобретение. Это называется “оспорить”. За ценностями приедут приставы и всë отберут. Господин может расторгнуть конкубинат в одностороннем порядке, согласие конкубины для этого не требуется. Конкубине постфактум приходит смс-сообщение, что господин подал заявление на расторжение — чисто для информации. Если имела место смена фамилии и господин хочет отозвать фамилию, все документы конкубины, кроме свидетельства о рождении, будут аннулированы и человеку придется оформлять их заново. Господин может забрать даже подаренное им кольцо — за ним также приедет пристав. — Веселенькая фикция. А чем отличается конкубинат с договором? — Всем — вы заключаете что-то вроде брачного контракта, в котором прописываете условия его расторжения. Этот вариант появился не так давно — вместе с введением конкубината для геев. — А откуда ты так хорошо знаешь про конкубинат? — Эта тема всплывает на сеансах очень часто, вот я и решил разобраться, чтобы лучше понимать, с чем имею дело. Я также могу рассказать тебе массу некрасивых и даже страшных историй о том, как господа злоупотребляют своими правами, чтобы отомстить конкубинам. Поверь мне, это не шутки. Я бы трижды подумал, прежде чем заключать стандартный конкубинат даже с самым сговорчивым, доброжелательным и экологичным в общении человеком. Значит, он считает, что Сережа несговорчивый, недоброжелательный и неэкологичный в общении... И ведь, наверное, он прав. Получается, мне тоже достался тот ещё спутничек. Может, и хорошо, что он так и не подарил мне кольцо? Я снова ощутил в кармане вибрацию. — Витя, у меня еще один вопрос про выход на крышу... Если ты не утомился. — Спрашивай. Я вроде в порядке. — Что... остановило тебя? Ты сказал, что поднялся, вставил ключ и открыл замок. Что произошло потом? — Вмешался тот же человек, который не дал мне отъехать после валиума, а в другой раз — шагнуть с парапета вниз. — Ты снова видел фигуру в сутане? — На этот раз я только слышал его голос. — Что он говорил? — Спорил со мной и меня отговаривал. В довольно саркастической манере. — Как ты думаешь, можем ли мы считать эту фигуру твоим внутренним стопором? — Наверное, да. Он снова сделал пометки в блокноте. — Слава, а ты... знаешь что-то про НТП? — В общих чертах. — Там есть такое понятие "Защитник". — Да, я читал о нем. Это некая теневая часть личности, которая отвечает за самосохранение любой ценой. — Да, именно. Я думаю... не может ли та моя одетая в сутану фигура быть разновидностью Защитника? — На мой взгляд, такое вполне возможно. — Только есть одна нестыковка... — Какая? — Во время сеанса с Сережей мы выяснили, что моего Защитника зовут Люцифер и что он выглядит как ангел с большими крыльями. А у одетого в сутану вроде не было крыльев. — Возможно, он принимает разные обличья сообразно ситуации. Или умеет прятать крылья, — усмехнулся Слава. — Слава... Можно задать тебе личный вопрос? Да сколько же можно вибрировать уже? — Я не могу дать гарантию, что отвечу на него, но спросить, разумеется, можно, — улыбнулся он. — Ты... когда-нибудь практиковал НТП в качестве клиента? — Было дело. — Тебе... стало легче? — Да. — Слава, прошу, поделись со мной контактами того мастера. — Я ходил к женщине. — Мне всё равно. Она же хороший мастер? — Одна из лучших. Но у тебя ведь уже есть свой... — С ним сложно и в этом плане тоже. И я хочу подстраховаться. — А вдруг он на тебя за это обидится? — Ты же сам сказал, что это не шутки. А если речь идет о жизни и смерти, моей жизни и... Я думаю, что его обиду я как-нибудь переживу. — Я очень рад это слышать, Витя. Брать ответственность за свою жизнь, не дожидаясь, пока это сделает кто-то другой и не опасаясь чьего бы то ни было недовольства — это взрослый серьезный подход. И я, разумеется, найду для тебя контакты и сразу вышлю их тебе. — Спасибо. За всë... — Наше время истекло. Ты готов закончить? — Да, — ответил я, достал из кармана купюру с изображением памятника Муравьеву-Амурскому и оставил на его письменном столе возле окна. — Береги себя, — отозвался он. Когда я вышел в приемную и подошел к шкафу, чтобы забрать оттуда куртку, телефон у меня в кармане джинсов снова напомнил о себе. Ну и кто там такой настырный? Мой обидчивый спутничек... 15:30 Конкубинат я с тобой заключать не буду. 15:30 Там условия для конкубины такие, что врагу не пожелаешь. 15:30 Не хочу поддерживать своим участием этот цирк с конями. Неожиданно. Прямо телепатия какая-то. 15:41 А ты давай собирай вещи, у меня есть час времени — сейчас заедем с Петей к тебе, заберем. А это уже звучит как приказ. 15:51 Уже подъезжаем, через пять минут будем у твоего дома. 15:57 Какого черта ты не отвечаешь? Ты где?15:57
Сережа, я не дома.
15:57 И где тебя черти носят?15:58
Я был у психолога.
15:58
Я же предупреждал тебя, что у меня сегодня в 15:00 сеанс.
15:58 Это далеко отсюда?15:58
В Хамовниках.
15:58 Хорошо устроился мозгоправ. 15:58 Представляю, сколько там стОит аренда. Тебе-то какая разница, сколько он платит за аренду? 15:58 А ты — сам себя наказал — ждать тут тебя мне некогда. My fucking God! Why are you being so mean to me?15:59
Мне жаль, что ты потратил зря время, но я в этом не виноват.
15:59
Я предупреждал тебя о сеансе и не просил перевозить сегодня вещи.
15:59
А еще даже ангельскому терпению однажды приходит конец.
15:59
И мое терпение на исходе, милый.
16:00
Ты причиняешь мне боль, а защиты у меня нет, потому что мое сердце открыто для тебя.
Я сделал глубокий вдох и выдох, надел куртку и вышел из приемной. На улице сгущались сумерки и я сразу направился к метро. Спустившись на платформу, я замешкался, соображая, как мне ехать, а точнее — куда. Ну, в любом случае сначала до Кольцевой. Осторожно, двери закрываются! Следующая станция Парк культуры. Уважаемые пассажиры, до 24 ноября закрыта станция Колизей. Поезд проследует от станции Фрунзенская до станции Воробьевы горы без остановки. Телефон ожил: Слава прислал мне чек об оплате сеанса и контакты НТП-шницы. Надо же, у нее псевдоним Снежная Королева. А что, подходящий вариант для Саб-Зиро... Спасибо Славе. Он столько сделал для меня за эти несколько лет, что никакими деньгами не расплатишься. Станция Парк культуры. Переход на Кольцевую линию. This is... Ступеньки-ступеньки-ступеньки вверх. А теперь эскалатор вниз, опять глубже под землю. А Сережа так ничего и не ответил, хотя сообщения мои получил. Значит, поеду к себе. Стойте справа, лицом... Как же я устал... По-моему, с Энни и то было проще, чем с ним. Она, конечно, то и дело норовила резать руки, но я быстро нашел к ней подход и научился ее успокаивать и уговаривать не причинять себе вред... А сам-то я, получается, периодически пытаюсь сбросить себя с крыши. Что если это не попытки суицида, а изощренный вид самоповреждения? С той лишь разницей, что я наношу себе не физический вред, а моральный — пугаю себя до смерти? Что даёт мне этот смертельный ужас? Силы пережить то, что со мной происходит в жизни? The next station is Oktyabr'skaya. Что было бы, если бы все станции Кольцевой таки переименовали в 1995 году в честь оставшихся одиннадцати месяцев? Сейчас бы я ехал не от Парка культуры, а от Ноябрьской. И ведь красиво звучит — «Станция Ноябрьская». ...Октябрьская. Переход на Калужско-Рижскую линию. Уважаемые пассажиры... The next station is... А вот и Сережа ответил... 16:31 Ты приедешь вечером ко мне? Это он так извиняется?16:31
А ты хочешь меня видеть?
16:32 Если бы не хотел, я бы не спрашивал.16:32
Приеду.
16:32 Там Люба сегодня делает влажную уборку и готовит.16:32
Ясно.
16:32 Я буду к 19:00. На две минуты раньше прислал бы сообщение, мне не пришлось бы возвращаться на одну станцию назад. Ладно, Сережа, проехали. Жанчик — Здравствуйте! Проходите-проходите, — проговорил мастер НТП, пропуская меня в квартиру. — А подруга ваша, Яна, которая со мной связывалась... — Так я и есть Яна. А друг мой у лифта завис. Вис, ты где там? — крикнула я в сторону лестничной клетки. — Вы... очень мужественно выглядите, — смущённо отозвался мастер. — Прошу прощения за этот неловкий момент... — Всё в порядке, я привыкла — меня часто путают с парнем. Вис, ты идешь? Да где же он? Сейчас я его позову. Я вышла к лифту. Вис стоял у окна с телефоном в руках. — Вис, какого черта ты не идешь? — раздраженно спросила я. — Янка... Тут Сашка мне пишет, хочет встретиться, — возбуждённо зачастил Вис, а глаза его заблестели. — Когда? — Прямо сейчас. — Напиши, что ты занят. — Да я успею за час... — Ничего ты не успеешь. К тому же, вполне может быть, что он просто хочет вещи свои забрать. Не валяй дурака, Вис... — А вдруг... — В его взгляде читались одновременно горечь и надежда. — Никаких "вдруг". Пиши ему, что занят, и пошли. Вис нехотя потыкал в экран, убрал смартфон в карман джинсов и мы пошли в квартиру НТПшника. — Здрасьте. Виссарион, — сказал Вис, первым протягивая хозяину руку. — Дима. В смысле, Дмитрий... Афанасьевич, — сбивчиво произнес мастер и положил свою руку в руку Виссарика, а тот сжал его пальцы. — Кто из вас будет первым? — Я уступаю место даме, — ответил Вис. — Тогда, Виссарион, прошу вас на кухню — там для вас стоит чай. А Яну приглашаю со мной вот сюда, в комнату. Я прошла вслед за Висельником Димой в комнату, где, помимо ощутимого запаха мариванны, стоял диван, два кресла, круглый журнальный столик из стекла и огромный, чуть ни до потолка, стеллаж с книгами. На одной из полок я увидела целую коллекцию дисков группы «Ария», а на почётном месте в центре — собрание сочинений Шекспира. — Прошу вас в кресло, — предложил Дима, убрал со стеклянного журнального столика еще один диск «Арии» с обнаженной женщиной с косой и песочными часами в руках на обложке, и поставил на её место пепельницу. — Сейчас, я только на секундочку выйду, — сказала я и направилась к двери. Виссарик уже расположился на кухне и листал какой-то потрепанный фолиант, в котором не хватало больше половины страниц. — Вис, отдай мне свой телефон, чтобы Сашка тебя никуда не дернул и всë не испортил... — Кто? А... Так давай я заблочу его и всë, — он потыкал в экран и действительно добавил номер Сашки в список заблокированных. Вот это да! С него как будто сняли порчу и вернули отрезанную ногу. Если от одного рукопожатия такой эффект, что же будет после сеанса? Я быстренько вернулась в комнату, где мастер Дима предложил мне покурить мариванну для расслабления и быстро скрутил для меня косячок. Когда меня начало забирать, Дима спросил, что привело меня на сеанс. — Понимаете... Я... привязываюсь к людям, которые прямо или косвенно дают мне понять, что на полноценные отношения они неспособны. Они режут мою привязанность по-живому. Я чувствую боль и, мне кажется, что она мне нравится, — я поднесла косяк к губам, затянулась, откинулась на спинку кресла и выдохнула дым, — Один человек как-то предположил, что это мазохизм. Думаю, он был прав. — Что вам нравится в этих болезненных ощущениях? — спросил мастер Дима, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Я ощущаю себя приговоренной к смерти, — я потянула свой кулон со скорпионом и почувствовала, как шнур впивается мне в шею сзади. — Вам... хочется умереть? — Нет. Но мне нравится ощущать себя Жанной Д'Арк, которую ведут на костер. — Приговор. Обреченность. Всë это про отсутствие выбора... Детерменизм? — Да-да, — я снова затянулась и, выдыхая дым к потолку, заметила торчащий из него добротный крюк. Готичненько... — И чем же он так вас привлекает? — Отсутствием ответственности. От меня ничего не зависит. — Тогда вы пришли по адресу. Вы можете отдать ответственность мне, — он взял со стола ещё один косяк и щелкнул зажигалкой — пламя блеснуло в его тёмных глазах. — Что вы будете делать? Подвешивать меня за ноги? — спросила я, указывая на крюк на потолке. Он усмехнулся: — Это против правил. По крайней мере так сразу. Сначала надо прозондировать почву и познакомиться. — Мы уже знакомы. — Не до конца, — возразил он. — На что вы намекаете? Я не собираюсь с вами... — Я не об этом. Давайте определимся со стоп-словом. — Что это такое? — Что-то вроде кодового слова, с помощью которого вы сможете в любой момент остановить сеанс. — И как с ним определиться? — Представьте, что вам угрожает опасность и вам разрешено позвать на помощь одного человека — это может быть как реальный человек, так и литературный или мифологический персонаж — кого бы вы позвали? — Брюнхильд. — Надо же, как интересно... — Он снова поднес к губам косяк, я последовала его примеру. — А у вас тоже есть стоп-слово? Он медленно выдохнул дым тонкой струйкой: — Есть. — Какое? Ой, наверное, вам нельзя рассказывать... — Нет, почему же — мое стоп-слово «Зигфрид». — Действительно интересно. Такое совпадение. Он вдруг поднялся, подошел ко мне и резким движением дернул за мой кулон, так что шнурок чуть не оборвался. Я вскочила с кресла, моя рука молниеносно сжалась в кулак и я с огромным трудом смогла остановить её около его скулы. Он продолжал тянуть за кулон. — Руки, Зигфрид! Иначе я за себя не отвечаю и сейчас дам тебе с размаха в челюсть! — я услышала свой голос, словно через толщу ваты — надо же, как меня развезло с трёх затяжек. — Мое почтение, — он разжал пальцы и отпустил кулон. — Как прикажешь тебя величать? — Ты издеваешься, Зигфрид? Девочка же сказала. Какая ещё девочка? — Я просто уточняю — Брюнхильд ты или Брунгильда. — Раз девочка сказала «Брюнхильд», значит, я Брюнхильд. Черт, девочка — это, похоже, я... — Быстро же ты показала себя, Защитница. — Не льсти себе — это не твоя заслуга. Я всегда на страже — охраняю мою девочку от злых людей. Мамочки мои, я охраняю сама себя — какое-то раздвоение личности. — Могучая дева валькирия... — Мне тоже не льсти, — отрезала я и снова сжала руку в кулак. — Я искренен. — Чем докажешь? — Взгляни в мои глаза. — Действительно, не врешь. — Я не желаю твоей девочке зла. Пусти меня к ней. — Все вы так говорите, а потом наносите ей раны. — Брюнхильд, твоя девочка попала в беду. И я могу помочь ей. — Зачем тебе ей помогать? Какой твой интерес? — Альтруистический. — За дуру меня не держи, сын Зигмунда. — Взгляни в мои глаза, Защитница. Я взглянула в его карие с зеленым отливом глаза и поняла, что он лжет. — Ты ищешь кольцо Нибелунга — кольцо славы. Соревнуешься с кем-то. Хочешь доказать, что ты лучше, — произнес мой голос. Его зрачки превратились в два водоворота, которые слились в один и затянули меня внутрь — я вдруг очутилась на окраине какого-то поселка. В небе у меня над головой пробивалось сквозь облака по-летнему высокое солнце, а прямо передо мной возле куста куманики стояли двое мальчиков лет десяти-двенадцати. Один из них схватил другого за руку и сжал ее в своей. Второй улыбнулся и повернулся к нему, их губы соприкоснулись, руки синхронно соединились на еще неокрепших спинах, а солнце полностью вышло из-за облаков и направило на них свой софит. Это что, какой-то филиал рая «для геев»? Словно в ответ на моё предположение, небо вдруг заволокло черными грозовыми тучами, оттуда ударила молния, уничтожив и поселок, и куст куманики, которые были немыми свидетелями, очевидно, преступного поцелуя. Мальчики в растерянности взялись за руки, но карающий блестящий зигзаг уже устремился с небес во второй раз — за ними. Я обнаружила у себя в руке огромный щит и, не раздумывая, бросила его наперерез молнии, которая отразилась от полированной поверхности и распалась на тысячу маленьких светящихся осколков. Один из мальчиков посмотрел на меня карими с зеленым отливом глазами и тихо произнес «Брюнхильд, ты меня освободи...» — Брюнхильд... Освободи меня, прошу тебя. Я поняла, что стою на коленях на полу, вглядываясь в глаза мастера НТП, который свисал с потолка вниз головой, словно Спайдермен, с той лишь разницей, что мой герой был сам аккуратно обвязан с ног до головы веревкой, словно паутиной. Мамочки мои... И как я его туда? Я попробовала снять его с крюка, но побоялась уронить головой вниз. — Простите меня ради всего святого! Я не знаю, что на меня нашло. Вы не возражаете, если я позову Виссарика на помощь, а то я боюсь вас уронить... — зачастила я. — Зовите кого хотите. Только снимите меня уже отсюда... Когда мы с Висом совместными усилиями развязали мастера, я ещё раз принесла ему извинения и быстренько ретировалась, уступив клиентское кресло Вису. Мамочки мои, но как же неудобно получилось... Но ещё хуже, что меня, в отличие от Виса, НТП не взяло. Или надо говорить «не взяли»? Там ведь во множественном числе — Нестандартные Телесные Практики... Как ни скажи — результат один. Точнее, его нет. И почему я такая непутевая? Хотя, может, мне просто попался неудачный мастер, а тот, другой, контакты которого он мне дал, окажется более искусным. Мастер Плетей... Любят же они придумывать себе громкие имена. Интересно, какой псевдоним у Леры... Наверное, надо ей написать и рассказать, что случилось.… В ответ на моё сообщение Лера перезвонила и предложила встретиться на Ленинском в кафе недалеко от её дома. — А как вы расслаблялись перед сеансом? — спросила она, когда мы съели по сэндвичу и я рассказала ей про свой факап. — Мариванну курили, — ответила я. — А тебя она расслабляет? — Не всегда. Но он сказал, что всех расслабляет. — Понятно, — усмехнулась Лера и сделала глоток чая из своей чашки. — Тебе подлить горячего? — Давай. Черт, так курить хочется. Может, выйдем на улицу, а то в этом кафе нельзя, — предложила я. Мы вышли на улицу, я достала пачку и принялась хлопать по карманам в поисках зажигалки, но Лера быстро вытащила свою. Я открыла пачку, протянула её Лере — она отрицательно покачала головой. — Слушай, извини, что так вышло. Я думала, он справится, — Лера щелкнуда зажигалкой и поднесла её к моей сигарете. — Ты-то за что извиняешься? — я затянулась. — Ну, это же я тебе его порекомендовала. Я подумала, раз ты упомянула о висельнике, то бондажист с точно таким именем тебе подойдет. — Самое смешное, что у нас и Защитники подошли друг другу, — отозвалась я, выдыхая дым в сторону. — У него оказался Зигфрид, а у меня — Брюнхильд. — Ого! Мощная у тебя Защитница. И теперь понятно, почему у вас с ним так всë закончилось. — И почему же? — Когда Защитники комплементарны, сеанс лучше проводить после захода солнца. Странно, что он забыл об этом. — А почему днем нельзя? — я снова затянулась. — Чтобы не утянуло в ваш традиционный миф. — А я ведь даже не подумала, что мы с ним разыграли тот самый сюжет из «Кольца Нибелунгов» про Зигфрида и Брюнхильд... А, кроме традиционного, есть еще какой-то миф? — Персональный миф каждого человека, который он раз за разом воспроизводит, надеясь найти выход из ситуации. — Делает одно и то же в надежде получить другой результат... — Психика — странная вещь. До последнего защищает человека от осознания, что с ним что-то не так. — Лер... — Что? — Проведи со мной сеанс и скажи, что со мной не так. — Я же говорила, что не могу. — Пожалуйста, Лер! Давай хотя бы попробуем. А то я после этого Висельника чувствую себя так, будто меня обманули. — Ладно. Но нам придется пойти ко мне. — Хорошо, — я сделала последнюю затяжку и потушила сигарету о внутреннюю стенку урны. В просторном коридоре, стены которого были выкрашены в оливковый, нас встретил Елик и я с удовольствием принялась чесать его за ушами. Лера быстро разулась, сняла свою кожанку, ушла налево по коридору и, видимо, включила воду в ванной. Как же мне хочется остаться с Еликом. Наверное, НТП с Лерой — не лучшая идея... — Будет вам тискаться. Иди руки мой, — крикнула Лера из ванной, а я разулась, сняла косуху и нехотя пошла на её зов. Пока я намыливала руки, Лера, не отрываясь, смотрела на меня в зеркало. — Что-то не так? — Да нет. Просто ты очень напоминаешь мне одного человека... Поразительное сходство, — она подала мне полотенце, а я подумала, что внешнее сходство у нас как раз с самой Лерой — мы даже одеваемся с ней в одинаковом стиле. — И как ты обычно расслабляешься, раз, говоришь, травка тебя забирает не всегда? — спросила Лера, усаживаясь в кресло в гостиной и жестом предлагая мне занять место на диване напротив. Елик тоже вошёл в комнату и почтительно сел у входа. — Принимаю душ, надеваю халат и туплю в какую-нибудь мангу, — ответила я. — Тогда марш обратно в ванную, — сказала она. — Я сейчас принесу тебе полотенце и халат. Я отправилась в ванную, быстро разделась, залезла в душевую кабину и включила воду — стеклянная стенка справа от меня быстро запотела. Волосы я решила не мочить и просто поливала себя из лейки вниз от шеи. Может, надо сказать ей, что я сомневаюсь... Но, получается, я сама напросилась и сама соскакиваю. Мамочки мои. Сзади повеяло холодом и я одновременно почувствовала на себе пристальный взгляд. И кто только делает такие душевые, у которых нет одной стенки — ни тепла тебе, ни приватности. — Я принесла полотенце и халат, — сказала Лера. — На стиральной машине положила. — Спасибо. Я сейчас. Прикроешь дверь, а то холодно? Ох, она решила остаться в ванной, а я так надеялась, что дверь закроется с другой стороны. — Ты похожа сейчас на какую-то античную статую... — мечтательно сказала Лера. Ага, на Афродиту Книдскую, которая безуспешно пытается скрыть свою наготу от нахальных глаз Праксителя. — Потереть тебе спину? — спросила она. — Нет. Я не люблю. Черт, как же... Я выключила воду, а Лера протянула мне полотенце и стала смотреть, как я вытираюсь. — Ты... меня смущаешь, — проговорила я. — Чем? Издевается, что ли? — Тем, что так пристально смотришь на меня, когда я тут без одежды. — Ну, ты вроде собралась передо мной душу обнажать, что страшного, если я увижу твое тело. — Страшного ничего, но мне неловко. Отойди, пожалуйста. Она нехотя отошла к зеркалу. Я быстро вытерлась и завернулась в полотенце, которое едва доходило мне до бедер, и вышла из душевой. — Надевай халат, — она подала мне розовый махровый халатик, точно это было меховое манто. — Эээ... Я сама. Я не люблю, когда за мной ухаживают. Она удивленно подняла брови и вышла из ванной, а в приоткрытой двери показалась голова Елика — вот уж кого я рада видеть. Халат оказался ненамного длиннее полотенца и едва прикрывал мне пах, рукава тоже были коротки. Одежда для Дюймовочки, в которую пытаются обрядить Брюнхильд. И на груди едва сходится... И почему они все так любят розовый? Я вспомнила про огромный темно-синий халат, который купила для меня Лилечка — конечно, мужской — женские таких размеров попросту не выпускают. Вот в нём расслабляться самое то, не то что в этой поросячьего цвета поддергайке. Когда я вышла из ванной, держа в руках одежду, Лера сказала, что тоже пойдет в душ. Мы вообще НТП тут будем заниматься или чем-то другим? Елик, вот почему ты не практикуешь, а? По-моему, у тебя и то лучше бы получилось, чем у этих висельников. Интересно, кстати, как там Вис. Три часа прошло с начала его сеанса, а он так и не вышел на связь, хотя обещал.20:05
Вис, ты куда пропал?
20:05
Как прошло?
Не отвечает. Надо трусы и джинсы надеть, а то ерунда какая-то. Так-то лучше. А в носках вообще кайф. Надо же, манга тут у неё на столе. Вау, «Тёмный дворецкий». Двадцать второй том — с вооруженной ружьем горничной Мэйлин на обложке. Никогда бы не подумала, что Лера читает мангу. Хорошее качество печати, кстати... А вот и Вис. 20:10 Янка, прости. 20:10 Я тут немного не в себе.20:10
НТП так забрало тебя?
20:10 Да какое там! Тут у нас закрутилось совсем близкое общение. Подмигивающий смайлик20:11
Секс, что ли?
20:11 Угу.20:11
И как?
20:11 Отпад. Я таак давно нормально не сексился. 20:11 Чтоб без нервотрепки и бесконечных провокаций.20:11
Рада за тебя, Вис.
20:11 Спасибо, бро. 20:11 Пойду, а то Дима зовет меня.20:12
Давай. Расслабляйтесь.
Вот это да! Полдня назад страдал-умирал, а тут вдруг... Видимо, совпали они с этим НТП-шником как надо. И без всяких парных Защитников. Мамочки мои... — Манга не моя, — сказала Лера, выходя из ванной тоже в халате, но болотного цвета и подходящего ей размера. — Бывшая девушка любила этого «Дворецкого». Так быстро удирала от меня, что забыла забрать, — она завязала пояс на халате и села в кресло. — А из-за чего вы разошлись? — Она сказала, что я дрессирую всë, что движется. А что не движется, заставляю двигаться пинком под зад и тоже дрессирую, — она откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. Елик подошёл и осторожно положил голову ей на бедро. Неужели он чувствует, когда людям плохо, и пытается их полечить? На волне умиления к Елику я ощутила жалость к Лере и мы как-то незаметно оказались на диване в объятьях друг друга, а у меня во рту впервые в жизни оказался чей-то ещё язык, кроме моего собственного. — Послушай, я... не люблю поцелуи с языком... — сказала я, неловко высвобождаясь из тесных объятий. — А она любила... — Мечтательно ответила Лера. — Кто? — Алла. Мамочки мои, только не говори, что это та самая Алла. — Кто это? — Моя бывшая — любительница манги. Она эмигрировала... — В Германию по программе для молодых специалистов, — закончила за неё я. — Видишь, ты сама всë знаешь. — Лера, ты хочешь в моем лице вернуть Аллу или отомстить Еве? — И то, и другое. Но отомстить я не смогу. — Почему? — Ты слишком похожа на Аллу. А я никогда не смогла бы причинить ей страдания. — Лера, ты в своём уме? Мне халат твоей Аллы разве что на нос налезет. Она мне по пояс ростом, судя по всему. И розовый цвет я ненавижу всей душой, я чёрный люблю. Я встала с дивана, сняла халат, не заботясь о том, что Лера снова увидит меня топлесс, и натянула мерч. — Тебе тоже нравится манга, — всë так же мечтательно сказала Лера. — Она сейчас нравится всем людям моего поколения — это мейнстрим, — я надела свой свитшот с «Disturbed». — А куда это ты собралась на ночь глядя? — Туда, где меня будут считать мной. А не Аллой в розовом халате, Эльдаром с розовым сердечком на ключах и черт знает кем еще. — Я никуда тебя не отпущу, — она тоже встала с дивана, бережно сложила халат и убрала его в шкаф. — А я и не спрашиваю твоего разрешения. Как же вы меня достали со своими костюмированными постановками на тему бывших! Научитесь уже проигрывать. Смиряться с поражением, — с жаром проговорила я и направилась в коридор. Телефон, который я сунула в карман свитшота, завибрировал. Кто там еще? Стелла. 20:55 У тебя есть права? Ну и вопросик!20:55
Смотря какие.
20:55
На конкубинат — нет.
20:55
Собираюсь завтра на пикет — бороться за них. Рука с напряженным бицепсом
20:56 Три смайлика, смеющиеся до слез 20:56 Обожаю твой сарказм. 20:56 Я водительские права имела в виду.20:56
Водительские — есть.
20:56 Возьми их завтра вместо паспорта. 20:56 Они являются удостоверением личности, но если их отнимут, это не так фатально, как лишение паспорта.20:56
Три смайлика в виде руки, изображающей большим и указательным пальцами знак "Ok"
Надо будет еще и старые ботинки надеть, чтоб не жалко было, если вдруг что.20:56
Ты как там?
20:56 Нервничаю. 20:56 Я всегда нервничаю перед пикетами. Ну всë, красавчик, пока. Какая же очаровательная мордаха у пса. — Лер, я ушла. Дверь закрой. — Ну, давай, пока...20:57
Стелла, всë будет хорошо. Мы справимся.
20:57 Три целующих смайлика— Мам, я дома. — Ну, здравствуй-здравствуй... Сережа получает информацию (к размышлению) — Как вообще в здравом уме можно согласиться заключать конкубинат на таких условиях? — спросил я, пробегая глазами по бумажке с условиями расторжения конкубината для конкубины, которые отличались от тех, которые предлагались господину, примерно так же, как слова “господин” и “конкубина”. — Вы, Сергей Матвеевич, рассуждаете как типичный господин, — усмехнулся операционист, поглаживая бейджик со своим именем и припиской «Отдел расторжения конкубиратов». — А ситуации у людей разные и жизненные устремления — тоже. Не для всех независимость — безусловная ценность, многие желают быть “при” ком-то. И что же теперь, лишать этих людей права на семейное счастье? — Да, видимо, мне такое милосердие не понять. — Так что, фамилию не отзываете? — Нет. — Правá на собственность какую-то оспариваем? — Нет. — Кольцо забираете у конкубины? — Нет. — Удивительный вы человек, Сергей Матвеевич, — добавил операционист, глядя в монитор и быстро щелкая мышкой. — Какой есть, — отозвался я. — Если будете продолжать в том же духе со всеми своими конкубинами, так и разориться недолго. Хоть кольцо бы забрали. — Что вы имеете в виду под “всеми конкубинами”? — Так у вас еще один конкубинат числится в базе данных. Вот тебе раз. Только от одного отделался... — С кем же? А… да, помню. Давайте и его расторгнем сразу. — Увы, не получится, — с лицемерным сочувствием ответил мой визави, а я заметил у него на правой руке колечко установленного образца. Значит, ко мне у тебя классовая ненависть, а к другим конкубинам — чувство нездоровой конкуренции. — Почему? — Он был заключен в Петрограде, — он развел руками. — Но вы же видите его в базе. — Вижу. Но расторгнуть не имею права. — Почему? — В Петрограде своя специфика — другие условия. Не для господина, конечно, а для конкубины. — И что теперь делать? — Подавать новое заявление через "Магистратум". А потом ехать по месту регистрации, в Петроград, и там проходить новую процедуру расторжения. Выйдя из кабинета, я увидел неопрятно одетого мужика примерно моего возраста, вокруг которого суетилась ярко накрашенная женщина лет тридцати пяти. — Милый, прошу тебя, не надо! — говорила она, едва не плача. — Не надо? А тебе надо было думать головой, а не другим местом. С бомжом каким-то спуталась! — Я не путалась. Я не знаю, почему он сунулся ко мне с этой розой. Я его впервые видела. — Ага, впервые! А чего губы тогда намазала красным? — Так ведь ты обещал приехать. Я для тебя старалась... — Я для неё от жены и детей себя оторвал... А она — с бомжом! — заголосил мужик, словно призывая окружающих в свидетели творящегося непотребства. — Отберу у тебя кольцо и ноутбук, будешь знать. — Так ноутбук же мой... — А не надо было с бомжами еба... Черт знает что... Ноутбук он отберет! Средневековье какое-то с этим конкубинатом. Надо написать своему, что я в этом больше участвовать не буду. И как я только сразу не посмотрел второй договор. Так, но раз конкубинат нам не светит, надо хоть вещи его к себе перевезти поскорее, чтобы он меньше мотался в своё присубурское Чертаново цветы поливать. Я вышел из здания Магистрата на улицу. Петя курил, облокотившись о водительскую дверь — на черной крыше рядом с ним лежал жёлтый картонный гробик с верблюдом. Я достал смартфон, быстро заполнил заявление на расторжение второго конкубината и отправил его. Если всë пойдет гладко, успею за предстоящие четыре выходных дня съездить в Петроград и сделать там сразу два дела. — По какому маршруту дальше, Сергей Матвеич? Сразу в издательство? — Сначала в Чертаново, Петь — вещи Витины заберем и ко мне забросим, а потом уже на Таганку двинем. А вот и уведомление, что мое заявление принято. — Будет сделано, — Петя потушил сигарету о внутреннюю стенку облезлой урны возле подъезда. Как же хочется курить. Попросить у него сигарету? Ладно, отложим до вечера, и уж если не расхочется, покурим свои, а то его этот «Кэмэл Желтый» безвкусный, как труха — никотин один. Мы сели в салон. — Музыку поставить, Сергей Матвеич? — спросил Петя, убирая в бардачок пачку с верблюдом-искусителем. — Включай, какую сам хочешь, Петь — я тут в телефоне всë равно. Петя включил плеер и щелкнул поворотником. Боги прокляли спятивший Рим, город брошенных женщин и калек. Здесь глотают отравленный дым, режут лезвием вены. — Это «Ария» там у тебя? — Ага. Без Кипелова. Без Кипелова стало ритмичнее... Так, напишем нашему красавцу, что сейчас приедем за его вещами. Минут двадцать на сборы, еще столько же — на транспортировку, и двадцать — на дорогу до Беляево. Там выгрузим и у консьержки оставим, а вечером помогу ему перетаскать наверх. Значит, за час десять где-то управимся, максимум час двадцать... «Святой судьбе не прекословь,» — воет толпа, чувствует кровь. И никто у них без Кипелова больше не воет... А чего это мой не отвечает? — Петь, притормози где-нибудь. А он уже у мозгоправа своего! Черт бы их побрал с их болтологией. Ну и сидите дальше в своих в Хамовниках, vip-персоны! — Петь, Чертаново отменяется, едем на Таганку. — Считайте, что мы уже там, — он снова щелкнул поворотником и мягко тронулся с места. Витя пишет про боль. Неужели так сильно обиделся? И вчера еще неудачно это самое... Что, Левицкий, опять стыдно стало? Цветов принести ему? Так ведь опять что-нибудь не так сделаю — только сильнее дуться будет. Эх... Возле кабинета в издательстве меня дожидался ещё один красавец. Ему-то чего понадобилось? — Сережа, здравствуй! — Здорово, Лео, здорово. — Мне пришла смс-ка, что ты... расторг... — Заходи в кабинет, — я быстро открыл дверь, зашел внутрь и набрал код на панели сигнализации. — Дверь закрой. — Это... какая-то ошибка или ты и правда расторг? Ошибка, ага! Сбой в системе. — Расторг. — Но... почему? Я старался ничем тебе не досаждать... — Дело не в тебе. — А в ком? — Мой новый спутник не хочет, чтобы я был связан с кем-то, кроме него. — И ты... Как ты отнесся к такому требованию? — С пониманием. Человеку не всë равно. Значит, ценит меня. — Ясно, — он закусил губы. — Ты садись на диван — в ногах правды нет. Я положил портфель на стол, снял пальто и шарф и повесил их на вешалку в углу. Лео опустился на диван, пристроив рядом с собой знакомую сумку из итальянской кожи. — Сережа... Я не знаю, как лучше сформулировать... Неудобно спрашивать... Ишь какие мы стали боязливые! Как эскортом зарабатывать — не боялся. — Говори как есть, — я сел за стол и откинулся на спинку кресла. Как же хорошо... — Ммм... Понимаешь, до тебя я ни с кем не заключал конкубинаты... — Он закинул ногу на ногу. — Теперь ты волен снова сделать это с кем пожелаешь, — я заложил руки за голову. — Да... Но... каков порядок расторжения... нашего? Ты... заберешь фамилию? — Нет, не заберу. — И насчет вещей... Одежду я смогу вернуть почти всю, а вот ноутбук мне пришлось продать... Нечем было платить за съем квартиры. — Странный ты человек, Лео. У тебя на пальце кусок серебра с шестью бриллиантами, а ты ноутбук продаешь... Я на это твое кольцо ползарплаты... — Добавил я со вздохом. И ведь, не моргнув глазом, угрохал тогда сто тысяч. — Кольцо... мне дорого. Как память... — О чем, Лео? — О ком, а не о чем, Сережа. О тебе... — И в память обо мне ты всем растрепал, как мы с тобой расстались. Да еще и приукрасил для пущего эффекта. — Я... вроде никому не рассказывал... кроме Алека. — Понятно, — усмехнулся я. — В общем, не переживай, никакие вещи я у тебя забирать не буду. Я их персонально для тебя покупал — возврату и обмену они не подлежат. — Спасибо... Спасибо. Я... так скучаю по тебе, Сережа, — он закрыл глаза рукой, а его плечи стали мелко подрагивать. Я сел на диван рядом с ним и погладил его по предплечью. — Ну же... Не надо плакать. Тональник потечет. Или что там у тебя... — Я взял со стола коробку с салфетками и протянул ему. — Консилер... Синяки замазываю, — он дернул из коробки одну салфетку и стал аккуратно промакивать ею щеки. — Синяки? Тебя кто-то бьет? Еще не хватало… — Нет, что ты… Синяки — от недосыпа. — А от чего недосып? — Работаю много... — Понятно, — я вернулся за стол, — Ладно, Лео, ситуацию с расторжением я тебе обрисовал, а теперь, извини, мне тоже работать надо. У меня, конечно, работа не такая увлекательная, как у тебя... — Я теперь только дистанционно работаю, через Скайп. Ещё один поклонник вирта. А я-то грешным делом думал, что он стал водить клиентов прямо в свою хрущобу в Мытищах. — И как же ты без ноутбука справляешься? — поинтересовался я. — Так на айфоне фронталка хорошая — хватает. Для виртуального блядства хватает, ага. Он поднял на меня свои голубые глаза, а потом достал из кармана телефон, взглянул в экран, как в зеркало, и поправил волосы. Какой же красивый мальчик… И чего только тебе самому не хватало, херувим? Ах да — ремешков от Гуччи. Пороть тебя надо было в детстве больше — может... А, к черту — это больше не моя проблема. Я снова встал из-за стола, подошел к окну и открыл форточку. — Желаю тебе семейного счастья, Сережа... — Тихо сказал он и встал с дивана — в отражении в стекле мне было видно, как он прижимает к груди сумку. — Спасибо, — отозвался я, продолжая смотреть на сгущающиеся сумерки за окном и вспоминая, как другой голубоглазый ангел обрадовался, увидев на кровати поднос с завтраком. И никакие ремешки ему не нужны. — И... После Нового года сборник стихов должен выйти под редакцией Васильева. В нём... мое стихотворение «Роковая встреча у синагоги». Это... тебе на память... Черт, там же как раз про встречу у синагоги! Выходит, тот самый жених — я? Ещё и со сладким михом срифмовал меня на память — сувенир так сувенир. — Оттачивай мастерство, Лео, — сказал я вслух. — Трудись над формой. — Спасибо за совет, Сережа. Поглядите, какой стал покладистый — раньше никаких советов не принимал. Пообтесался, значит. Когда Лео открыл дверь, я обернулся и увидел, как в щели промелькнуло лицо Алека — опять подслушивал. Не издательство, а дворец императора Тиберия. — Лео, если встретишь Алека, попроси его зайти ко мне — есть разговор по работе, — сказал я вслед уходящему посетителю, а тот кивнул в ответ. Надо бы пригласить моего красавца приехать сегодня и про Любу его предупредить. Я достал телефон и отправил сообщение Вите. Вот так, впервые за много месяцев у меня на столе практически не осталось непрочитанных рукописей. Всë чертова программа пропаганды нравственности: все быстро поняли, что мы в простое, и побежали в «Сириус»... А вот и Витя ответил. Ишь, какие мы гордые, сразу приехать не соглашаемся… Ну, умолять я никого не стану. Согласился! Сразу бы так. А то строит из себя оскорбленную невинность, а я ради него даже конкубинат расторг… Интересно, сколько Алек ещё будет тянуть кота за хвост и делать вид, что это не он маячил у меня под дверью. О, стучат! — Входите! На ловца и зверь. — Сережа, здравствуй! Леопольд сказал, что ты хочешь меня видеть... — Да, проходи, присаживайся. Чаю хочешь? — Нет, спасибо, я недавно пил, — Алек поддернул брюки и уселся на диван. — Ну, как знаешь. А я выпью. С чабрецом. Может, и ты со мной? Мм? — уточнил я, берясь за трубку телефона. — Ладно, буду, — отозвался Алек и залез в свой айфон. — Лидочка? — проговорил я в трубку. — Левицкий беспокоит. Чайку мне горячего организуйте, пожалуйста, с чабрецом на две персоны. Да, благодарю. Алек продолжал тыкать в телефон, то и дело ерзая на диване. — Что там у тебя за срочные переговоры? — спросил я. — Потифаров разве пишет в чаты? — Нет, он только звонит и по Скайпу иногда выходит на связь. — Но ты весь как на иголках. — Демон мой активизировался. — Эээ, Клод? Очень кстати активизировался наш Клод. — Ага. Увидел из окна, как я с Лео встречался, и теперь интересуется, не подался ли я в эскортники. — А ты ответил ему уже? — Неа. Не знаю, как лучше... — Он снова заерзал. — У него есть воинское звание? — Ага. — Какое? — Я не помню. Он мне всë про эти звездочки на погонах втирал, но я не запомнил. Полковник, надполковник, подполковник... — Тогда напиши «Обижаете, товарищ командир». — Думаешь, прокатит? — Попробуй и узнаешь. — Отправил. — Что пишет? — Смайлик прислал. — Какой? — Улыбку. Ну, он одну круглую скобку присылает. Это значит, что он доволен. — Напиши теперь, что тот парень — начинающий поэт, который хочет у нас печататься, и спрашивал у тебя совета, как к главреду лучше подъехать. — Сейчас... — Алек принялся набирать текст большими пальцами обеих рук. Снова постучали, я открыл дверь и впустил Лиду с подносом. — Добрый вечер ещё раз, Сергей Матвеевич! Александр Михайлович, здравствуйте! Алек молча кивнул в ответ на её приветствие, не отрывая глаз от экрана. — Добрый вечер, Лидочка. На стол поставьте, будьте любезны, — отозвался я. — Чай с чабрецом, как просили. Конфеты и сухофрукты тоже положила. И мед. — Спасибо, Лидочка. Очень эффектная брошь у вас. — Благодарю, Сергей Матвеевич! Ничего-то от вас не утаишь. Это я сама делала, — её щеки слегка порозовели. — Да что вы! И как же такую красоту делают? — Берут живой цветок и стабилизируют. Есть разные способы — я окунала в воск. — Прямо как живой! Это роза? — поинтересовался я, разглядывая крупный бутон, которым был зафиксирован у неё на правом плече палантин. — Камелия. Мне любимый подарил ветку камелий — я решила сохранить самый красивый цветок на память. Специально ходила для этого к одной флористке на мастер-класс, — она потрогала брошку, а потом посмотрела на украшенное камнями кольцо установленного образца на безымянном пальце своей правой руки. — Замечательно получилось. Повезло вашему избраннику. — Ой, ну что вы, Сергей Матвеевич. Засмущали прям. Спасибо! — она снова зарделась румянцем. — Позвоните, как закончите, я заберу поднос и посуду. — Ну что вы, Лидочка. Я отнесу сам. — Ох, Сергей Матвеевич, кому же с вами-то так повезло? Я улыбнулся в ответ, а она снова потрогала пальцами свою брошку и покинула кабинет. — Ты с ней флиртовал? — спросил Алек, который уже налил себе чай и совершал налет на вазочку с конфетами. — Я был любезным и проявлял интерес. А ты вот зря так надменно держишься — она ничем не хуже тебя. — Вот еще! Она обслуга. А ты у нас кто, мальчик-секретарша? — А ты прям большой начальник, — сказал я вслух. — Ну, чаи по кабинетам не разношу. — Зато с удовольствием сейчас будешь угощаться тем, что принесла она. — Мне положено, я на вредной работе, — ответил Алек, жуя конфету. — Просто ликвидатор на Чернобыльской АЭС. — Зря ты стебешься. Иногда мне удаётся предотвратить протечку радиации. — Утечку, а не протечку. — Мне пофиг. Я как буфер между всеми вами и радиационным гневом Потифарова. — Не радиационным, а радиоактивным. — И в чем разница? — Радиоактивность — это процесс распада одних элементов и их превращения в другие. А радиация — это энергия, которая выделяется во время этого процесса. У них и единицы измерения разные: радиоактивность измеряют в Беккерелях или Кюри, а радиацию — в единицах измерения энергии, например, в электрон-вольтах. — А вот и нет! — с торжествующим видом сказал Алек, шурша фольгой из фантика и надкусывая очередную конфету. — В фильме одном про Чернобыль они на счетчик трескучий смотрели и говорили про какие-то рентгены. И никаких кюрей и вольтов там не было. — Трескучий счетчик называется «счетчик Гейгера». Рентген — единица измерения дозы облучения радиацией, а не самой радиации. Слово “Кюри” не склоняется — эта единица названа по фамилии французских учёных Пьера и Марии Кюри, которые открыли радий. А родительный падеж от слова "вольты" — не “вольтов”, а “вольт”. Нужно было сказать «никаких Кюри и вольт там не было», — объяснил я. — Откуда ты всë это знаешь? Не про падежи, а про радиацию? — Готовил к публикации мемуары одного учёного, который как раз был ликвидатором в Чернобыле. Пришлось разобраться в теме. И заодно узнать много нового о человеческой подлости и глупости. — И как назывались мемуары? — «Звезда полынь». В 17-м году выпустили. — Ну и название! — Это из «Откровения Иоанна Богослова». — Что ещё за откровение? — Книга Апокалипсиса. — Так бы и сказал сразу, а то придумал откровение какое-то... И что там про эту звезду? Я достал из шкафа толстый том в чёрной обложке с золотым тиснением «Иван Островский “Звезда Полынь”», открыл книгу на странице с эпиграфом и зачитал вслух: — «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде “полынь”; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки». — И какая связь с Чернобылем? — Одно из названий полыни — чернобыльник. Некоторые считают, что в Апокалипсисе содержится аллегорическое указание именно на катастрофу в Чернобыле. Ведь после аварии радионуклиды попали в поверхностные водные системы даже на территории Европы и вода стала “горькой” — отравленной. — По-моему, это толкование притянуто за уши. — Вот и я так думаю. Мне ближе толкование из иудейской традиции, где звезду полынь считают символом видного политического деятеля, который изменит ход истории. — А вот это интересно, — он отпил из чашки и поежился. — Чай немного горчит. После рассказа про полынь и отравленную воду — прям жутковато. — Это чабрец даёт такой вкус. Добавь ложку меда. — Ложку меда в чашку дегтя... А сахара нет? — В чай с чабрецом сахар лучше не добавлять — он портит весь вкус. — Ладно, попробую твой мед, — он набрал чайную ложку меда и стал дожидаться, пока липкая струйка сойдет на нет, но она упрямо свисала с края ложки. — Покрути ложку вокруг оси, Алек, — он сделал, как я сказал — медовый хвостик обмотался вокруг ложки. Алек добавил мед себе в чашку и отхлебнул из неё: — А вкусно. Ты прям по всем вопросам спец, Сереж. — Ну, спец-не спец, а кое-чего знаю. А что тебе ответил твой демон? — Звуковое прислал. Включу? Я кивнул в ответ, а демон Клод произнес из динамика довольным бархатным голосом «Вольно, рядовой. Всё, отбой». — Доволен вроде. Ты прям умеешь с ним... — Рыбак рыбака... В смысле, демон демона, — усмехнулся я. Как же мне тебя вывести на разговор о завтрашней выставке... — А подскажи мне, раз ты у нас такой рыбак, как мне себя вести в одной ситуации, — начал Алек, убирая телефон в карман пиджака. — Что за ситуация? — Мы с Клодом завтра идем на выставку. Он редко ходит на такие мероприятия, но если уж идет… В общем, я опасаюсь, как бы на этой выставке он не стал подыскивать себе кого-нибудь. Отлично, сам всë сделал. — Так у вас же договоренность, что он может погуливать, — заметил я. — Это да. Но тут другое. Он... всë еще злится на меня за наше с тобой приключение. Значит, на выставку мне лучше не соваться. — А разве у Олега не одни эскортники собираются? — спросил я. — Ну, бывает, что и приличных людей заносит туда. — Хочешь подстраховаться? — Ага. Дашь совет, как? — А как ты обычно ведешь себя в таких ситуациях? — Иногда делаю вид, что мне пофиг, и нарочно с кем-нибудь флиртую. А иногда — устраиваю истерику. — И как реагирует Влад? — Никак, — Алек смахнул с брюк крошки. — Делает вид, что ему тоже пофиг. А потом выбирает ребят посимпатичнее и уходит с ними расслабляться. А если я плакать начинаю, вызывает машину и меня отвозят домой. А сам он потом едет ночевать один в свою картинную галерею. Говорит, что ему противно после этих всех и вообще хочется искренности. Знакомые желания. — Тогда тебе надо сменить тактику, — сказал я. — Что, про мои границы ему напомнить? — Напомни, ага. Если хочешь снова ботинком в голову, — усмехнулся я и сёл за стол. — Нет уж, спасибо — мне одного раза хватило с головой, — он провёл пальцем в воздухе над головой. — Тогда тебе нужно ходить с ним вместе по выставке. Почитай в интернете про художников и картины, которые там будут. Истерик не устраивай. Слушай, что он говорит, и поддерживай разговор. И за руку его бери периодически или под руку — ну, или как у вас там с ним принято, когда вы не в ссоре. Если будет смотреть на мальчиков, переводи его внимание на картины. А потом скажи, что в его галерее картины лучше, и попроси его отвезти тебя туда. И оставайся там с ним ночевать. — Это, что же, мне около него весь вечер торчать? — возмутился Алек. — А ты как думал? — Я тоже хочу расслабиться. — Будешь расслабляться, когда урегулируешь ваш с ним пограничный конфликт. А пока, рядовой, придется повоевать на передовой. — Скучно это — ходить с ним. Он еще будет грузить всяким... — Но я ведь тебя сейчас тоже грузил. — Ты как-то по-другому... Увлекательно. И ты столько всего знаешь, что у меня ощущение, будто я открыл энциклопедию. И от этого прям голова кругом, — он округлил свои голубые глаза. Я усмехнулся: — То есть с ним проводить время тебе неинтересно? — Ну... Не то чтобы... Но искусство меня мало интересует. А он его просто обожает, особенно живопись. Так гордится своей коллекцией картин. А там всякие толстые голые тетки и парочка портретов. И какая-то ценная мужеподобная тетка под супер-дорогим стеклом. Ещё есть Иисус с двумя тетками. — «Христос у Марфы и Марии», что ли? — Точняк! И как ты это всë помнишь? — Так это известный евангельский сюжет. Марфа и Мария — сёстры, с которыми Иисус водил дружбу. И у них ещё был брат — Лазарь. — Про него я, кажется, что-то слышал... — Христос воскресил его после того, как Лазарь заболел и умер. Тоже излюбленный художниками сюжет. А что любишь ты? — Музыку, аниме, шоппинг. На шоппинг ему со мной некогда, музыку мою он не переносит — любит такую же, какую ты — сатанистов всяких и этого своего клоуна с рогами. Да, твоя музыка Алек, тот еще яд в уши... — А что за клоун? — спросил я вслух. — Группа такая. У них на обложках альбомов лицо клоуна, который похож на демона, — он потыкал в телефон. — «Театр теней». Запишем название и при случае послушаем. Если человеку нравится «Black Sabbath», возможно, этот его клоун с рогами понравится мне. — А к аниме как относится? — Иногда смотрит со мной. И позволяет называть себя Клодом. Вот только на выставке не будет ни аниме, ни манги — одни его обожаемые картины. — Придется потерпеть. — Неохота... — Что поделать. — А ты... зачем меня звал, Сереж? Что хотел обсудить? — Да просто хотел узнать, как твое житье-бытье. Чайку вот попить вместе. — Приятно. Я думал, ты меня избегаешь. — Так я не хотел тебя компрометировать лишний раз. Клод твой, небось, каких-нибудь соглядатаев за тобой приставляет. — Не, он так не следит за мной. Только не любит, когда у меня телефон вне зоны доступа. О, жужжит опять чего-то. Ууу, это Потифаров. Я пошел, Сереж. — Давай. Ни пуха, ни пера. — К черту. «Да, Георгий Иванович. Я буду через две минуты. Прошу прощения за задержку,» — сказал он уже в трубку смартфона, подходя к двери. Вот может ведь себя вести, как взрослый. А то “аниме, неохота”... В машине по дороге домой я слушал на смартфоне через наушники «Театр теней». Что за человек этот Влад? Гей-военный, который любит искусство и хард-рок, и служит начальником службы безопасности у градоначальника-гомофоба — тот ещё коктейль. Но музыка вполне себе — три последние песни можно добавить в плейлист. Интересно, знает ли про эту группу Витя. — Спасибо, Витенька! — сказала Люба, когда я открыл дверь, — О, Сережа пришёл! Рада тебя видеть! А то мы всë никак не пересечемся. Она суетливо просунула руки в рукава куртки, которую Витя ловко накинул ей на плечи. Надо же, он в очках сегодня — оказывается, не только линзы носит. — Люба, тут такие ароматы, что я думаю, не прибавить ли тебе еще жалованье, — отозвался я со смехом, пожимая ей руку. — Прекрати! Мне мой ту прибавку никак не простит. — Чего он там? Ревнует? — я снял пальто и повесил его на вешалку в шкаф. — Ой... Неважно. Не хочу вас в эти дрязги посвящать, время ваше тратить. Вижу, вы соскучились друг по другу. Наслаждайтесь, ребят. Время так быстро летит, — она подмигнула мне и застегнула пуговицы. — Спасибо, Люба, — хором сказали мы с Витей. — Кушайте на здоровье, дорогие. Витенька, — она с видом заговорщицы сжала его предплечье, а потом передала мне связку ключей и вышла из квартиры. — И что тут у вас за заговор такой? — спросил я со смехом, закрывая по очереди оба замка. — Она сказала, что ты очень порядочный человек, и велела мне смиряться и терпеть твои закидоны, — ответил Витя, поправляя очки. — Это уже вторая женщина, которая даёт тебе положительную рекомендацию. Признаться, я не встречал раньше такой круговой поруки. — А я не встречал раньше человека, которому бы так шли очки. — Ты издеваешься? Я ужасно их стесняюсь... — Ты в них похож на молодого академика. Не завидую я твоим студенткам. И студентам тоже. Небось, специально экзамены заваливают, чтобы на пересдачу к тебе прийти. — У них сессия в январе — до пересдач далеко. А вот я тебе кое-что задолжал еще вчера, — сказал он и положил руки мне на плечи. — Я принимаю возврат долга только с процентами. Но с молодых академиков, так и быть — по пониженной ставке. — Мне сразу становиться на колени и расстегивать на тебе брюки? — Можем начать с тела долга, а там разберемся, — я обхватил его за талию и притянул ближе к себе. — Ты должен помочь мне глубже изучить тему сложных процентов... От него пахло церковным вином и розами, словно он только что принял причастие в райском саду из нежно-розовых рук самой Розы Роз. Губы молодого академика в очках оказались такими же мягкими, как губы его голубоглазого двойника в контактных линзах. — Сережа, я еще раз напоминаю, что иду завтра на вернисаж. Ты не надумал со мной? — спросил он, когда я нехотя отпустил его из своих объятий. — Нет, не получается у меня. — Тогда я один. Ты ведь не возражаешь? — Не возражаю. Заодно посмотришь на наш серпентарий и поймешь, кто есть кто. — Я тогда из универа сразу поеду в ЦДХ — там как раз по прямой на метро. Ты в курсе, что до 24 ноября закрыта станция Колизей? — Нет, не в курсе. Я же не езжу на метро. — А, точно. Я забыл, что ты у нас со служебным автомобилем и... с личным водителем, — добавил он со вздохом. А курить так и не перехотелось. — Я покурю на кухне? Хочется расслабиться после рабочего дня. — Кури. Это же твоя кухня. И твои легкие, — добавил он и посмотрел на меня осуждающим взглядом. Еще один поборник здорового образа жизни! Что ж вы все как эти самые-то... А еще молодежь называется. Я быстро разулся, помыл руки, принёс на кухню из кабинета сигареты, пепельницу и зажигалку, включил лампу, умял два пирожка с мясом, открыл окно, включил вытяжку, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. — Ты похож на подростка, который хочет успеть покурить, пока родители не вернулись, — с улыбкой прокомментировал ангел-академик, стоя в дверях. — Дверь закрой, — сказал я с сигаретой в зубах и затянулся. Как же хорошо... Он зашел на кухню и аккуратно закрыл дверь. — Или ты хотел, чтобы я закрыл её с противоположной стороны? — спросил он, глядя на меня с усмешкой, а я склонился над кастрюлями и выдохнул дым под вытяжку. — Слушай, чего ты хочешь от меня? Что опять не так? — раздраженно спросил я. Он сел за стол, снял очки и потер глаза обеими руками. — Я пытаюсь найти к тебе подход, но пока никак. — Ты ко мне цепляешься, а не ищешь подход. — Чем я к тебе цепляюсь? — Тем, что начал осуждать меня за курение. Если не хочешь, чтобы я курил, так и скажи, а вот эти твои комментарии как бы в сторону... — Я сделал ещё одну затяжку. — Какие комментарии? — Про легкие, про подростка. Ты мне не мать. — А зачем ты тогда спрашивал у меня разрешения покурить? — Я спросил из вежливости. — Мне так не показалось. — И что же тебе показалось? — Что ты спросил, ожидая от меня одобрения. А когда я его не выразил, разозлился на меня. Но я сказал правду — я действительно не одобряю курение. — И зачем ты тогда сказал «Кури»? — Сережа, ты взрослый человек, ты у себя дома и можешь делать здесь, что хочешь. Но это не значит, что я одобряю курение. — Но ты же сам говорил, что тебе нравится запах табака. — Запах — нравится, но курить — вредно. — На, покури, — я протянул ему свою сигарету. — Я не хочу. — Нет ты покури. Может, перестанешь быть таким фарисеем. — Сережа, ты действительно ведешь себя как подросток, который испытывает терпение родителя. Но я уже писал тебе сегодня, что мое терпение на исходе. — Теперь ты мне угрожаешь? — Я предупреждаю, Сережа. Мне тяжело... Я стараюсь не фиксироваться на твоих взбрыкиваниях, стараюсь быть терпимым и спокойным, но твоя резкость как будто только набирает от этого обороты. И самое обидное, что ты потом не извиняешься, а, значит, считаешь подобное поведение нормальным. Я продолжал молча курить. Внутри у меня саднило — наверное, в легких щекотало от дыма. Он откинул волосы со лба и снова надел очки. — Я тоже хотел расслабиться. Думал, что мы поужинаем, примем душ или, может, ванну и займемся любовью. Поцелуи в коридоре были очень многообещающими... — Ты действительно хотел? — я рефлекторно потушил сигарету о дно пепельницы. — Я же спрашивал у тебя про расстегивание брюк. — Я подумал, что ты шутишь. — Нет. Почему ты так решил? — Я думал, что после вчерашнего ты... не захочешь. Он усмехнулся в ответ, подошел к плите и приложил руку к одной из кастрюль: — Давай поедим. Мы ещё оба голодные. Начинать разговор в таком состоянии было ошибкой. Что тебе положить? Тут есть рассольник. А ещё — рыбные котлеты и макароны. И ленивые голубцы. И ароматы такие, что я сейчас захлебнусь слюной, как собака Павлова. — Садись за стол. Что будешь ты? — спросил я, доставая тарелки. — Макароны и котлеты. Мне хватит двух. Спасибо, — я поставил перед ним тарелку и заметил, что веки у него опухшие. Плакал тут, что ли, с Любой? Или от очков глаза так устают? Я налил себе рассольник, достал приборы и протянул ему вилку — он взял её и принялся изящными движениями касаться ею содержимого тарелки. Наблюдать за тем, как он ест, всякий раз было так же интересно, как за дирижером, который руководит оркестром. — У тебя в роду королевских особ не было? — спросил я с улыбкой. — Нет. А что? — Ешь как настоящий аристократ. Изящно, — я откусил почти половину пирожка с капустой и залил её парой ложек рассольника. — Спасибо, — отозвался дирижёр. — Как рассольник? Я молча показал в ответ большой палец. — У меня мама так любит его, — сказал Витя. — Три раза в неделю может варить. И меня никогда не подпускает к его приготовлению. Не подпускала... — Она умерла? — Нет... Мы... не общались с тех самых пор, как я уехал из Старой Англии. — После твоего отказа поступать в семинарию? — Ага. — Не скучаешь по ней? — Бывает иногда. Особенно, после смерти отца. — А у тебя чья фамилия — его или матери? — Отцовская. — А как... её девичья? — спросил я, дожевывая пирожок. — Войцех. — Из воинского рода. — У неё и отчество “Мечиславовна”. — А зовут как? — я отправил в рот еще ложку рассольника. — Анна. А как зовут твою? — Мари. — Красивое имя. А какая у неё девичья фамилия? — Кагановская. — Из колена Ааронова. Значит, у тебя в роду были первосвященники. — Как раз тебе в твой фетиш на попов, — усмехнулся я. — Чую знакомую злость. Ты давно сделался ренегатом? — В двенадцать лет. — Прямо как отрок Иисус, который сбежал в этом возрасте от предков. А как твое настоящее имя? Ведь “Сергей” — это же, наверное, твой... эээ… кинуй, кажется. — Всë-то ты знаешь, — я наклонил тарелку и зачерпнул последнюю ложку супа. — Малки-Цадек. — Первосвященник по чину Мелхиседека... — Задумчиво проговорил он, аккуратно промокнув губы салфеткой.— Знаешь, когда я осознал, что я гей, я был в церкви на мессе и там как раз читали отрывок из Послания к евреям про Мелхиседека и перемену священства и закона. Получается, на символическом уровне мне прочитали тогда про тебя как про мою личную перемену. — А как ты, кстати, осознал, что ты гей? — В тот день в церковь вошла эффектная рыжеволосая женщина, напоминавшая тициановскую Марию Магдалину, а у меня на неё не встал. Хотя должен был, потому что пышногрудые рыжие красотки всегда были моим фетишем. И я сижу такой на скамье и думаю “What the fuck?” И тут прихожане как запоют Символ веры, а мой мозг как создаст ту фантазию про исповедь у кардинала — и у меня встал чуть не до паникадила. Тут-то я всë и понял. Сижу и думаю: “My fucking God, как мне жить дальше?”, а хор такой: “Достойно это и праведно”. — Жаль, что меня не было рядом. — Ты был. — В смысле? — Ты был со мной в исповедальне с кардинальским перстнем на руке. Думаешь, для кого я там так старался? Я улыбнулся. — А та рыжая мне еще потом предлагала проверить, правда ли я гей. В машину к себе звала, — продолжил он. — А ты чего? — Сказал, что уверен, что я гей. Она спросила, что я забыл на мессе. Я ответил, что мне стало хреново, потому что я скучаю по тебе, и я зашел помолиться. — А она? — Велела написать тебе, что я скучаю. Я ответил, что у тебя без поэзии и ты не оценишь, а она сказала, что это лишь фасад. Она была права, Сережа? — Да. В смысле... — Я подумал, что отпираться теперь глупо, и осекся. — Зачем тебе этот фасад? — Для защиты. — От меня? — От повторения прошлого опыта. Или от опыта прошлого... — My fucking God, но я ведь люблю тебя. Дай мне шанс. Как в песне «N.I.B.», помнишь? Please believe me, my love, and I'll show you... — Он снова снял очки и взглянул на меня своими бездонными океанами. Внутри у меня стало саднить сильнее и мне захотелось утонуть в его глазах совсем. Надо заглянуть ему в душу. — А ты... слушал когда-нибудь группу «Театр теней»? — спросил я, отворачиваясь, чтобы поставить в мойку наши тарелки. — Нет. Но я уже её ненавижу до чертиков. To the hell with it. Don't change the subject, babe. Don't you change the fucking subject! Отлично — сработало. — Come on, kiddo. Look into my eyes, — я вновь сел за стол и коснулся пальцами своего лба. — No! I will not obey! — он прикрыл глаза рукой. — Show me your true love, — я протянул руку через стол и сжал его предплечье, а он убрал руку от лица и поднял на меня взгляд. Я вмиг оказался возле уже знакомого мне готического собора. Его облаченный в сутану Защитник суетливо закапывал что-то на кладбище возле церкви. Было темно, но из всех окон собора, витражные стекла которых были разбиты, лился яркий свет, создавая атмосферу сказок «Тысячи и одной ночи». Бледный шар луны висел на чёрном бархате неба так близко, что на нём можно было разглядеть кратеры. Увидев меня, Защитник вонзил лопату в землю, вытер рукавом сутаны пот со лба и протянул мне руку. — Здравствуй, Сергей Матвеич. Как поживаешь? — его голос звучал спокойно, но не очень приветливо. — Здравствуй, падший ангел. Вроде на жизнь не жалуюсь, — отозвался я, сжимая его прохладные длинные пальцы. — А ты над чем трудишься? — Закапываю чувства, которые мой решил вытеснить. — Какие чувства? — Злость, досаду и боль, — он поочередно указал на две уже законченные могилы и одну, которая была зарыта наполовину. — Сейчас закончу с последней и пойду в гранитную мастерскую — памятники делать для усопших. — А зачем памятники? — Таков порядок. Чтобы не забыть, где какое чувство и по какому случаю оно было вытеснено. Эту информацию я гравирую на камне. — Зачем это нужно? — Чтобы в дальнейшем мы могли осознать и высвободить зарытые чувства. — И часто ты их вот так закапываешь? — Сергей... Матвеич, ты идиот или прикидываешься? — он провёл рукой перед собой, а я увидел повсюду вокруг собора многочисленные каменные памятники и присвистнул от удивления. — Ты не больно-то над моим потешайся, Приядаршана. У тебя вообще в братских могилах под курганами ребята лежат — неопознанные и неотпетые. Никакого уважения к павшим... — Сказал он с укоризной. — Что-то ты сегодня не больно-то приветлив, падший ангел. — Так мне из-за тебя работы прибавилось. Мой страдает, вытесняет то и дело да ещё и плачет из-за тебя. Я не могу смотреть, как он плачет — у него до сих пор подбородочек трясется, как у трехлетки — даром, что бороду бреет уже. У меня прям вся душа в клочья. Он нежный, чувствительный мальчик, а вы все норовите его обидеть... — А где, кстати, твой мальчик-суицидник? Ты и в прошлый раз мне его не показал. — Его сейчас нет. Он... отдыхает, — мой собеседник повел плечами и коснулся пальцами древка лопаты. — А ты имей в виду, Сергей Матвеич, будешь над моим издеваться, разведу вас с ним, как с Лилькой развел его и с негодником Димкой. — Я смотрю, ты тут большой начальник, — усмехнулся я в ответ. — Так ты еще не понял, Малки-Цадек? Я тут царь и бог, — он сделал движение рукой вверх, словно зачерпывал воздух, оторвался от земли и переместился дальше от меня и ближе к алтарным апсидам собора. Из-за его спины развернулись два огромных темных крыла, а его глаза и руки стали источать уже знакомый мне холодный фосфоресцирующий свет. Какая-то сила надавила мне на спину и пригнула к земле, так что я оказался на коленях и не мог подняться. — А теперь покажи мне своё сердце, махмад-нафши, я хочу видеть его. Он снова повернул свою сияющую руку ладонью вверх и сжал ее, будто хватал что-то в воздухе, а моя рубашка рванулась на груди, рассыпая в разные стороны пуговицы, словно выбитые зубы. — Ладно, давай послушаем твой «Театр теней», — сказал Витя, отводя взгляд и надевая очки. — Чайник поставь сначала, — попросил я, потирая солнечное сплетение, где у меня по-прежнему саднило. — Болит? — спросил он, щелкая выключателем чайника. — Саднит немного. Он расстегнул пуговицу и запустил мне под рубашку свою прохладную руку — мне сразу стало легче. — Заварить с чабрецом, как ты любишь? — Да, заварка в шкафу рядом с заварочным чайником, — я взял в руки смартфон и разблокировал экран. — Какую песню включить — «Яд», «Шрам» или «Верь только себе»? — Давай «Шрам». Я нажал на “Play”. Из динамика послышалась ритмичная инструменталка и почти сразу вступил мягкий голос вокалиста. Забавно, как будто Клод поет — голоса очень похожи. — Интересное сочетание — power-metal и баритональный тенор, — прокомментировал Витя. — И вдобавок такой бархатный тембр: верхние ноты берёт аккуратно, без резкости и переходов на фальцет. — Что бы ты сказал про человека, которому нравится эта группа? — Он хранит много тайн и умеет удивлять. И ему пришлось испытать немало боли. Но это мягкий человек. Бархатный тенор тем временем перешёл к припеву, а затем — ко второму куплету, где как раз пелось про шрам. В груди у меня снова засаднило. — Что произошло после того, как ты сорвал с меня возле собора рубашку? — спросил я. — А ты не помнишь? — Помнил бы, не спрашивал. — Я увидел твою татуировку. И ты снова не дал мне вынуть булавку, — ответил он со вздохом. — Но пустил меня в какое-то новое пространство. — Какое? — Морское побережье в золотой час. Знаешь, когда освещение такое розово-золотое. — И что ты увидел на побережье? Витя налил кипятка в заварочный чайник и поставил его на стол — чаинки падали, словно черный снег. — Там был черноволосый мальчик лет двенадцати, — начал Витя. — Он строил красивый замок из песка. Когда он закончил, пришел ещё один мальчик — со светлыми волосами — и изумленно смотрел на песчаную постройку. Брюнет вроде сначала был доволен, а потом вдруг разрушил свой замок и бросился с кулаками на блондина. Он поставил на стол две чашки, достал сахарницу, ложки и мед. — И что сделал ты? — спросил я. — Разнял дерущихся и восстановил замок. Но брюнет снова разрушил его и гневно посмотрел на светловолосого. — И что ты сделал? — Опять восстановил замок, а потом подхватил черноволосого, взмахнул крыльями, поднялся с ним в облака и показал ему, какие замки бывают там. Он жадно смотрел на воздушные постройки, точно пытаясь запомнить их очертания, а, когда мы вернулись на побережье, сказал, что его замок плох — постройку тут же смыло пенистой волной, а меня выкинуло сначала обратно к собору, а потом — сюда. Он замолчал, а вокалист «Театра теней» снова завел припев: Верь, смелей, кидай монету, Нить судьбы в иглу продета, И не будем больше об этом… Все, прости, душа раздета, Вспоминай и ты об этом, И пусть зима опять станет летом! — Тебе неинтересно, что увидел возле собора я? — спросил я. — А я помню, что там было, — Витя коснулся заварника тыльной стороной своих длинных бледных пальцев. — Я осознал сегодня на сеансе у Славы, что та моя внутренняя фигура в сутане и есть Защитник. Я не мог понять только, куда он прячет крылья. А он, оказывается, просто складывает их и прижимает к спине так плотно, что их не видно на фоне его чёрной сутаны — он ведь Люцифер и крылья у него черные. Они с мозгоправом даже НТП обсуждают! — Как думаешь, почему он носит сутану? — спросил я вслух, поочерёдно наливая чай в обе чашки. — Ты же сам вспоминал сегодня, что у меня фетиш на священнослужителей. Вот он и хочет сделать мне приятное. Он ещё со мной любит перебрасываться крылатыми фразами на латыни. — Ангел, который любит крылатые фразы, — я улыбнулся, зачерпнул ложкой мед и добавил его в чашку. — Он классный. А я ершусь и даже посылаю его. — Как? — Тоже на латыни. Говорю “Vade retro, mi pater”. Он терпит. У него вообще терпение, как у первохристианского мученика — я бы послал себя в ответ. Все простил, все простил тебе я, И отпустил летать… — Любит тебя, вот и не посылает. — Он, наверное, такой один. Меня ведь даже мама послала. Сказала, чтобы я убирался с глаз долой, потому что ей за меня стыдно. Я и убрался — в Третий Рим, к отцу. — А отец как к тебе относился? — Оставил мне две квартиры — свою и моих бабки с дедом — они погибли в автокатастрофе ещё до моего рождения... Говорил, что любит меня. — Ну вот, а ты говоришь, никто не любит. — Так он же умер, Сережа. Его больше нет, — он тяжело вздохнул. — Остался у меня только один Защитник Люцифер. А больше я никому не нужен, — он снова вздохнул и сделал глоток из своей чашки. Я подумал, что он сейчас хочет услышать, что он нужен мне, но так и не смог выдавить из себя ни слова.
