II. Ретроградный Марс: «Spirit»
21 июня 2022 г., 03:20
«Spirit»
Жанчик — Девушки, прошу вас заткнуть уши, — обратилась я к девицам, а те послушно заткнули уши и опустили глаза, — Иди-ка ты, Владислав Игоревич, на хуй! — А вас, простите, как звать-величать? — спросил Владислав Игоревич, глядя на меня сверху вниз. — А как хочешь, так и величай — мне по барабану. Так, главное, не сбавлять градус грубости. Никаких других преимуществ у меня всё равно нет: буду разговаривать вежливо, нас унесут отсюда на руках, полезу в драку — всех живо свинтят, уйдем сами — зачем тогда вообще было выходить. — Но всё же… — голос собеседника звучал мягко, но его взгляд буравил с такой силой, что по хребту у меня бежали мурашки. — Говорю тебе: мне плевать — и на приличия, и на тебя, — ответила я и дернула плечом, пытаясь унять подкожное шевеление. — Я, между прочим, при исполнении, — в мягком голосе послышались металлические ноты. — И чего исполняешь? Он удивленно поднял брови: — Родине служу. — И в каком звании служишь? Погоны дома оставил — звезд не видно. — Два просвета, две звезды, — ответил он, скрещивая руки на груди и кладя себе на плечи по два пальца. Целого подполковника зами откомандировали — видно, не такие уж мы и безобидные... Хотя назваться можно хоть генералом. — И удостоверение есть? — спросила я, а он достал из внутреннего кармана красные корочки и открыл их у меня перед носом. Значит, и впрямь подпол... — Ты порох-то нюхал, подполковник Юдашевич? — я взглянула на владельца удостоверения. — Или всю жизнь по штабам над бумажками командирствуешь? — Я советую вам сменить тон, господин... — Господин! А вот к этой девушке ты как обратишься? — я указала на Стеллу. — К женщинам обращаются “гражданка”, — ответил он, хлопнул корочками и убрал их обратно в карман своего дорогого пальто. — Тогда и ко мне обращайся так же, как к ней. Мы тут все заодно. — А вы, простите, какого пола? — А какое это имеет значение? — Первостепенное. Паспорт предъявите. — Паспорт я с собой на пикеты не беру — мозги у меня пока еще на месте. Могу штаны снять — посмотришь. Тут снимать или отойдем за собор Василия нашего Блаженного? — Сбавьте обороты... — Нет уж, давай устроим освидетельствование. Может, заодно чего новое увидишь. — Значит, всё-таки гражданка. Советую вам, девушка, успокоиться и прекратить свою истерику, не то... Значит, всё-таки гей наш подпол. — Не то что? Я, господин, человек второго сорта. У меня привилегий нет и терять мне, кроме своей второсортности, нечего. Что ты мне сделаешь? Изнасилуешь, убьешь, четвертуешь, как Томаса Мора, и над воротами Спасской башни прибьешь куски моего искалеченного тела? — Зачем же так радикально, — развёл руками он. — Есть другие меры: арест, тюрьма. — Валяй. Всех не пересажаешь. Вы нас хотели поубивать и покалечить со своей Голышевой и чертовой программой «Вита Этерна» без всякой тюрьмы, прямо на свободе и средь бела дня. Но только ничего у вас не вышло — вымираете вы, а не мы. — Так вы, значит, не в курсе, кто сидит у вас на коленях? — его брови снова поднялись вверх. — Маму Стеллы Григорьевны зовут Ангелина Голышева. Две девушки поднялись на ноги и пошли прочь с площади, а Стелла уткнулась мне в плечо, на которое уже нападало порядочно снега. — Не трогаем этих умных девушек, ребята, — мягко обратился товарищ подполковник к легионерам. — Пусть спокойно идут по домам. — Неважно, кто ее мать, — сказала я, — Дети за родителей не отвечают. А еще — дети как раз часто исправляют ошибки родителей. А тебя я вообще не понимаю, Владислав Игоревич — дырок в правом ухе наделал и такому режиму служишь. И видно же, что человек ты неглупый, товарищ подполковник. На брусчатку через ворота выехал черный “Гелик” с мигалкой на крыше и остановился напротив Мавзолея. Из машины поспешно вылез высокий молодой человек и быстрым шагом направился к нам, а легионеры уступили ему дорогу. А ведь это тот самый Артур, который был со Стеллой на праздновании её дня рождения у нас в клубе. Интересно, эти служаки знают внебрачного сына градоначальника в лицо или перед мигалкой так пресмыкаются? — Звездочка, я приехал забрать тебя, — растерянно произнес Артур и указал на машину у себя за спиной. “Звездочка” — как будто она бальзам. Но если он этот бальзам увезет, нас тут всех жестко свинтят и действительно упекут в какие-нибудь застенки. — Стелла, если ты уедешь, эти мóлодцы будут нас бить, — прошептала я на ухо Стелле, которая вся тряслась — то ли от холода, то ли от рыданий, но так и не сдвинулась с места. — Я требую освобождения этих девушек, — раздался у меня из-за спины знакомый женский голос, — Они реализуют свое конституционное право на мирный протест. — Царица Небесная! Чего деется-то! Девок, безоружных, беззащитных, посреди Красной площади схватили и удерживают. Как не стыдно-то вам, сынки? Отпустите девок-то! — закудахтал еще один знакомый женский голос. — Вот, Владислав Игоревич, мое воинство против твоего. Честный бой будет, правда? — сказала я, глядя на него снизу вверх. — Старые, малые и инвалиды против тренированных бойцов, которые скрывают свои лица и защищены брониками и металлическими щитами... Но тебе-то я кадык вырвать успею — прямо зубами. Или лучше сразу сердце? Хотя ты, наверное, тоже в бронике... Или нет? В его глазах на мгновенье мелькнуло то ли замешательство, то ли страх, и я не без злорадства поняла, что броник он сегодня не надел. Принц-спаситель, желавший увезти Стеллу, тем временем быстренько упаковался обратно в свою укомплектованную мигалкой карету, которая развернулась и увезла его гейский кадык с нашего развеселого бала. Владислав Игоревич резким движением снял с правой руки перчатку, словно собирался вызвать кого-то на дуэль, задумчиво потрогал мочку правого уха, а потом поднял руку вверх и щелкнул пальцами. Легионеры снова расступились, а к собору Василия Блаженного направились два бойца, один из которых вел на поводке немецкую овчарку. — Султан, ищи! — громко скомандовал своему подопечному собаковод, а Владислав Игоревич снова обратился к нам: — Дорогие девушки, поступил сигнал, что площадь заминирована. Мы вынуждены начать всеобщую эвакуацию. Просим вас, сохраняя спокойствие, проследовать к воротам. Так, у нас есть шанс отделаться легким испугом. — Так это же он у меня парня увел, гнида! — завопил у меня из-за спины, срываясь на истерические взвизги, знакомый баритон, а знакомая сутулая фигура Виссарика пронеслась мимо легионеров и остановилась напротив Влада. — Чем ты его заманил, сволочь?! Я так любил его, а ты! Решил на чужом несчастье... — Виссарик схватил товарища подполковника за лацканы пальто и принялся трясти. На лице Влада появилось выражение удовлетворения, а у меня за спиной раздалось лязганье металла. Обернувшись, я увидела, что Мария Алексеевна ударяет клюкой в щит одного из легионеров, точно в гонг, а мама приближается к нам, держа в правой руке мой дюралевый обоюдоострый меч, а в левой — легкий круглый щит с умбоном, который я сделала из фанеры ещё в школе. Из-под маминой куртки, поблескивая в свете софитов, торчал подол кольчуги. Мамочки мои, как она умудрилась надеть на себя тринадцать кэгэ металлических колец? Я вскочила на ноги, одновременно стараясь заслонить собой Стеллу и надеясь помочь Виссарику отбиться от молодцев, но было поздно — они уже начали заламывать ему руки. — Помягче, ребята, помягче. Усердствовать не надо — юношу можно понять — он в состоянии аффекта, его близкий человек предал, — прокомментировал бархатный голос Вдада. — Тщательнее надо партнеров выбирать, молодой человек... Так, ребята, Стеллу Григорьевну — в мою машину, старушку — до дома довезти и до квартиры проводить, остальных — в автозак. Работаем, ребята, работаем! Домой, к семьям, не хотите вернуться пораньше, что ли? Мóлодцы повели пленников в указанных направлениях, а товарищ подполковник подошел ко мне: — А вы, девушка, на секундочку задержитесь. Успеете в свою карету, — он взял меня под руку и отвел в сторону. — Ты, кажется, говорила что-то про честный бой? Твой друг на меня бросился, хотя точно так же, как ты, видел, что силы наши неравны. Но у него хватило пороху, а у тебя — нет. А грубить — это, знаешь, не мешки ворочать — любой справится, даже слабак. Бон суар, мадемуазель. Забирайте ее в автозак, ребят. Сережа сожалеет о том, что (не) сделал 20:29 А она мне в ответ “Лгун ты, Зигфрид!” и быстренько меня веревкой всего обвязала и вниз головой подвесила. 20:29 На том самом анкере, который мы с тобой в потолок засверливали.20:29
То есть ты даже не успел заглянуть ей в душу?
20:29 Неа. 20:29 Зато она мне успела, но я, разумеется, ничего не помню.20:29
Совсем ничего, Дим?
20:29 Помню только, как она появилась вдалеке со щитом в руке и улыбнулась.20:29
Я же тебе рассказывал, что нужно делать, если встречаешь комплементарного Защитника.
20:29 Рассказывал. 20:29 Но я как-то растерялся, когда они пришли, и всë забыл.20:30
Так она не одна пришла?
20:30 С ней был парень, её друг. 20:30 Я... 20:30 Я назначил им сеансы один за другим.20:30
Зачем, Дим? Ты же знаешь, что так лучше не делать — нагрузка слишком большая и можно накосячить.
20:30 Я подумал, что справлюсь. 20:30 Но не справился даже с ней. 20:30 Я дал ей твои контакты как более опытного мастера.20:30
Добро.
20:30
Говоришь, ее Яна зовут?
20:31 Да.20:31
Так чем у вас закончилось с ней?
20:31 Она не смогла снять меня с крюка и позвала на помощь того парня. Он сидел у меня на кухне. 20:31 Вместе они меня освободили. 20:31 Она долго извинялась, а потом ушла. 20:31 И мы остались с тем парнем. 20:31 А он оказался геем. Так вот почему ты разволновался, когда они пришли, и забыл про все предосторожности... 20:31 Ну, и мы с ним...20:31
До или после сеанса?
20:32 Вместо.20:32
И как оно? Ухмыляющийся чертенок
20:32 Я на работу опоздал сегодня. 20:32 Впервые за десять лет. 20:32 Никак не могли с ним расстаться.20:32
Ухмыляющийся чертенок
20:32 У меня было такое чувство вчера в процессе, словно я вернулся домой. 20:32 Словно я скитался черт знает где и вдруг нашел дорогу назад. 20:32 Понимаешь, всё вдруг встало на свои места. 20:32 Чертовы каламбуры!20:33
Добро пожаловать в клуб, господин Висельник.
20:33 Спасибо! 20:33 Я, кстати, перебрался в свою однушку.20:33
В пыточную?
20:33 Ага. 20:33 Никогда бы не подумал, что мне будет так хорошо в пыточной.20:34
Он с тобой сейчас?
20:33 Ага, только прибыл. В душ пошел.20:34
Ладно, наслаждайся.
20:34
Про НТП поговорим, когда я пообщаюсь с той девушкой.
20:34 Договорились. 20:34 Ты... прости меня еще раз, Серега, за те слова, что сорвались с моего языка. 20:34 У меня ведь нет друга ближе, чем ты.20:34
Ладно, проехали, Дим.
20:34
Хорошего вам вечера.
20:34 И вам с Витей. А Витя у нас всё еще разгуливает по выставке. Так, чем же мне... А мы сейчас почитаем дальше мемуары Возрожденцева. На чем я остановился? Ага, вот же стикер — полковник снова прибыл в Казань. «Я поднялся по ступенькам на гору к памятнику Вахитову, у подножия которого сидели какие-то ребята лет восемнадцати-двадцати, свернул налево на первую дорожку аллеи памяти и положил на третью от края скошенную плитку букет гладиолусов. 19 19/06 80. За неделю до 19 июня 1980-го ему исполнилось девятнадцать. А через семь дней — разорвало живот осколками фугасной гранаты. Всë, что было у него в брюшной полости, оказалось снаружи, кроме души — она оставалась внутри его тела ещё три минуты, подарив нам с ним сто восемьдесят секунд локального кромешного ада на двоих посреди общего ада, в котором наш ограниченный контингент оказался по воле заигравшихся в геополитику генсеков и по которому накумарившийся вопреки всем угрозам и рукоприкладству какой-то дрянью мальчик решил прогуляться налегке — без увесистого броника и без штанов. Если бы я только выглянул в окно модуля чуть раньше, я бы успел остановить юного дикаря, но, увы. Его агония навсегда осталась в моем сердце — простить себя за то, что я не помог ему отправиться на тот свет на сто восемьдесят секунд раньше, я так и не смог. Безумная надежда заставила меня тогда поверить, что спасение возможно, хотя мои глаза, опыт и просто здравый смысл хором кричали об обратном. Я вообразил себя Иисусом, способным превращать двухсотых в трехсотых, а трехсотых — в целых и невредимых сто пятидесятых, перебравших “заряженной” мною в Кане Галилейской воды. Он был не первым, кто умер у меня на руках, но единственным, кто умолял меня убить его — остальные просили их успокоить, с чем я справлялся хорошо. Ду́хи оставили мне сувенир на память о жаждавшем удара милосердия юноше прямо в теле — один осколок попал мне в правую ногу и, как потом выяснилось, повредил квадрицепс. Чтобы не свихнуться от боли и добраться до лагеря вместе с холодеющим телом моего бывшего подчиненного, мне пришлось вколоть себе в бедро два кубика промедола. Помню, как боль моментально отступила, а вместе с ней меня покинул колотивший меня страх и чувство вины. Между мною и происходящим вокруг появился защитный буфер — бессмысленный ад отдалился на безопасное расстояние и я стал наблюдать за ним, словно на экране телевизора. Это был первый и единственный раз в жизни, когда я «употребил». После этого я стал иначе относиться к тем, кто воровал злосчастный промедол в фельдшерском пункте и из оранжевых пакетиков товарищей по палатке и пускал его по своим венам: мгновенная анестезия как от физической, так и от душевной боли — серьезное искушение, противостоять которому сможет далеко не каждый». Ох, Павел Платонович... Как бы я хотел понимать твое чувство вины по поводу погибшего мальчика хуже. Как бы хотел. И, выходит, ты так и не смог простить себя... А куда пропал с радаров мой Витя? Перезагрузим-ка следилку, а пока почитаем дальше: «Из-за ранения меня комиссовали за две недели до того, как отозвали из Афгана мою роту — и я потом еще долго валялся в госпиталях, чтобы пройти полный курс реабилитации и окончательно вылечить пострадавшую ногу. Отец был в ярости и сказал, что мне надо было эту ногу оторвать совсем, чтобы вправить мозги. Думаю, он же приложил руку к организации досрочного возвращения моих ребят, так как опасался, что я после выздоровления рвану назад к ним. Несмотря на наши вечные разногласия и лишенные теплоты отношения, знал он меня лучше, чем кто бы то ни было. Полина, увидев меня, заплакала и сказала, что я постарел от тягот службы на десять лет. Я отшучивался, что выгляжу так из-за авитаминоза, но в глубине души понимал, что она права — за семь месяцев в Афганистане я распрощался с таким количеством иллюзий, что вполне мог сравниться теперь по части потрепанности жизнью с тридцатипятилетними. От прекраснодушного идиота, который отправился в страну молчащих в декабре 1979-го “защищать Родину”, во мне действительно не осталось почти ничего — духи успешно вправили мне мозги без ампутации конечности — те еще психологи. Мы были оккупантами на их земле, но воевали не с ними, а со Старой Англией — только вот чопорная пенсионерка оказалась хитрее наших лицемерных генсеков и не стеснялась загребать жар чужими руками, сберегая жизни своему контингенту, как заботливая мать. Сторонники теорий заговоров теперь наперебой твердят, что это был коварный план по развалу Союза, но я убежден: затяжная непобедоносная война лишь ускорила процесс, который так или иначе пришел бы к своему завершению — не в 1987-м, так в 1991-м. И это был не развал, а распад — зияющие трещины уже избороздили стены храма Советов, лишая его служителей самого главного — веры и желания соблюдать спущенные сверху заповеди. Славная лига социалистических республик с ее по-монастырски строгой моралью стремительно превращалась в Содом, где все блудодействовали как могли, словно желая компенсировать себе годы воздержания. Маятник качнулся в другую сторону. Я покинул аллею и ещё несколько минут постоял у монумента Вахитову». Ну, развел пафос — трещины, Содом! И сначала генсеков осуждал, а потом вдруг начал ностальгировать по славной лиге соцреспублик. Что за винегрет в голове? И вроде в личном общении был нормальный человек, цельный… А дальше тут явно не хватает какого-то фрагмента и получается, будто он приехал в Казань исключительно для того, чтобы возложить в аллее славы гладиолусы. Чертова Полина тоже не смогла тебя простить, товарищ полковник. Почему прощение дается всем нам с таким трудом? С другой стороны, я ведь только что простил Диму и ничего... А моего по-прежнему нигде не видно. И сообщения не доходят… Может, телефон разрядился? И зачем я только отпустил его туда одного? Надо было настоять, чтобы он остался дома. Ладно, почитаем еще, что Витя понаписал в своей рукописи... Но какой же аккуратный почерк. И стиль отличный. А что это за комикс тут на обороте листов?... И последовательность картинок, судя по всему, справа налево. Юноша в длинных одеждах и чалме с пером влачится по каким-то барханам, изнемогая от голода и жажды, и замечает в песке масляную лампу. Теперь лампу, как из сказки про Ал-Аддина, трут длиннопалые руки, украшенные перстнями. Значит, наш герой — богатенький папенькин сынок. Голос из лампы предлагает сделку: кувшин воды и корзину с персиками в обмен на плотские утехи. Ох уж эти мне сделки и договоры... Исстрадавшийся юноша соглашается, из носика лампы появляется джинн и с услужливостью дворецкого потчует красавца плодами, а воду подливает тонкой струйкой в чашу с каменьями, высоко поднимая над ней кувшин. Что тут у нас на следующей странице? Выполнивший свою часть договора джинн с полным правом обвивается вокруг тела юноши, как змей — вокруг Древа познания, и снимает с красавца одежды — юноша остаётся в одной лишь чалме с пером и какой-то парандже, которая закрывает его лицо до самых густо подведенных черным миндалевидных глаз. You can leave your hat on! Джинн телепортируется вместе с обнаженным должником в оазис и заставляет страдальца танцевать у фонтана, потом требует оральных ласк, и, наконец — порывисто овладевает стриптизером, перегнув его через бортик того же самого фонтана. М-да, тот, кто это рисовал, имел смутные представления не только о гомосексуальном соитии, но и о человеческой анатомии в целом. Джинн еще явно страдает приапизмом. Что бы осталось от того юноши после подобного соития — лечил бы потом выпадение... Пропагандируют всякую ерунду, а молодежь начитается и с дуру начинает наяривать — ни тебе лубриканта, ни аккуратности. Хотя какой там у них в пустыне лубрикант? И какой аккуратности можно ожидать от джинна? Ну, тогда ладно, пусть живут... Но всё равно, конечно, не дело... А вот и смс из Магистрата. Значит, тоже в пятницу. Ну, может, и к лучшему. Сразу, что ли, билеты заказать... Или Витю позвать с собой? Куда его только черти унесли, что даже сообщения до сих пор не доставлены. Как там называется этот его комикс? Внизу тут где-то... Ага, «Принц Шахразад в плену у Владыки Шахара». Дал же бог название... Том 36! Батюшки, сколько они этого добра уже нарисовали! Интересно, они там одного и того же красавца жарят во всех томах? Ааа, тут ведь Шахразад! Значит, будет, как в сказках «Тысячи и одной ночи» — рамочная композиция и новеллы про других персонажей внутри. Надо бы погуглить это дело. И ведь заводит, чего уж там. Где там та сцена оральных ласк у фонтана? Так-то лучше. Где у меня были салфетки? А, вот тут Витины бумажные платочки остались на столе. Очень кстати… Vic Владислав Игоревич открыл передо мной стеклянную дверь, за которой нас ожидал черный Кадиллак — огромный кузов так напоминал катафалк, что я на автомате произнес нараспев «In the deathcar, we’re alive», а мой голос отозвался в пустом помещении подземной парковки гулким эхом. — У меня она тоже вызывает ассоциации с катафалком, — отозвался вторым эхом Владислав Игоревич. — Отличная машина, ориентированная на удобство пассажиров на заднем сиденье. Оцените сами! Он открыл для меня заднюю правую дверь, я забрался внутрь и поздоровался с водителем, который тут же выскочил из машины, чтобы открыть дверь для начальника. Владислав Игоревич сел на сиденье слева от меня, распахнул полы пальто, ослабил свой изысканный галстук с “глазом Бога”, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и закинул ногу на ногу. — Катафалк, говорите... Вот вам старина Игги в качестве саундтрэка, — он улыбнулся, достал смартфон и несколько раз коснулся экрана — из динамиков зазвучало знакомое вступление и завывание бэк-вокала. — Но мне придется сразу кое-что прояснить и попросить вас об одолжении. — Я слушаю вас. — Как вы уже, возможно, догадались, я, — он засунул мой телефон глубже в карман моей куртки. — Работаю в... — Он показал указательным пальцем вверх, а затем вынул из своего внутреннего кармана удостоверение и открыл его у меня перед носом, — И вынужден соблюдать предосторожности. Не могли бы вы выключить его? — Просто выключить? — Да. Этого будет вполне достаточно, — ответил он, убирая свои корочки подполковника СБ обратно в карман. Ну что ж, по крайней мере открыто предупреждают, без всяких шпионских игр, хотя, казалось бы, в данном случае основания для них имеются. Я вынул из кармана телефон, выключил его и несколько раз нажал на кнопку снятия блокировки, показывая собеседнику, что аппарат погрузился в летаргический сон. In the deathcar, we're alive In the deathcar... — Благодарю, — он кивнул с довольным видом. — А вы... обычно носите очки? — Как вы догадались? — Вы периодически касаетесь пальцем переносицы, словно поправляете их. Видимо, привычное для вас движение. — Вы наблюдательны. — Профдеформация, — усмехнулся он. — Гораздо более красивая, чем моя близорукость. — Ну что вы! У вас профдеформация интеллектуалов. И, думаю, с вашим овалом лица вам должны идти очки. Впрочем, в линзах вам тоже хорошо. Вот и пристойные комплименты пошли. Приятно, даже если это лесть. — Спасибо. А где находится ваша галерея? — поинтересовался я. — В Затиберийском районе. И пока мы будем туда добираться, у нас есть время поговорить, — он нажал какую-то кнопку на ручке двери и нас отгородила от водителя непрозрачная панель. — Я буду откровенен... — он сделал паузу. When your hand was down on my dick It felt quite amazing — Насколько мне это позволяют должностные инструкции, — добавил он с усмешкой. Интересно, над чем он смеется — над тем, как строчки из песни превратили его фразу в непристойный комплимент, или над тем, что откровенности от него на самом деле не дождешься? — Вы можете рассчитывать на мою искренность. В рамках моих личных границ дозволенного, — сказал я вслух. — Вот и замечательно. Значит, у нас есть шанс прийти к взаимопониманию. Тем более, что у нас с вами уже имеется подобный опыт, — отозвался он, потирая руки. — Вы... обладаете многими из тех качеств, которые я ценю в людях. И, поверьте, я хороший психолог — вижу души насквозь, — он потрогал камень на галстуке. Снова пристойный комплимент. По-прежнему, приятно. Хотя, что греха таить, против красиво сделанных непристойных я тоже ничего не имею... — Это лестно, — отозвался я. — Впечатление, которое производите на меня вы, Владислав Игоревич, также весьма благоприятное. — Можно просто “Влад”. — Как скажете, Влад. Непринужденное постепенное сближение. И какое совпадение: Владыку Тартара, завладевшего Прозерпиной, можно называть просто “Влад”. In the deathcar, we're alive In the deathcar... — Так вот, собственно, к сути вопроса... Я нахожусь сейчас в процессе поиска спутника жизни. Мой предыдущий партнер сильно разочаровал меня и я больше не вижу с ним совместного будущего. — Сожалею, что так вышло. — Не стóит, — Влад улыбнулся. — Любая утрата открывает перед нами новые возможности. — Я раньше не смотрел с такой стороны. Утраченная возможность всегда перевешивала в моих глазах все потенциальные. — А вы попробуйте. Возьмем для примера нас с вами. Меня разочаровал мой партнер, вас — ваш, но именно эти обстоятельства помогли нам с вами встретиться. И кто знает, какие еще возможности откроет перед нами эта встреча. — Интересный ракурс. — Приятно, что мы снова пришли к взаимопониманию, — он дотронулся до моей руки своими теплыми пальцами. — Я предлагаю вам пообщаться поближе и посмотреть, насколько наши стремления и представления о мире совместимы. Дальше мы решим, стоит ли продолжать. Как элегантно он заменил “я” на “мы”. Но сути это не меняет — решать и присматриваться будет только он. Дегустировать вас будут, Виктор Александрович — и хорошо, если как дорогое вино. — Под “пообщаться поближе” вы имеете в виду... — Скажем так, не только секс, — он снова сделал паузу. — Это потребность более низкого порядка — ее легко удовлетворить. Гораздо важнее эмоциональная сонастроенность и общность взглядов. Хотя, если мы совпадем с вами темпераментами, я буду только рад. Не скрою, до сих пор мне не удавалось найти с одним и тем же человеком и душевный, и телесный резонанс. Но для таких случаев есть комбинированные варианты, скрепленные договоренностями, которые я всегда соблюдаю. Ну, по крайней мере откровенно, а не “если я обииижусь, я уйду добирать это самое на стороне”, а я следи потом, обиделся он или нет. — Звучит здраво, — сказал я вслух. — Но сразу предупреждаю, что любые отношения со мной, даже приятельские, сопряжены для второй стороны с необходимостью пройти ряд проверок. О каких-то из них я могу предупредить заранее, о каких-то — расскажу только постфактум, а некоторые так и останутся тайной. Это стандартные процедуры, которые связаны с характером моей деятельности и занимаемой мною должностью. Исключений тут, увы, не делают ни для кого. Надеюсь, жену Потифара ко мне подсылать не будут. Хотя кто их знает с их проверками... — Если проверки не связаны с унижением человеческого достоинства... — Разумеется, нет. Скажем так, на вас посмотрят через мощное увеличительное стекло... — он снова сделал паузу. Будут искать на меня тот самый компромат, которого так боится наш койот-живописец. Ну что, пусть ищут — флаг в руки. Кроме суицидальных наклонностей, я ни в чем больше не повинен. — Я мог бы умолчать об этом, но вы вызвали у меня столь глубокую симпатию, что я не хочу начинать общение с недомолвок, — продолжил Влад. — Если вас смущают проверки, я пойму и мы разойдемся как в море корабли. Хотя, не скрою, об этом я таки буду сожалеть. Что скажете? Пока меня интересует цена, которую придется заплатить за выход из Тартара, если мэтча с Владыкой Плутоном у меня не случится. — Скажу, что ваши слова звучат рационально. У меня есть лишь один вопрос — по поводу пути к отступлению, если вдруг что-то не срастется. Останется ли у второй стороны возможность уйти беспрепятственно? — Конечно. Это же не рабство, — он развел руками. Вроде не врет. А отомстить тебе кто угодно может — и чекистом для этого быть необязательно. Вон, тот же господин Левицкий как со своим мальчиком обошелся... — В перспективе появится возможность заключить полноценный брак, а не конкубинат. А пока можно оформить конкубинат с договором, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Интересно, говоря про полноценный брак, он имеет в виду отъезд в Европу или изменение местного законодательства по этой части. Стандартный конкубинат он даже не рассматривает, а с договором — совсем другой разговор. И в любом случае мы начнем с тест-драйва. In the deathcar... — Я готов попробовать. — Давайте тогда пообщаемся поближе недельки две, а дальше решим, стóит ли игра свеч. Вы согласны, Виктор Александрович? — Да, Влад, согласен. И ко мне тоже можно без отчества — просто “Виктор”. Он снова кивнул с довольным видом, а машина проехала через решётчатые ворота и остановилась у крыльца небольшого двухэтажного здания, Водитель открыл дверь для Влада, тот вышел, а затем открыл дверь для меня и я тоже покинул катафалк. — А вот и «Прозерпина», — сказал Влад, подводя меня к бессмертному творению Россетти. — Одна из жемчужин моей коллекции. Картина буквально левитировала в воздухе. Стекло, из которого был сделан её прозрачный киот, не давало бликов — заметить его можно было только с определённых ракурсов, специально прикладывая для этого усилия. Казалось, заточение дочери Цереры стало двойным — она была пленницей во дворце Плутона на картине и одновременно — в защитном стеклянном боксе посреди импровизированной галереи в сердце Затиберийского района Третьего Рима. Но что поделать — поддержание необходимой для сохранности работы температуры и влажности воздуха накладывает свои ограничения. — Как она вам? — Она... великолепна, — отозвался я, а Влад улыбнулся. — Один мой знакомый юноша сказал, что это жуткая мужеподобная тетка. Пенял мне, что я потратил столько денег на защитный бокс и продолжаю тратить их — на охрану, сигнализацию и климат-контроль. Юноша — просто идиот. — Ваш юноша ничего не смыслит — ни в красоте, ни в женственности, — сказал я вслух. — А тратить деньги на сохранение предметов искусства — благородное дело. На что эти деньги еще тратить — на ремешки от Гуччи? Кому нужны ремешки, когда в мире существует такая живопись... Я жадно вглядывался в очертания прекрасной царицы Тартара, стараясь впитать мощную россеттиевскую энергетику, которая, к счастью, ощущалась даже через стекло и заставляла всë мое тело покрываться мурашками. Погружённый в созерцание картины, я не сразу заметил, что на меня внимательно смотрит Влад — стекло было с ним в сговоре и не показало мне его отражение. — Вы интересный человек, Виктор, — улыбнулся он. — На вас шелковый галстук «Дольче и Габбана» и селективный парфюм «Том Форд» и при этом вы с презрением отзываетесь о бренде «Гуччи». — Это было лицемерно с моей стороны, — отозвался я и почувствовал, как краснею. — Почему же? У всех есть симпатии и антипатии. Возможно, этот бренд чем-то вам не угодил. — Я ненастолько хорошо знаком с их продукцией, чтобы судить, — я снова ощутил неловкость. — Это легко исправить, — улыбнулся он. — Меня больше удивляет другое... — Что именно? — Вы зачем-то противопоставляете ремешки от Гуччи творению Россетти — ставите себя перед выбором: одно или другое. Поверьте мне, юноша, “или” — плохой союз, он нищенский. Употребляя его, вы лишаете себя потенциала. Необходимо стремиться к иному. — К чему же? — К союзу “и”. Везде, где это возможно. Ремешок от Гуччи и картина Россетти. Работа и творчество. Слова и дела. Душа и тело. Чувства и разум. Любовь и секс. Ты и я. Соединяй и властвуй. Откажитесь от поляризации и учитесь совмещать — даже то, что, на первый взгляд, совместить невозможно. — Как насчет гения и злодейства? — А вы уверены, что они так уж несовместны? — Ваш вопрос уже содержит в себе ответ? — А вы вспомните Россетти. После смерти Элизабет Сиддал он положил к ней в гроб уже подготовленный к печати поэтический сборник — решил, что без музы ему не нужны и сочиненные в ее честь стихи. Спустя время друзья уговорили его эксгумировать тело и забрать рукопись. Он разрыл могилу своей обожаемой Беатриче, вскрыл гроб, вынул из ее позеленевших пальцев сборник и издал его. Злодей ли он? Думаю, да. Он мог написать новые стихи — талант ведь остался при нем — но он предпочел осквернить могилу возлюбленной и забрать старые, а заодно — удовлетворить святотатственное любопытство и увидеть дерзновенным взором то, что осталось от некогда обожаемой им плоти. Перестал ли он после этого быть гением? Ответ перед нами — этот вариант «Прозерпины» он создал спустя шестнадцать лет после описанных мною событий. — Я думаю, он зарыл тогда вместе с Сиддал в землю и свой талант... — отозвался я. — Он заигрался в ролевую игру про Данте и Беатриче — чтобы выйти из роли, ему потребовалось собственными руками осквернить свой идеал, который не смогла уничтожить даже физическая смерть любимого тела. Но он заплатил за выход высокую цену — до конца жизни не мог обрести душевный покой. — Он попал в ловушку поляризации — не смог совместить внутри себя преступление и прощение, не подобрал ключ к замку́ с надписью “вина”. — А новую музу при этом нашел. И не одну, — я снова стал вглядываться в божественные черты Прозерпины, которые когда-то принадлежали земной женщине с тривиальным именем Джейн. Россетти удалось соединить в одно богиню и человека, а простить самого себя не удалось... Получается, обожествить легче, чем простить? — Знаете, что еще меня удивляет в вас? — продолжил Влад. — Что же? — Все посетители, оказываясь тут, сразу достают смартфоны и просят разрешение ее сфотографировать, — усмехнулся он. — О, у меня камера в другом месте. Да и телефон выключен... — И вы... запоминаете взглядом? — Сердцем. Оно, знаете, наполняется впечатлениями как морская губка... А потом из неё пьет... — Кто? — Муза. Ну, точнее, мой крылатый гений — у меня муза мужского пола. — Вы поэт? — Писатель. Стихи тоже пишу, но редко. — У вас есть изданные книги? — Одна. И одну должны выпустить после Нового года. — И как называется та, что еще не увидела свет? — «Шёлковая плеть». — Декадентское название. Там есть упоминания об НТП? — Не без этого. — А та, что издана, называется «Чётки экзорциста»? — Вы хорошо осведомлены. — Такая работа. Ну, и, признáюсь, я читал вашу повесть. Я читаю всë, что входит в ежегодный шорт-лист «Памятника», а ваше творение не покидает его второй год подряд. Это делает ему честь, что он успевает читает книги — представляю, какая у него занятость на работе. Точнее, даже не представляю. — И что скажете? — осведомился я. — В двух словах: книга гениальна. Я вдвойне рад теперь нашему знакомству. — Мне очень лестно, но, думаю, вы несколько преувеличиваете масштаб моего таланта. — Ничуть, Виктор. Я хороший оценщик. Чтобы собрать коллекцию предметов искусства, нужно иметь чутье, у меня оно есть. Я оцениваю то, что вижу, и забираю лучшее. Ваша книга достойна моей коллекции. Она... как перо Жар-птицы. — Забавное совпадение: мне сегодня уже говорили, что во мне есть огонь. — Вам не солгали. Если хотите, сфотографируйте картину на мой телефон, а я потом перешлю вам снимки. Сможете совместить сердечное восприятие и зрительное. — Не откажусь. Он достал телефон, смахнул вправо какое-то уведомление, бормоча себе под нос «Как же ты меня достал со своим нытьем», и протянул телефон мне. Я сделал несколько снимков фрагментов картины и один общий план и вернул ему девайс: — Спасибо! Кстати, отличная “музейка” — вообще без бликов! — Бокс делали по моему индивидуальному заказу из лучшего антибликового стекла, которое имеется сейчас на рынке — им остекляют башни диспетчеров в современных аэропортах, — сказал он. — Этот производитель, кстати, выпускает из такого же стекла линзы для очков... А у вас… хорошее чувство композиции, — добавил он, свайпая по экрану. — Номер свой продиктуете? Я продиктовал ему цифры, он быстро записал их, а потом так же быстро оказался прямо передо мной, словно телепортировался в пространстве, обхватил меня за талию, порывисто притянул к себе и, тесно прижимаясь ко мне бедрами, стал целовать в губы; его парфюм раскрылся теперь нотами корня ириса и османтуса. Поцелуй был таким же порывистым, как объятья — его язык совершал короткие резкие движения, словно дразня и желая выскользнуть. Я стал сильнее обволакивать его губы своими, чуть втягивая их ртом. Он прикрыл глаза, глубже засунул мне язык, а потом прижал меня к стене, около которой мы стояли, и сполз рукой на ширинку моих брюк, а губами — на мою шею. — У тебя такая белая кожа. Я хочу оставить на ней след... — сказал он мне на ухо. — Оставляй, — ответил я, тяжело дыша. В штанах у нас обоих уже было тесно (у меня — с того момента, как он потрогал мою шею в лифте — и от его взгляда это обстоятельство, конечно, не ускользнуло — впрочем, скрывать его я тоже не стремился). Я ослабил галстук, расстегнул верхние пуговицы на рубашке и повернул голову влево. Он припал к моей шее, всë так же резко толкаясь языком, я стал крепче прижимать его к себе, ощущая, как голова у меня идет кругом. Значит, дело не столько во влюбленности, сколько во влечении. И к женщинам меня влекло только при условии сильной сердечной привязанности, а с мужчинами проще — есть определенный тип, который при любых обстоятельствах заводит меня с пол-оборота. — У тебя... тут есть кровать? — спросил я — ноги у меня предательски подкашивались. — Есть. — Пойдём туда… — Я отнесу тебя — тебя ноги еле держат. Неожиданно. Как бы тоже спину не сорвал... — Во мне 72, Влад — я на пике формы. — Ты смеешься — я 120 жму с груди без проблем. Он легко подхватил меня на руки, а мне оставалось только обхватить его за шею. Он пронес меня по коридору в небольшую комнату за стенкой и осторожно положил там на кровать, словно хрупкий предмет. Я стянул через голову галстук, бросил его на пол и принялся расстегивать оставшиеся пуговицы на рубашке, но Влад остановил меня, сказав, что разденет меня сам. Его руки проворно расстегнули мои запонки и пуговицы на рубашке, скинули ее и забрались под майку, а затем сняли и её. Ловко освободив меня от ботинок и носков, он легко справился с застежкой моего ремня и брюк и стянул их с меня вместе с бельем. — Ты действительно в отличной форме, — сказал он, глядя на меня сверху вниз и проводя рукой от моей груди до вздымающегося у меня пониже пояса упругого объема, а мне уже нестерпимо хотелось ощутить его упругий объем внутри себя. — Мою отличную форму сейчас разорвет от желания, Влад, — проговорил я. — Я хочу тебя до дрожи в коленках. — Как именно ты хочешь? Ого, интересуется, чего хочу я. Значит, не волк. — Сзади, но не на животе, а прямо так. У тебя есть резинка и лубрик? — А ты с собой не носишь? — удивленно спросил он; его ботинки, носки и брюки тем временем оказались на полу, а галстук-боло с агатом — на прикроватной тумбочке. — У меня… обычно не бывает спонтанного секса, — ответил я, а он расстегнул на себе рубашку, обнажив обрисованные мышцы пресса, и закатал рукава. — Я понимаю, что это звучит не очень убедительно, учитывая обстоятельства, но... — Я тебе верю. Когда врут, всегда видно, — отозвался он. Надо же, верит мне... Хотя и не может проверить, что у меня в шкафу. — Может, лучше на боку? —предложил он, выдавливая на руку лубрикант. — Нет. Я хочу, чтобы ты был сверху, и хочу видеть твои глаза, — сказал я вслух, а его глаза потеплели. — В твоем желании есть что-то трогательное, — он прилег рядом и принялся трогать меня влажными от лубриканта пальцами, а по моему телу побежали мурашки. Я так сейчас приду к финалу от одних его прикосновений… — Войди, прошу тебя, я не могу больше ждать. — По-моему, меня никто еще так неистово не хотел, — отозвался он с улыбкой и потянулся к тумбочке за презервативом, вскрыл фольгированный конвертик, встал с кровати, опустился возле нее на колени, раскатал резинку, нанес поверх неё лубрикант, придвинул меня к самому краю, снова потрогал пальцами и вошёл настолько мягко и деликатно, что меня начало буквально заливать мурашками. Я сжал его коленями, теснее прижимая к себе и краем сознания отмечая сходство между положением наших тел и открытым гардом. — Я так сейчас кончу — ты… очень приятный, — сказал он, чуть отстранился и, видимо, перехватил себя пониже пояса рукой. Края его рубашки задевали меня, что вызывало ощущения на грани с щекоткой и дополнительно будоражило. — Давай. Я… уже на грани. Ложись… на меня сверху, — сбивчиво проговорил я, а он посмотрел мне в глаза, отодвинул меня от края кровати, снова вошёл и накрыл меня собой. Я обнял его, запуская руки ему под рубашку, и тут же пришёл к финалу — уж не знаю, от его движений или от его осоловевшего взгляда. Он издал тихий полувздох-полустон, а его тело конвульсивно дернулось, сильнее вжимая меня в матрас небольшой полутораспальной кровати, накрытой мягким покрывалом. — Где ты был раньше? — проговорил он мне на ухо. — Грешил на земле, чтобы попасть к тебе в Тартар. — Да какие у тебя грехи — ты невинный, как ангел. — Значит, ждал, пока ты похитишь меня, как Прозерпину. — Сколько раз ты занимался сексом вот так? Далось им всем это количество! — В смысле, анальным? Раз пять или шесть. — В смысле, лежа на спине, — уточнил он. — Такое у меня впервые. — Чудо ты голубоглазое, — он поцеловал меня в щеку. — А каким спортом занимаешься? — Грэпплингом. — И как называется у вас позиция, в которой мы сейчас лежим? — спросил он, улыбаясь. — Ты выполняешь проход гарда “бабочка”. Ты только что зашёл в мой гард, чтобы не дать мне снова сесть и закрыться. Но голова у тебя должна быть ниже, в районе моего солнечного сплетения. — И какое мое следующее действие? — Раз уж твоя голова оказалась выше, чем надо, тебе необходимо поцеловать распростертого под тобой противника, — ответил я с улыбкой. — Подставляй губы, противник, — его язык снова оказался у меня во рту. А ведь подобное двойное проникновение также происходит со мной в первый раз. Как же приятно... — И что я должен делать дальше? — спросил он, с мечтательным видом трогая языком свою верхнюю губу, словно она была испачкана в чем-то сладком. — Тебе надо сомкнуть руки у меня на бедрах — например, гильотинным хватом — чуть приподняться над моими коленями, а затем — скрутить мои бедра и сделать степ бэк влево или вправо. Лучше вправо — с той стороны больше места на кровати. — А теперь скажи, почему у меня не получится это сделать? — он хитро сощурился. Я повернул голову и бросил взгляд на его ступни, которые свисали с края кровати: — У тебя нет опоры на пальцы ног. — Молодец. — А ты... занимаешься самбо? — Как ты догадался? — спросил он с улыбкой. — Ты завязываешь пояс на пальто так, словно это самбовка. — Ты тоже наблюдательный, — ответил он, продолжая улыбаться. — А ты спортивным самбо занимаешься или боевым? — Боевым. Регулярно сдаю все положенные нормативы. Так, аккуратно — я сейчас выну, а то резинка сползает. Тебе не больно? — Нет. — Это хорошо. Болевые приемы оставим для ковра. Мне настолько небольно, что у меня сейчас снова встанет... Никогда бы не подумал, что размер и форма имеют принципиальное значение не только в стихосложении. И что больше — не всегда лучше... — Ты прекрасно выглядишь, Влад. Тебе... сколько лет? Физуха у него загляденье, не то что у некоторых редакторов. — Сорок три. Тебя смущает, что у нас с тобой семнадцать лет разницы? — Нет, — отозвался я и погладил его по груди, на которой, в отличие от Сережиной, не было ни единого волоска. Влад потянулся за салфеткой, а затем лег рядом со мной, снял резинку, положил ее на белую подложку и бросил на пол рядом с кроватью. Вытащив из коробки ещё салфетку, он вытер ею сначала мой живот, а потом — свой рельефный пресс, словно был мне в этот момент не любовником, а заботливым родителем. — Я тебе засос оставил. Извини, не удержался — у меня что-то вроде фетиша на это, — он провёл пальцами по моей шее справа. — Но его можно тональником замазать. Знаешь, где его купить? Надо же, беспокоится, как я буду жить с его засосом дальше. — Да, знаю. У меня и дома есть, — ответил я, а он снова поцеловал меня в щеку. Его телефон завибрировал, он взял его с прикроватного столика и со словами «Прости, это экстренное» коснулся экрана, взял еще салфетку, вышел в коридор и встал возле открытой двери. Я тоже дернул из коробки салфетку, а затем сел на край кровати и взглянул на Влада. Вот он стоит передо мной без брюк, в одной лишь расстегнутой рубашке, вытирается салфеткой и совершенно не опасается, что перестанет от этого быть “сверху”. И ведь правильно делает, что не опасается. Я вдруг подумал, что согласен стать даже просто его любовником — в таком сексе гораздо больше уважения, чем в иных романтических отношениях. — Что, прямо на Красной площади? — донеслось из коридора. — Так присылай машину, черт тебя побери!... Леня, какой броник, ты о чем? Это ведь ЖТР. Послушаем пионерские речевки, оттесним их и разойдемся. Не в первый раз замужем... И “Мерседес” к галерее пришли. Что? Куда Виктор Александрович скажет, туда пускай и везет... Что значит “плохо ориентируется”? А навигатор ему зачем...? Ладно... Ладно, пришлю сейчас адрес в вотсап. Что ж вы там все как дети малые… Влад вернулся в комнату и протянул мне свой телефон: — Напиши в чат свой адрес, а то у нас водитель неопытный — хочет заранее маршрут посмотреть. — Влад, я доберусь сам. Спасибо! — Я одного тебя в ночь не отпущу. Если откажешься ехать на машине, сейчас велю забронировать тебе люкс в гостинице. Тут рядом есть неплохая, — он бросил скомканный бумажный шарик на тумбочку и стал трогать пальцами экран телефона. Вот так, отказов Владыка Тартара не принимает. Но заботится о моей безопасности, что приятно. — Хорошо, я сейчас напишу адрес, — отозвался я, а он снова протянул мне свой телефон. Пока я набирал адрес, Влад надел брюки, пробежался по пуговицам на рубашке, заправил ее и застегнул брюки и ремень. — И ты тоже одевайся, ангельское созданье — я провожу тебя до машины, — он забрал у меня использованную салфетку, а затем раскатал рукава своей рубашки, застегнул пуговицы на манжетах и набросил коричневый вельветовый пиджак, который в свете ночников с розовыми тканевыми абажурами казался почти черным. Я быстро оделся и застегнул запонки. Окинув взглядом комнату, я понял, что в ней нет окон, а кровать, стоящая по центру, такая низкая, что скорее напоминает татами. — В общем, так. Мне диспозиция ясна. У тебя много вещей? — спросил Влад, когда мы почти синхронно обулись и направились по коридору обратно в зал с «Прозерпиной». Быстро же он присмотрелся. — В смысле, дома? — уточнил я. — В смысле, самых необходимых. — Не очень. — В машину легковую поместятся? — Конечно. — Собери всë необходимое. Одежду и обувь по минимуму — гардероб твой мы обновим. Завтра я пришлю за тобой машину. После обеда. Связь со мной через телеграм. Пока только в чате, без звонков. Ты помнишь, сколько раз фотографировал её? — он указал рукой на печальную Царицу Тартара в стеклянном боксе. — Семь или восемь. — Восемь. Я сейчас отправлю тебе все фотографии единым альбомом. Мой ник состоит из шести цифр и оканчивается на “337”. Так ты поймешь, что это от меня. Время отправки 21:42. Ясно? Я кивнул. Вот и проверочка на тупость: пришлют мне от других схожих никнеймов мои фото в разных количествах — опознай господина. — Будь добр, помоги мне вынуть пирсинг из уха, а то я боюсь сорвать резьбу, — сказал он, трогая экран своего телефона и одновременно чуть наклоняя голову к правому плечу. Я легко раскрутил первую сережку, зажал ее в руке и принялся за вторую — она была закручена туже и сильно сдавила ему кожу. Расправившись и с ней, я рефлекторно помассировал ему мочку уха, а от его шеи повеяло османтусом и мускусом. — У тебя пальцы нежные, как лепестки сакуры... И с такой нежностью говорит... Похоже, что искренне. Я разжал руку и протянул ему две серьги с темно-красными камнями. — Знаешь, какие это камни? — Гранаты? Он кивнул и сжал мои пальцы обратно в кулак: — Оставь себе. Я хочу, чтобы ты поскорее вернулся в Тартар, как она, — он улыбнулся и опять указал в сторону картины с Прозерпиной, а затем обнял меня и прижал к стене. — И поцелуй, на удачу — мне всë же в рейд... Его губы жадно припали к моим, язык снова принялся дразнить и ускользать, а рука сползла мне на ширинку брюк как раз в тот момент, когда на нижнем этаже у меня таки всë ожило. — Разве это не восхитительно, а? Ты как бальзам на раны, — сказал он с улыбкой. — Жаль, что приходится расставаться, но труба зовет. Пойдём, провожу к машине, — он помог мне надеть куртку, накинул свое темно-серое кашемировое пальто с поясом и, насвистывая арию Валентина из «Фауста», направился к двери, а я последовал за ним. Когда мы вышли на крыльцо, на улице шел снег, который уже успел отбелить две дожидавшиеся нас машины. — Я надеюсь, что всё это мне не приснилось, — сказал я, трогая теплую руку своего спутника. — Ты от меня так просто не отделаешься, — ответил он с улыбкой и приобнял меня за плечи. Мы спустились вниз по ступенькам крыльца, он открыл для меня заднюю правую дверь одной из машин, я залез внутрь и поздоровался с водителем. — Помнишь про телеграм? — спросил Влад. — Да. — Если что, пиши туда, — добавил он и аккуратно закрыл дверь, а затем подошел к двери водителя и постучал костяшками пальцев по стеклу — шофер опустил стекло вниз: — Слушаю, Владислав Игоревич! — До квартиры, слышишь? И подождешь, пока дверь закроется изнутри. Понял? — Понял, Владислав Игоревич! Будет сделано! — А потом заедешь в ЦДХ и отвезешь Александра Михайловича к нему домой. А то он уже достал меня со своими бабскими истериками. — Будет сделано, командир!* * *
— Всë пропало... Навигатор заглючило, а карты у меня нет и дороги я не знаю. Еще и снег этот никак не прекращается, — сказал водитель Коля упавшим голосом, щелкнул рычажком поворотника, съехал на обочину и включил “аварийку”. — Не переживайте, Коля. Ну, свернули не туда — бывает. Сейчас навигатор перезагрузится — сориентируемся, — я пересел на переднее сиденье и стал касаться пальцами светящегося экрана на приборной панели, который тут же вышел из комы, высветил на экране адрес “Улица Чертановская, дом 7, корпус 1а” и перепроложил маршрут. — Я на испытательном сроке — вторую неделю только езжу. Если Владислав Игоревич узнает, меня... не оставят в штате, — чуть не со слезами ответил Коля. — Вам надо учиться расслабляться. Когда нервничаешь, работать сложно. — Да я что только ни пробовал — даже медитации… Всë равно так дергаюсь, что аж руки трясутся. — А вы музыку любите? — Ага. — Поставим что-нибудь? — Там флешка есть. Александр Михайлович оставил. Рядом с флешкой Михайлович оставил пачку ментоловых сигарет «Esse». Лиля рассказывала, что женщины обычно оставляют у мужчин свои личные вещи, чтобы пометить территорию. Интересно, это что-то из той же оперы? — Послушаем, что тут у Александра Михайловича... — У него там кей-поп и джей-рок, — отозвался Коля. — Ооо, я даже знаю одну k-pop группу... — Тоже любите такое? — Эээ... Нет. Я больше по металу и хард-року... — Ты прямо как Владислав Игоревич — он у нас только метал и слушает. Ну, и классику всякую. Оперы любит очень. — А ты что любишь? — Я как Александр Михайлович... — Тогда наслаждайся своими любимцами. — Вы курите? Там сигареты лежат, если что. Можете в окошко покурить... — Я не курю. — Вот и Владислав Игоревич не курит — он у нас спортсмен. Два стеклоочистителя почти бесшумно выполняли свою работу, а сладкоголосые мальчики из «БигТитЭс» громко стонали из динамиков клонированными голосами — то дуэтом, то квартетом, то тройничком. Похоже, мои шансы закончить, как Бон Скотт — захлебнувшись рвотными массами — увеличиваются. Хорошо, что я пересел с заднего сиденья — Скотт, говорят, там и отправился к праотцам. А Коля прям сразу расслабился и даже подпевать начал с третьеримским акцентом. Знал бы он, какую похабщину выдает в эфир — «Прижмись ко мне крепче. Да, да». Хотя, наверное, лучше ему и не знать. Ну, может, доедем нормально. Я достал из кармана одну из Владовых сережек и незаметно поднес ее к мочке правого уха — холодная и гладкая поверхность камня быстро нагрелся от тепла моего тела и перестала ощущаться вообще. Я вдруг подумал, что “Алек” — это сокращение от “Александр”. Значит, Александр Михайлович — тот самый Алек, а я... подставлял шею под губы графа Дракулы. И как я сразу не сопоставил его имя и прозвище... Что, Виктор Александрович, поплыли по холодку от карих глаз и сексуальной эспаньолки? С другой стороны, что это меняет? Тем более, что статус Алека из “постоянного мальчика” вроде как превратился в “экс-мальчика” и место было свободно. И, что характерно, никто Алека в наказание презервативами по лицу не стегает. Хотя черт его знает, что у Левицкого там было на самом деле с этим Лео — про меня с Петей тоже вон всяких небылиц напридумывали. Чуть не задушил его же презервативом. Как будто я этот презерватив с него же и снял уже использованным. Коля поднялся со мной на лифте до квартиры. — Вы... это самое... — он замялся, засунул одну руку в карман, а другой — почесал в затылке. My fucking God, начинается... — Не рассказывайте, пожалуйста, Владиславу Игоревичу, что я заблудился... Фууух... — Не буду. Если ты сделаешь кое-что для меня в ответ, — сказал я. — Что угодно! — Не рассказывай про меня Александру Михайловичу. Скажи, что тебя отправили за ним прямо из Затиберийского или где там у вас ваш автопарк... — В Затиберийском, недалеко от галереи. — Значит, оттуда. Договорились? — Без вопросов! Мы пожали друг другу руки, я вошёл в квартиру и закрыл дверь. Разувшись и повесив куртку на крючок, я снял пиджак, расстегнул запонки и положил их на столик возле зеркала. Опустив руку в карман брюк, я нащупал там две сережки и положил их рядом с запонками. А телефон я так и забыл включить. Я нажал на кнопку, но экран не отреагировал. Разрядился, что ли? Отыскав в ящике зарядку, я воткнул ее в розетку и подсоединил к телефону тонкий белый проводок — на экране появился значок пустой батарейки, которая начала заполняться белым. Как же хорошо было провести несколько часов без телефона. Или дело было не в отсутствии телефона, а в присутствии рядом обладателя мефистофелевской внешности? Вот вам и nib, Виктор Александрович… Я пошел в ванную, закатал рукава и вымыл руки. Забавно: если ворот рубашки застегнут, засос совсем не видно — можно и не замазывать... Я снял линзы, разделся, принял душ и накинул на голое тело халат. Когда телефон, наконец, включился, экран моментально засыпало уведомлениями от Сережи. “Куда ты пропал?” “Выходи на связь” “Я тебя потерял” “Ты сбежал от меня?” “Я волнуюсь, Витя”. Волнуется он! О чем ты волнуешься? Что я не пройду очередную проверку? Не буду тебе даже отвечать до утра, предатель. Я доверял тебе, а ты так наплевал мне в душу. В телеграме висело одно сообщение от никнейма из цифр с окончанием “337” — альбом с восемью фотографиями «Прозерпины», отправленный в 21:42. Вот так: здесь никаких проверок. Я скинул халат и залез с телефоном под одеяло. Главная страница Симплекса пестрела срочными новостями про теракт на Красной площади, который удалось предотвратить благодаря героическим усилиям столичных спецслужб. Что они имеют в виду под “героическими усилиями”? Что среди представителей спецслужб были жертвы? Я вспомнил, как Влад говорил по телефону, что не станет облачаться в броник, сердце у меня сжалось, я открыл телеграм и принялся дрожащими пальцами набирать сообщения.23:52
Я прочитал в новостях про Красную площадь.
23:52
Пожалуйста, ответь, как сможешь.
23:52
Я очень волнуюсь за тебя.
23:52
Боюсь потерять тебя, едва встретив.
Сообщения отправились в путь. Как некстати, что я атеист и со всеми богами на ножах, включая теперь и предателя Шиву... Как же я мог забыть? Он-то уж меня не отвергнет... И формально он не бог. Отдавая себе отчет в том, что это ничего не изменит, я сполз с кровати, опустился на колени, облокотился на кровать и сложил руки в молитвенном жесте прямо над светящимся экраном телефона. Молю тебя, Защитник Люцифер, пусть с ним всё будет в порядке. Пусть он останется жив и здоров, прошу тебя. Нет, я просто тебя умоляю! Под всеми моими сообщениями Владу разом появились парные зеленые галочки и практически сразу пришёл ответ: 23:58 Голосовое сообщение: «Я же тебе говорил, что ты так просто от меня не отделаешься. Ха-ха-ха!» Слава Люциферу!23:59
Ты не ранен?
23:59 Голосовое сообщение: «Я в полном порядке». Слава Люциферу! 23:59 Голосовое сообщение: «Только чертовски устал. Глаза закрываются».23:59
Я никогда в жизни еще ТАК не волновался, Влад.
23:59
Я молился за тебя. А я, между прочим, атеист.
23:59
Пообещай, что сделаешь для меня одну вещь.
23:59 Голосовое сообщение: «Дам всё, чего ты желаешь и о чем просишь».23:59
Надевай чертов броник в свои рейды, слышишь?
23:59 Голосовое сообщение: «Слушаюсь, командир».23:59
Отдыхайте, товарищ подполковник. Смайлик-полумесяц
00:00 Голосовое сообщение: «Чудо ты мое голубоглазое. Всё, отбой». Меня окатило мурашками, я снова забрался на кровать и накрылся одеялом. Благодарю тебя, Защитник Люцифер. И кто я после этого — cатанист? Виктор Говоров — гей-сатанист. Awesome! Теперь мой прах точно захоронят на самом отшибе кладбища. Но главное, что он жив и здоров, а мне после смерти уже будет всë равно, на отшибе мой прах или нет. Я повторил волну мурашек три раза, переслушав его последнее голосовое, щелкнул выключателем торшера и погрузился в сон. Смартфон, на котором был открыт наш с Владом чат, так и остался лежать у меня на груди экраном вниз. Всю ночь мне снилась цветущая сакура, с которой, точно гигантские розовые снежинки, падали лепестки.---
Конец второй части книги
