Vade retro

Пак

      Виктор Александрович       Когда я вышел следующим утром из гостиницы, на улице стоял туман, а городской пейзаж превратился в декорации к лемовскому «Солярису». Я завернул за угол и быстрым шагом пошел вдоль Охотного ряда, а затем — по Театральному мимо здания Большого Театра, очертания которого едва угадывались в густой сизой дымке. Перейдя дорогу возле «Детского мира», я на мгновенье остановился — в центре площади прямо напротив меня, довершая сходство антуража с поверхностью планеты, которой управлял мыслящий Океан, возвышалась массивная фигура в шинели, напоминающей рясу. В отличие от гигантского солярического ребёнка, намерения человека в рясе совершенно точно мирными не были — он только что разорвал в клочья даже безобидный туман. А ведь твое имя означает “счастливый”... Был ли ты счастлив, сын Эдмунда? Верил ли в то, что делал? Думал ли о тех, кого бросал в мясорубку репрессий? Или ты был железным изначально, а не стал таковым здесь, на Лубянской площади, которую и переименовали в твою честь? Из чего тебя сваяли, кстати? Okay, Google... Странно — нигде нет информации о материале, из которого сделан памятник... Зато везде написано про палача — даже на твоём постаменте.       Я прошёл дальше по улице Дзержинского и перешёл дорогу. Когда я приблизился к входу в здание СБ, туман начал рассеиваться, а первые лучи рассветного солнца окрасили терракотовые стены в кораллово-красный. Я взглянул на свой перстень. Надо же, я уже успел соскучиться по Владу — когда я уходил, он ещё спал.       Лишь поднимаясь по лестнице за турникетами на входе, я вдруг осознал, что напрочь забыл спросить у Влада, на каком этаже его кабинет. В холле возле лифта стояла одетая в военную форму женщина лет пятидесяти, выглядевшая как сотрудница, а не посетительница. Ну что, попросим у нее помощи.       — Excuse me, can you help me?        — Йес, ай эм.        Интересно, она вообще понимает, что я говорю, или просто делает вид?       — The thing is I've got an appointment with Mr. Yudashevitch. Where can I find him?       — Ю фром ю эс эй?       Надо же, опознала акцент.       — Yeah, right.        — Мистер Юдашевич нот хиер нау.       — What time does he come to his office?       — Эйт форти файф, эйт фифти.       Таки понимает.       — Where can I wait for him?       — Ин зе вейтинг рум некст ту хиз офис.        — Can you show me the way?       — Шуер. Фолоу ми.       Двери лифта открылись, я вошёл в кабину, моя провожатая шагнула вслед за мной, а затем протянула руку и нажала пальцем с аккуратным маникюром на кнопку последнего этажа. Двери лифта закрылись и кабина с грохотом и скрежетом двинулась вверх.       Моя спутница молчала, очевидно, боясь не разобрать мою речь из-за скрежещущих звуков, а, может, просто пыталась вспомнить подходящие фразы на английском. Я решил не смущать её и тоже хранил молчание. Тишина так и продолжалось до тех пор, пока мы не подошли к двери кабинета, возле которой висела табличка с надписью «Подполковник Владислав Игоревич Юдашевич, начальник отдела службы безопасности».       — Зис йор фёрст визит ту Сёрд Роум? — спросила моя спутница, отпирая дверь большим ключом.       — Yeah. Never been here before.        — Хау ду ю лайк ауа сити? — она убрала ключи в карман кителя и жестом предложила мне сесть на кожаный диван.       — It’s really beautiful. I enjoy staying here a lot, — я сел на мягкое сиденье и откинулся на спинку.       — Зис йеар ворм новембер. Энд тудэй ивен фогги. Бат нот олвейз лайк зис. Южуали ин новембер зе везер сноуи энд колд. Ор рейни вич ивен ворс.       — Lucky me, — отозвался я и взглянул на часы на стене, которые показывали двадцать минут девятого.       — Донт ворри. Мистер Юдашевич вери панкчуал. Невер лейт фор ворк, — отозвалась моя собеседница, усаживаясь за стол и открывая большой ежедневник в чёрной кожаной обложке.       А вчера-то он опоздал из-за наших утренних либершафтов на целых два часа. Так, про это лучше не вспоминать, не то... Поздно, друг мой.       — Can you tell me where the restroom is?— спросил я.       — Шуер. Тёрн райт энд гоу даун зе коридор, зе дор он зе лефт клоус ту зе виндоу.       — Thanks. I'll be right back.       Она показала пальцами знак “Ok” и проводила меня взглядом до двери. Надеюсь, она ничего не заметила, а если заметила, то не приняла на свой счет. Брр…       Отделанная белым кафелем уборная, которой явно требовался освежающий ремонт, напоминала то ли больничную палату, то ли морг. Под раковинами стояли два жестяных ведра, со стенок которых свисали измочаленные половые тряпки из мешковины, а деревянная ручка швабры устало прислонилась к белой боковине писсуара. Дверь одной из кабинок была открыта — в стене над унитазом зияла квадратная брешь, а в ней виднелись водопроводные трубы. Металлическая дверца в рамке стояла тут же, около стены из гипсокартона. Я представил, как Влад, сняв китель, деловито закатывает рукава своей рубашки, обнажая накачанные предплечья, резким движением гвоздодера взламывает дверцу, и уверенно просовывает руку к вентилю между труб… Вот тебе и еще один стояк, друг мой.        Выходя из уборной, я едва не столкнулся в коридоре с каким-то мужчиной не старше тридцати пяти, который выходил из кабинета напротив с большой картонной коробкой в руках.       — Sorry... — произнес я.       — Простите! I mean, I'm very sorry for the inconvenience, — отозвался мой визави.       — That's okay. Things happen.       — Are you okay?       — Yeah, don't bother.        — You're from Old England, right? — мы медленно пошли по коридору в сторону кабинета Влада.       — Yes, sir. And your English is really nice.       — Thank you. Where are you from in England? You've got no accent, which makes me feel confused... — Он перехватил коробку поудобнее, а я прочитал на крышке надпись черным маркером “Квадр-р 12SN”.       — I'm made up I made youse feel confused, — ответил я с улыбкой — брови моего визави поднялись, а в глазах появилась радость узнавания.       — Scouse! Liverpool?       — Dunkirk.       — The one in Cheshire?       — Not the French one, of course, — усмехнулся я.       — Too many pirates?       — Oh yeah.        — How can I help you?       — Thank you for your offer, but I'm already at my destination point, — ответил я, указывая на приоткрытую дверь кабинета Влада.       — He'll be here in five. I've just seen his car out of the window.       — Thank you.        — You too.        — Why?       — For language practice.       — Be my guest, dude.       — You bet I would, handsome scouser. What's your name?       — Vic.       — Fancy a drink, handsome Vic?       — I'm afraid I can't. I'm engaged.       — Here is my number. Let me know if your engagement doesn't work out.       Он неуклюже достал из кармана брюк визитку и протянул мне.              Я усмехнулся и скрестил руки на груди, а мой собеседник, придерживая одной рукой коробку, засунул свою визитку мне в карман пиджака и пошел по коридору в сторону лифта. И что это было — проверка с санкции Влада или самодеятельность?       Я перевел взгляд на приоткрытую дверь прямо передо мной: секретарь вышла из кабинета начальника в приемную с большим заставленным чашками подносом, оставив дверь кабинета приоткрытой, повернулась ко мне спиной и устремилась со своей ношей куда-то к окну. Я проскользнул через две двери прямо в кабинет, бесшумно прокрался к столу, что было несложно, благодаря ковру с толстым ворсом, и спрятался за массивной тумбой с выдвижными ящиками. Через пять секунд дверь закрылась, а замок заперли на три оборота.       Я пересел в кожаное кресло и достал из кармана визитку — «Подольский Леонид Сергеевич, командир отряда ЛЕГИОН». Значит, это был тот самый Лёня... А я почему-то думал, что он старше. Хотя, может, он просто молодо выглядит.       Я сунул визитку обратно в карман пиджака и почувствовал, как в другом кармане у меня завибрировал телефон. А вот и сообщение от Влада. 08:44 Ты где, kochanie?

08:44

У тебя в кабинете, милый.

      Через десять секунд после того, как под моим сообщением появились две зеленые галочки, в дверной замок уверенным движением вставили ключ, а я снова сполз на пол и сел там, прислонившись спиной к тумбе стола. Ключ повернулся в замке три раза, затем раздался звук открывающейся двери.       — Да, Анжела Валерьевна, я понял. Я уже связался с ним. Вы всё правильно сделали, — приглушенно проговорил из приемной бархатный баритон.       Дверь захлопнулась, ключ снова повернули, а буквально через мгновенье справа от стола появились элегантные остроносые ботинки. Я скрестил руки на груди и с улыбкой посмотрел на обладателя ботинок снизу вверх:       — Доброе утро, милый.       — И как же ты сюда забрался, диверсант? — вполголоса спросил Влад, тоже улыбаясь.       — Секрет фирмы.       — Я вижу, твоя фирма веников не вяжет.       — В отличие от охранников из той смены, которая сдавала свое дежурство в восемь.       — Что ты с ними сделал? — спросил Влад со смехом.       — Ничего. Они ушли всей сменой без пяти восемь и бросили свой пост на какого-то вахтера, который заснул через три минуты богатырским сном.       — Это был не вахтер, а тот самый завхоз, про которого я тебе рассказывал. У него похмелье после вчерашнего.       — В общем, пока твой похмельный завхоз спал, я благополучно перелез через турникет. Гардеробщица так увлечённо вела переписку в своём телефоне, что тоже ничего не заметила.       — Понятно, — отозвался Влад со вздохом. — Будем наказывать виноватых.       — Их уволить надо всех. Кроме гардеробщицы.       — Какой ты суровый... А как ты, кстати, пробрался в кабинет?       — Секретарь отвлеклась и оставила дверь приоткрытой.       — Ее тоже уволить? — усмехнулся Влад.       — Нет. Если бы эти балбесы задержали меня на входе, я бы не смог добраться сюда. А она — единственная, кто повел себя адекватно. Даже опознала, что я из ЮЭсЭй, — добавил я с улыбкой.       — И из какого же ты штата, прекрасный американец?       — Из Нью-Йорка. Там у них такой винегрет, на который можно списать любые особенности произношения.       — Я смотрю, ты и легенду продумал.       — Легенду-то продумал, а вот как отсюда выбраться, не шокировав твоего секретаря — нет.       — Анжелу Валерьевну невозможно шокировать — она старый солдат и многое повидала.       — И что же она повидала, милый? — с улыбкой спросил я.        — Посетителей, покидающих этот кабинет.        — Ты… занимался тут с ними сексом?        — В том числе, — усмехнулся Влад. — В то время, когда практически жил на работе.        — Нам... уже пора? — спросил я, поглаживая его по руке.       — А у тебя есть какие-то предложения?       — О да.       — Говори.       — Ты знаешь, что такое яойная манга? — я медленно поднялся с пола, встал у стола и провёл рукой по торцу массивной столешницы.       — Я знаю только обычную мангу.       — Яой — это жанр манги, который сосредоточен на... взаимоотношениях между мужчинами. Близких взаимоотношениях, — я снова погладил Влада по руке.       — Очень интересно. Продолжай, — он сел в кресло, закинул ногу на ногу и стал нетерпеливо подергивать носком своего чёрного ботинка.       — Есть такая манга, которая называется «Тропическая жара в офисном здании».       — Какое витиеватое название... — Улыбнулся Влад и щелкнул пальцами.       — Ну, содержание там не такое витиеватое.       — И про что же там в этой «Жаре»?       — Юноша приходит устраиваться на работу личным ассистентом к одному из старших менеджеров. Он... должен пройти собеседование.       — Я не помню, я запер дверь на ключ?       — Да, милый, но всего на один оборот.       — Так что там насчёт собеседования, юноша?       — Вы... дадите мне тестовое задание, господин старший менеджер?       — Как вы проницательны.       — Что я должен делать?       — Для начала скажите мне...       — Вы можете обращаться ко мне на “ты”, господин старший менеджер.       — Скажи мне… сможешь ли ты соблюдать во время задания тишину?       — Да. Но только если у меня будет занят рот.       — Это легко организовать, — усмехнулся старший менеджер.       — Но, должен признаться, иногда сохранять полное молчание у меня не получается даже в таком положении…       — Тогда мы сейчас на всякий случай включим музыку.       Влад взял со стола пульт управления, нажал на несколько кнопок и из колонок с надписью “Matsushita”, которые стояли на стеллаже с книгами, раздалось знакомое вступление к не менее знакомой песне «Kiss».       — Садись ко мне на колени, я хочу понять, подходит ли твой вес для ассистентской работы, — с улыбкой сказал он, возвращая пульт на место и расстегивая пуговицы на кителе.       Я осторожно присел к нему на колени, но добротное офисное кресло даже не скрипнуло.       Tonight I wanna give it all to you       In the darkness       There's so much I wanna do       Руки Влада обхватили меня за талию и плотнее прижали к его расстегнутому кителю.       — Тебе идёт форма. В смысле, вам... — Сказал я, ощущая, как голова у меня идет кругом.       — А тебе очень к лицу этот серый костюм, прекрасный соискатель. Какой у тебя размер одежды — 48-й?       — Да.       — А ноги́?       — 41-й.       — Идеальные параметры для личного ассистента.       — А что там насчёт веса?       — Вес также вписывается в стандарты для этой должности, — ответил Влад, покачивая меня на коленях, а затем стал касаться губами моей шеи.       — Милый, только постарайся не оставить... следов. А то мне будет стыдно перед твоей Анжелой Валерьевной.       — За что?       — За то, что я тебя тут соблазняю на рабочем месте.       — Но мы же помолвлены. Это нормально, — ответил Влад, а потом взглянул мне за плечо и нахмурился, — Подожди секунду, kochanie.       Он плотнее прижал меня к себе и через секунду музыка смолкла, а к уху Влада прижалась трубка радиотелефона, на которой до этого мигал световой индикатор.       — Да!... Конечно, я. Кто тебе ещё может ответить — ты звонишь в мой личный кабинет по прямому номеру! Что? Опять двадцать пять... Лёня, знаешь сколько сейчас времени?... Вот именно, что без пяти. Рабочий день начинается в девять. Вот в девять и звони. Если смогу, отвечу и проконсультирую тебя. Хотя я тебе и так уже десять раз разъяснял про этот квадрокоптер. Всё, отбой.       Влад резким движением нажал на кнопку и почти швырнул телефон на стол.              — Как дети малые, честное слово... — С досадой произнёс он, а я ощутил, как приятный объем под тканью его брюк утратил свою упругость.       — Может, тогда перенесём собеседование на вечер? Я вижу, что выбрал не самый подходящий момент, — сказал я, а Влад вздохнул и снова нахмурился. — Ты... разочарован моим предложением о переносе?       — Нет, kochanie. Я разочарован тем, что мои подчинённые теперь влияют и на мою сексуальную жизнь.       — Милый... ты говорил, что я... могу вносить предложения. Ты позволишь мне озвучить одно из них?       — Говори, — он откинулся на спинку стула, а я встал с его коленей и снова прислонился к массивной столешнице.       — Мне кажется, было бы хорошо, с одной стороны, установить более жёсткие рамки в общении с ними, а с другой — дать им больше полномочий и ответственности.       — Звучит разумно. Что конкретно ты предлагаешь? — Влад тоже поднялся, подошёл к окну и встал вполоборота ко мне.       — Во-первых, не отвечать на звонки, которые поступают на этот телефон, — я указал на трубку на столе. — До начала рабочего дня.       — Хорошо. Что во-вторых? — он точным движением поправил золотую кисть на конце шнура, которым была подхвачена портьера из бордового бархата.       — Никого не консультировать по десять раз. Ты отдаешь распоряжение и делаешь это один раз, — я застегнул верхнюю пуговицу на своём пиджаке, — Дальше задание становится зоной ответственности твоего исполнителя. За это он и получает зарплату.       — Хорошо.       — Я предлагаю сразу потренироваться. Если ты не возражаешь, конечно.       — Не возражаю.       — Но мне нужно чуть больше информации, — я хлопнул обеими руками по карманам пиджака, ощутив одновременно твёрдость смартфона в одном из них и плотный прямоугольник Лёниной визитки — в другом.       — Спрашивай, — отозвался Влад, глядя в окно.       — По какому вопросу сейчас звонил Лёня? Или это гостайна?       — Да какая гостайна, — вздохнул Влад, возвращаясь к столу. — Ему было поручено собрать кое-какую информацию с помощью квадрокоптера. На прошлой неделе я настроил этот квадрокоптер сам и велел ему запомнить все параметры, которые я выставил. Ну, а он, видимо, этого не сделал. Параметры сбились и теперь он не знает, как их настроить.       Словно в ответ на слова Влада, его мобильный, который лежал на столе, настойчиво завибрировал, а на экране высветилось “Лëня”.       — Теперь он звонит на мой личный...       Влад уже хотел ответить на звонок, но я взял его за руку:       — Влад, что произойдет, если он провалит это задание? Последствия будут катастрофическими?       — Нет, но придется всë начинать заново.       — Тогда пусть он его провалит.       — Зачем?       — Пусть поймет, что он тоже несет ответственность, а ты не будешь вечно его подстраховывать.       Кто бы мог подумать, что я буду озвучивать кому-то наставления Анны Мечиславовны?        Влад потрогал эспаньолку, а другой рукой взял со стола телефон, который снова начал разрываться от истошных вибраций.       — Не бери трубку, милый. Не отвечай на этот звонок.       — Но я буду думать, как он там...       — Давай я тебя отвлеку. Я знаю отличный способ... — Я бесцеремонно расстегнул ширинку на его брюках и залез в неё пальцами, ощущая, как объем у него пониже пояса реагирует на мои касания. — Садись в своё кресло и включи музыку.       Он положил телефон обратно на стол, взял в руки пульт, сел в кресло и нажал на кнопку, а я снял пиджак, положил его на стол, «случайно» накрыв им и вибрировавший смартфон, и радио-трубку, коснулся коленями мягкого ковра между коленей Влада и расстегнул ремень на его брюках.       Осознание, что Влад мне подчинился, будоражило меня едва ли не сильнее, чем приятное взаимодействие с его упругим объемом и связанное с ним ощущение, что я сам — подчиняюсь ему.       I was made for lovin' you baby       You were made for lovin' me        And I can't get enough of you baby        Can you get enough of me.       Поначалу Влад поглядывал на стол, но через полминуты прикрыл глаза и запустил пальцы мне в волосы, а я понял, что точка невозврата пройдена и отвлекаться на балбеса Лёню он больше не будет. Доведя дело почти до конца, я дал возбуждению немного снизиться, и снова принялся совершать движения одновременно рукой и ртом. Господин старший менеджер пришёл к финалу вместе с последними аккордами песни «Kiss», усладив мой слух своим бархатным “Даа”.       Вот так, друг мой, похоже, твое собеседование на должность ассистента тоже пройдено.       Чтобы вынудить Лëню проявить самостоятельность, я предложил Владу продолжить работу до конца текущего дня из апартов в «All Seasons» и не отвечать на Лëнины звонки минимум до обеда. Влад согласился, мы вышли из его кабинета в приемную, где он дал указания Анжеле Валерьевне, которая сохраняла совершенно невозмутимый вид, и спустились в вестибюль.       Влад забрал в гардеробе нашу верхнюю одежду, надел пальто и подал мне мою куртку, а я решил сразу избавиться от Лëниной визитки.       — Сейчас, милый, я только выброшу из кармана бумажку... — я направился к урне.       — Это же визитка. Чья она? — удивленно спросил мой спутник, а я показал ему голубой прямоугольник с золотым тиснением. — Откуда она у тебя?       — Я встретил его в коридоре. Он приглашал меня выпить, а когда я отказался и сказал, что помолвлен, сунул свою карточку мне в карман.       — Что он сказал тебе?       — Просил позвонить ему, если моя помолвка разладится, — я разорвал визитку надвое и уже хотел выбросить в урну, но Влад забрал у меня две голубые половинки — его пальцы были непривычно холодными.       — Подожди, kochanie. Я должен кое-что прояснить.       Он положил мою куртку на банкетку у зеркала, достал телефон, несколько раз потрогал его и поднес к уху; руку, в которой он держал обрывки визитки, он с силой сжал в кулак, так что костяшки его пальцев побелели.       — Спускайся в вестибюль, черт тебя побери. Немедленно, — проговорил Влад в трубку — в бархатном голосе послышались металлические ноты и мне стало не по себе.       — Не бойся, kochanie, — обратился он ко мне, убирая телефон в карман, — Я сейчас проведу с Лёней воспитательную беседу, чтобы он больше не совал свои визитки в чужие карманы.       — Милый, мне неловко — он решит, что я тебе специально нажаловался на него...       — Я ему решу сейчас... — Влад не успел закончить фразу, потому что на лестнице напротив нас появилась фигура Лёни. Пальто Влада взмыло в воздух, точно плащ, и легло на банкетку, накрыв собой мою куртку, а его хозяин решительным шагом направился в сторону турникетов. My fucking God, он его бить собрался, что ли?       Я схватил в охапку нашу верхнюю одежду и пошел за Владом. Леня остановился перед самыми турникетами. Гардеробщица и вахтер скрылись за дверью какой-то подсобки, за ними последовали двое охранников, а двое оставшихся вышли на улицу и, судя по всему, заперли стеклянную дверь снаружи. Значит, подобный эксцесс происходит не в первый раз.       — Выходи сюда, — прошипел Влад, обращаясь к Лёне.       — Я не выйду, Владислав Игоревич...       — Выходи, я сказал. Иначе я подойду к тебе сам и там же на лестнице тебя и уложу лицом в пол.       — Владислав Игоревич, а что я такого сделал?       — Выходи, я тебе напомню.       — Да не пойду я. Тут еще и этот англичанин. Неудобно... Sorry, Vic. This guy is a bit out of his mind.       Влад повернулся и вопросительно посмотрел на меня. Я взглянул в его глаза и сказал вполголоса:       — Он говорит: «Извини, Вик. Этот парень немного не в себе»... Прости, милый, — смущённо добавил я.       — Тебе не за что просить прощения, kochanie. Извиняться будет он, — Влад указал на Лёню и в следующее мгновенье схватил его за воротник пиджака и выволок в вестибюль, протащив поверх турникета, а затем точным движением заломил ему руку и уложил лицом в пол, — Теперь встаем на колени и припоминаем, что натворили, — когда Леня неуклюже поднялся на колени, Влад кинул перед ним на пол обрывки его визитки, — Это тебе для освежения памяти.       Лёнино лицо, на удивление, выражало удовлетворение; его взгляд сначала остановился на смятых голубых комочках на полу, а потом поднялся на меня.       — Так ты и есть тот самый Витя, что ли?       — Не Витя, а Виктор Александрович, — одернул его Влад.       — Хорошо, Владислав Игоревич. Виктор Александрович...       — Зачем ты звал его пить? — Влад скрестил руки на груди и стал мерить шагами вестибюль от банкетки до гардероба и обратно.        — Выпить с ним хотел.       — Он же сказал тебе, что помолвлен.       — Ну, мало ли.       — Что мало ли?       — Мало ли, с кем он там помолвлен...       — Со мной он помолвлен, олух!       — Как это?       — Вот так это. Я сделал ему предложение, он его принял.       — То есть вы... на нем жениться будете?       — Не на нем, а с ним — он ведь не девушка.       — Как же так? — с досадой пробормотал Лёня.       — Что тебя удивляет? Что кто-то согласился вступить со мной в брак? — с усмешкой спросил Влад, одернул китель, заложил руки за спину и продолжил шагать.        — Нет. Что вы... вот так сразу. Вы ведь его едва знаете. Ребята говорили, что вы только на той неделе с ним познакомились.       — Тебе-то что, Лёня? Это мы с Виктором Александровичем женимся, а не ты.       — Но меня-то вы уже десять лет знаете... Как на должность заступили...       Вот это поворот! Значит, удовлетворение на его лице мне не померещилось.       — Лёня, ты в своем уме? Перепил, что ли, вчера?       — Нет. Я вообще как стеклышко, аж с прошлой недели.       Он еще и алкоголик...       — В общем, так: давай извиняйся за свое хамство и закроем тему, — Влад остановился напротив Лёни и указал рукой на меня.        — Виктор… — Начал Лёня и запнулся.       — Александрович, — подсказал ему Влад.       — Виктор Александрович, вы... извините меня. Я хамить не хотел. Выпить хотел в приятной компании.       — Витенька, ты его прощаешь?       — Да, милый, — выпалил я, желая, чтобы вся эта сюрреалистическая сцена поскорее закончилась.       — Зачем была нужна эта экзекуция, милый? — спросил я, когда мы с Владом направились к выходу. — Он ведь в сущности ничем мне не навредил. Он предложил — я отказался.       — Ещё не хватало, чтобы он тебе навредил, — раздражённо отозвался Влад.       — А у тебя... с ним что-то было?       — Как ты догадался?       — Мне показалось, что он тебя провоцировал и нарочно не выходил из-за турникетов. Как будто хотел, чтобы ты вытащил его оттуда.       — Мой проницательный мальчик, — Влад приобнял меня за плечи, а затем открыл для меня дверь. — Мы с ним знакомы очень давно. Наши родители дружат и когда мы оба осознали свою ориентацию, все надеялись, что мы будем вместе.       — И что вам помешало?       — Сексуальная несовместимость.       — Он... тоже оказался верхним?       — Нет, — усмехнулся Влад. — Но ему надо жестко, а я так не могу. На ковре могу, а в постели — нет.       — Тогда понятно, зачем он тебя провоцировал — хотел получить свою порцию жесткости хотя бы на ковре... Но ты же вроде говорил, что секс для тебя не так важен, как общность взглядов, — добавил я.       — Десять лет назад дела обстояли иначе. Да и сейчас мне гораздо приятнее заниматься сексом дома, а не со случайными... партнёрами.       — Пройдёмся до гостиницы пешком? — предложил я, а Влад кивнул в ответ.       Возле входа в здание стояли четверо телохранителей в чёрных плащах. Двое отделились от стены — один пошел впереди чуть правее от нас, а второй — прямо перед нами, на расстоянии примерно десяти шагов, по совершенно безлюдной улице. Двое других, видимо, пошли вслед за нами, но оборачиваться, чтобы проверить, показалось мне невежливым. Мы перешли дорогу по пешеходному переходу, хотя машин на проезжей части не было, и поравнялись со статуей Дзержинского.       — Милый, а почему его не убрали с площади? Ведь после распада Союза люди были очень враждебно настроены к этому памятнику. Все эти надписи на постаменте...       — Его не убрали, чтобы те, кто работают в этом здании, не забывали, как легко можно превратиться из служителя закона в палача.       — Думаешь, кого-то это остановит? История учит только тому, что люди ничему у неё не учатся.       — Гегель не верил в людей.       — А ты — веришь?       — Верю. А ты — нет?       — Я тоже верю. Но считаю, что каждый должен быть на своём месте.       — По-твоему, я на своём месте?       — Уверен, что да.       — Но я же не умею устанавливать границы с подчинёнными... Сначала нянчусь с ними, а потом, когда они перестают слушаться, наказываю.       — Ты ведешь себя как родитель. Я думаю, это хорошая тактика для начальника. Только иногда ты слишком их балуешь, милый.       — Теперь я буду баловать тебя. Тебя баловали в детстве?       — Нет. Мама придерживалась строгого стиля воспитания, иногда даже слишком...       — Значит, будет тебе компенсация за детство, kochanie, — он снова приобнял меня за плечи и прижал к себе, — Ну что, пойдем в ресторан на ланч?        Яна Петровна у родных (гробов)       Когда мы заехали на территорию кладбища, туман почти рассеялся.       — Ян, ты не отказывайся сразу — подумай сначала, — сказала Лера, а потом взглянула налево. — Какой участок?       — 10Г. Вон там, на углу. Но машину лучше оставить тут, а то там узко.       — А всё, что произошло тогда у меня в квартире... было слишком...          Бесцеремонно, неуважительно?       — Поспешно, — добавила она, выкручивая руль. — Ты расслабиться не успела, вот Защитница твоя и осталась начеку.       — А почему тогда тот Висельник, наоборот, провоцировал меня на проявление агрессии?       — Он традиционалист. Они работают иначе. Провоцируют Защитника, а потом берут его под контроль, — Лера заглушила двигатель и дёрнула ручник. — Но элемент расслабления присутствует и у них — вы же курили мариванну перед началом сеанса.       Ну, а с Серёжей вообще всё было иначе. И, наверное, Лере об этом знать незачем.       — А как работают нетрадиционалисты? — спросила я вслух, вылезая из машины.       — Без провокаций и без боли. Соответственно, сопротивление либо не возникает вообще, либо сводится к минимуму. Но и задача мастера усложняется.       — Почему? — я взяла с заднего сиденья свой рюкзак, а Лера закрыла дверь, достала из багажника щетку, хлопнула дверцей и поставила машину на сигнализацию.       — Сложнее понять, где у человека рана. Если Защитник не задействован, никакой информации от него не поступает — приходится больше полагаться на интуицию.       — Ты работаешь в этом подходе?       — Я стараюсь комбинировать.       — Это разумно. А долго учиться на мастера НТП? — спросила я, поднимаясь по вырезанным прямо в земле ступенькам.       — Здесь всё индивидуально. В среднем, года два-три. Мой брат освоил за год — но это, скорее, исключение, чем правило. У него хорошие природные данные.       — Он тоже практикует?       — Нет, он не принимает людей на постоянной основе — периодически пользуется техниками, когда возникает необходимость.       Мы подошли к знакомой могиле, я перешагнула через оградку, достала из рюкзака рулетку и принялась снимать мерки с лавочки.       — Ты и внутренний периметр оградки измерь — вдруг захочешь другую лавку поставить, — сказала Лера, смахивая щеткой пыль и листья с верхней части памятника.      — Что, Орлова Нина Ивановна тридцать первого года рождения, какую тебе лавку сделать — как была или побольше?       — Ей-то лавка зачем? Это для нас.       — Ну, могила-то её.       — Могила — да, но решаем — мы. Так же, как с эпитафией этой...       — «Она прожила долгую и интересную жизнь и теперь покоится», — прочитала на памятнике Лера. — Лаконично.       — Там ещё есть два слова, которые оказались под землёй — она должна была покоиться с миром, — я, цокая рулеткой, изобразила пальцами обеих рук кавычки. — Но гравер не учёл усадку.        — Гравер не виноват — это памятник неправильно установили, — сказала Лера, осматривая надгробие. — Давай наймем людей — пусть переделают и лавку заодно поставят.       — Они за это много запросят. Жалко такие деньги отдавать.       — Я оплачу работы.       — Нет. Я буду чувствовать себя обязанной тебе.       — Давай я попрошу знакомых ребят помочь — они сделают бесплатно. Правда, потом… начнутся ухаживания, — Она вздохнула и цокнула языком. — Ей-богу, легче нанять чужих.       — Но я буду у тебя в долгу.       — Ян, давай так: ты оплачиваешь лавку, а я — установку — лавки и памятника. Идет?       — Ну, давай. Спасибо!       — Заодно можно нанести на памятник имя твоего биологического отца. Он ведь здесь же покоится? — она указала на могилу ба, а тень от ее руки попала на памятник.        — Нет, он в колумбарии.       — В ссылке, что ли? — с усмешкой спросила Лера.       — Типа того.       — Зайдем к нему?       — Давай.       Я закончила обмеры, мы вышли обратно на асфальтированную дорожку и направились в сторону ворот, где располагался колумбарий. Солнце припекало почти по-летнему и я расстегнула молнию на косухе.        — В этом году на удивление теплый ноябрь, — сказала я.       — И правда, — отозвалась Лера, сняла свою кожанку и закинула её себе на плечо, оставшись в болотного цвета футболке-поло, которая была заправлена в джинсы.       Краем глаза я отметила отсутствие под футболкой бюстгалтера, а Лера поймала мой взгляд, усмехнулась и взяла меня за руку своей тёплой рукой. В её прикосновении мне почудилось что-то знакомое, но я не успела разобрать, что именно, так как мы уже подошли к белой стене плача.       Примерно на высоте груди в углублении, напоминающем устье русской печки, которое, по словам покойной ба, в народе называют “хайло”, висела потемневшая каменная табличка с надписью «Беркутов Павел Андреевич, 1929–1995».               — Редко бываете тут? — Лера смахнула с хайла щёткой толстый слой прелой листвы с застрявшими в нем прутьями берез.       — В последний раз к нему приходила моя бабушка восемь лет назад. Мама запрещает его навещать. И фотографию вешать... Говорит, он заслужил забвение.        — Так уже скоро четверть века — срок давности по его преступлению прошёл.       — По-твоему, время оправдывает любые прегрешения?       — Не знаю. Но ведь зачем-то ввели этот срок давности. Ты... его ненавидишь? — спросила она, указывая на табличку.       — Нет. Я вообще не в курсе, что именно у них там произошло. Он вроде напился... Он и умер из-за отравления палёной водкой, ещё до моего рождения. Я даже не знаю, как он выглядел — мамочки мои все его фотографии выбросили.       — Хочешь, поищу его фото? У меня есть знакомые в архиве.       — Было бы любопытно взглянуть. Мои говорили, что мы с ним похожи как две капли воды.       — А твоя бабка отказалась от его фамилии и вернула себе девичью в рамках той же операции «Заслуженное забвение»? — с усмешкой спросила Лера, фотографируя на смартфон табличку Павла Андреевича.       — Она ее вообще не меняла.       — И что, он не настаивал, чтобы она стала Беркутовой? — Лера снова указала большим пальцем на табличку.       — Настаивал. Но она так гордилась девичьей фамилией, что отказалась наотрез — сказала, что отец ей роднее, чем муж.       — И как отреагировал муж?       — Лиля говорит, мой дед был у бабки под каблуком, поэтому решала она. Ну, не дед, а отец. Биологический…       Солнце просвечивало через ветви не до конца облетевших берез и ложилось на землю у нас под ногами и на траурные каменные таблички перед глазами многочисленными светлыми пятнами.       — Тени прямо как на картинах одного польского художника... Брат издевается надо мной, что я никак не могу запомнить его фамилию… — Она разблокировала экран и несколько раз коснулась его. — Семирадский!       — Это, по-моему, кто-то из представителей академической живописи. Я их не люблю.       — А кого любишь?       — Экспрессионистов. Больше всего — Мунка.       — Я знаю только его картину «Крик». Есть в ней что-то… болезненное, даже патологическое.       — Побольше бы таких патологий! От его картины невозможно отвести взгляд.       — А тебе... никаких генетических патологий не перепало из-за близкородственной связи? — Лера еще раз провела щеткой по устью погребальной печки.       — Перепал синдром Жанны д'Арк.       — Болезнь Морриса?       — Ага. С осложнением в виде бесплодия.       — А месячных тоже нет?        — Неа.        — Везучая. Я из-за этих радостей каждый раз трое суток лежу пластом — никакое обезболивающее не берёт, а гормональные мне нельзя.       — Сочувствую. У меня мама тоже страдает от болезненных месячных.       — Биологическая мама?       — Ага. Вторая в менопаузе — у неё этих радостей уже нет.       — Отмучилась, — с завистью отозвалась Лера. — А чем спасается твоя биологическая маман?       — Ничем — её тоже обезболивающие не берут. Одно время у неё был бойфренд, который массажем ей снимал боль, но она с ним рассталась и теперь снова мучится. А ты чем спасаешься?       — Меня брат подлечивает НТП, а то бы загнулась уже. В общем, повезло тебе, Орлеанская Девственница.       — Ну, технически девственницей я никогда не была. В этом смысле всё тоже прошло бескровно и совершенно безболезненно, — я вздохнула, вспоминая карие глаза и сексуальную эспаньолку.       — Везучая! А чего вздыхаешь тогда? Или это Роме твоему сбежавшему адресовано?       — Он, судя по всему, был гей, — я махнула рукой. — У него ни разу так и не встал на меня.       — А вздыхаешь по тому, у кого встал? — с усмешкой спросила Лера, отряхивая щетку.       И как она догадалась? Ну да ладно — отпираться глупо.       — Ага.       — И что с ним не так?       — Занятой человек.       — Семья?       — Служба.       — Военный, что ли?       — Ага... Надо же, ещё один Говоров отправился на тот свет в прошлом году. Раньше тут были только вот эти двое, которые скончались в один день тридцать лет назад, — я указала на табличку выше, перед которой стояли в каменных подставках две лампадки из красного стекла. — Видимо, это их сын, раз там сверху Сергей Иванович, а тут — Александр Сергеевич... Сорок семь лет — молодой ещё совсем. И такой приятной наружности.       И чем-то напоминает Влада — тоже рыжий. Ох...       — Чем-то напоминает моего брата, — отозвалась Лера, достала телефон и потыкала в экран. — Двое старших Говоровых погибли в автокатастрофе. А приятной наружности Александр Сергеевич скончался от инфаркта, который случился на почве... алкогольной интоксикации... Надо же!       — Тебя удивляет, что он тоже умер от пьянства, как мой биологический отец?       — Нет, я, оказывается, знакома с его сыном. Правильно говорят: Третий Рим — большая деревня.       — И кто его сын?       — Жених моего младшего брата.       — Твой брат — гей?       — Нет, он гетерас, — саркастически ответила Лера. — Конечно, гей.       — В природе вообще существуют гетеро-мужики?       — Существуют, — ответила Лера со вздохом, смахивая в сторону какое-то уведомление на экране телефона. — Поехали где-нибудь пообедаем, а?       — Лер, только давай сразу с форматом определимся. Чтобы не было ложных ожиданий.       — Дружеский бранч. Устроит?       Я кивнула в ответ и мы пошли назад к машине.       Сергей Матвеевич       — Зачем тебе столько одежды, Сережа? — спросил Артем, заглядывая в мой шкаф, пока я убирал туда брюки. — Ты, наверное, можешь в течение целого месяца надевать каждый день новый костюм.       — Гардероб — важная часть имиджа. Встречают по-прежнему по одежке.       — Никогда бы не подумал, что ты любишь пускать пыль в глаза.       — Моя одежда отражает мой характер. Ложного впечатления она не производит. А вот тебе не мешало бы расширить гардероб.       — Мне это не нужно. Моя одежда и так отражает мой характер.       — Ага, ты пятый день подряд в одних и тех же джинсах и толстовке. Давай завтра вечером сходим купим тебе костюм.       — Я не ношу костюмы.       — Тогда свитер. Или еще одну толстовку получше качеством. Хотя костюм нужен любому мужчине.       — Меня устраивает моя одежда.       — А меня — нет.       — А причем же тут ты?       — Меня могут неверно понять, когда мы будем выходить куда-то вместе.       Он недоуменно поднял брови.       — Решат, что я на тебе экономлю, — объяснил я.       — А ты... берешь меня на содержание, что ли?       — Но ты ведь и так живешь у меня.       — Да... Но я не планировал становиться твоей конкубиной.       — А что же ты планировал?       — Погостить у тебя, пока ты меня лечишь. Ну, и...       — Еще одна пчелка божья, которой захотелось блядства.       — Это не блядство, а расстройство привязанности, о котором я тебя сразу предупредил.       Я вздохнул, надел домашние штаны и отправился на кухню.       — Ты ужинал? — крикнул я Артему с кухни.       — Полчаса назад, — отозвался он из гостиной.       На кухне я обнаружил жалкие остатки голубцов и один куриный окорочок, который сиротливо притулился в углу противня в духовке. Кастрюля, где я надеялся найти вожделенный мною борщ, оказалась пуста. В соседней кастрюле из-под картошки пюре было ровно две ложки пюре, а на сковородке с котлетами — полторы котлеты. Полной осталась лишь кастрюля на подоконнике — там под крышкой притаились тёплые пирожки с мясом — до них волчий аппетит Артема не добрался. Я поставил чайник, достал две тарелки — на одну положил четыре румяных пирожка, а на другую — остатки пюре, голубцов и тот самый окорочок и сел ужинать.       Из гостиной донёсся громкий смех, который очень напоминал ржание коня. Я вспомнил, как напротив меня за столом сидел интеллигентный светловолосый красавец и ел так, словно дирижировал оркестром — и никакого ржания. Да ещё и дожидался меня с работы, чтобы поужинать вместе. Лео, кстати, тоже всегда ужинал вместе со мной. И тоже никогда не ржал. И одевался… Что, Левицкий, заностальгировал?       Я прикончил последний пирожок, поставил тарелки на дно мойки и залил водой сначала их, а потом — освободившиеся кастрюли и сковородку. Теперь придётся ещё и готовить до следующего прихода Любы. Или, может, вызвать её завтра сверхурочно? А за продуктами отправлю гостящего у меня чёрного коня, чтоб ему не так весело ржалось.       Я засы́пал в заварник чай с чабрецом, залил его горячей водой, и оставил настаиваться. Пойду-ка пока принесу рукопись Возрожденцева.       В кабинете горела одна из настольных ламп, освещая царивший вокруг беспорядок — кто-то сдвинул с места все вещи на столе, включая ноутбук, крышка которого была открыта, а клавиатура — щедро посыпана хлебными крошками. Рядом стояли две тарелки: одна — с вилкой, другая — с ложкой. Чашек на столе не было, но коричневые круги на поверхности столешницы и на верхней странице пачки листов с рукописью недвусмысленно указывали, что тут таки пили чай. Довершал натюрморт выпуск «Третьеримской правды», на передовице которого красовался заголовок «Сливовая благотворительность: Отнять у богатых и отдать бедным». Что ещё за благотворительность?       «Девочки-сироты из Детского дома #47 оказались втянуты в мужские политические игры. По сведениям компетентных источников, в приют с Плодово-овощной базы №5, подвергшейся 21 ноября этого года рейдерскому захвату, были доставлены полторы тонны слив сорта “венгерка”. По информации анонимного источника, близкого к нынешнему Градоначальнику, вместе с “венгеркой” в приют поступила картина Адольфа Бугро «Песня весны», которая двадцать лет назад была украдена из частного собрания картин, принадлежавшего нашему тогдашнему принцепсу incognito, а в октябре этого года внезапно всплыла на аукционе в Кракове, где была продана по баснословной...»       А Фина сказала, что им привезли только сливы — и не полторы тонны, а десять ведер. Газетчики совсем перестали заниматься фактчекингом и в погоне за сенсациями раздувают из мухи слона...       Я отложил газету и снова взглянул на заляпанную и присыпанную крошками столешницу. Такими темпами мухи размером со слона скоро заведутся и у меня в кабинете.       — Артём! — крикнул я, — Подойди в кабинет.       Когда черногривый конь появился в дверях, я молча указал на стол.       — Это я тут обедал и фильм смотрел, — невозмутимо ответил он.       — А поаккуратнее обедать нельзя? Или хотя бы убрать за собой, если насвинячил.       — Так у тебя же уборщица...       — И что?       — Не ты убираешь, не тебе и злиться.       — Злиться мне или нет — я решу сам. А ты, давай-ка, убери за собой.       — Я не уборщица.       — Ты будешь убирать только за собой.       — Но за тобой-то она убирает.       — Я ей за это деньги плачу.       — Понятно: кто платит, тот и заказывает музыку. Чёртовы капиталисты...       — А кто не платит — музицирует сам. Марш за тряпкой на кухню и чтоб через пять минут тут всё было чисто. Крошки с ноутбука можно собрать мини-пылесосом — он на подоконнике, — сказал я, забрал рукопись, достал из ящика очки для чтения и отправился в спальню.       В комнате было прохладно и чисто: Люба протерла всюду пыль, вымыла пол, пропылесосила ковёр и оставила приоткрытым окно.       Полированная поверхность фигуры Аполлона блестела в свете торшера. Что если Вася прав и я совершил ошибку? Может, действительно надо было начать всё с Витей с чистого листа? Что если и Василевс прав, и Лео отправился блядствовать не на зло мне, а таки из желания заполучить ремешок от Гуччи? Может, надо было купить ему этот ремешок — ведь деньги-то не проблема...       Но какой же теплый выдался ноябрь — даже окно закрывать не хочется...  Ладно, что там дальше Павел Платонович в своей Казани? Я уселся в кресло, подложив под спину подушку, надел очки и открыл рукопись на странице с жёлтым стикером.       «Эксперименты над приматами вошли в завершающую стадию и давали такие же стойкие и повторяющиеся результаты, как и опыты с мышами. Казань превратилась в настоящую Мекку для представительниц науки из других стран. Риту прозвали Казанской Девой и приглашали продолжить работу в лучших лабораториях Европы, но она была убеждена, что сможет добыть разрешение на использование человеческих яйцеклеток на родине и страстно желала, чтобы первый человеческий эмбрион был получен именно в Казани, в её родной лаборатории. Я пытался убедить её, что это ошибка, что научные достижения не должны становиться предметом национальной гордости и ей нужно принять предложение её европейских коллег и переместиться к ним, мы спорили с ней до хрипоты, но она все равно настаивала на своём.       Силы зла в конкурирующих с «Вестой» за гранты от государства лабораториях, разумеется, не дремали и развернули в СМИ кампанию по очернению Ритиной репутации. Сначала её пытались обвинить в подтасовке результатов экспериментов, потом — в нецелевой растрате госсредств, выделенных на исследования. Она стойко выдержала удары и смогла доказать свою невиновность. Надо признать, что в этом я немного помог ей, сведя её со своим юристом и оплатив его услуги. Последнее обстоятельство мне пришлось от неё скрыть, уговорив специалиста солгать ей, что он помогает ей pro bono. Я прекрасно понимал, что для себя лично, а не на исследования, денег от меня она не примет никогда. Тогда же у меня случился первый инфаркт и я три недели был вынужден проваляться в местном госпитале.       Третий раунд кампании по дискредитации был ещё более мерзким, чем предыдущие. В один “прекрасный” день я взял в руки местную газету и увидел в ней статью под заголовком «Дева-гетера: Как Маргарита Ивлева увела полковника Возрожденцева у жены». Статья сопровождалась реальной фотографией, на которой я стоял рядом с Ритой в тот самый день, когда впервые приехал в НИИ на экскурсию. Ретушер хорошо потрудился и отфотошопил мою руку так, словно она лежала у Риты на бедре. Пробежав глазами статью, я понял, что автор пытался спровоцировать не только Полину, но и просто замужних женщин, которых обманывали мужья, и инициировать что-то вроде травли. Риту выставляли беспринципной хищницей, меня — подкаблучником, которому на старости лет попал бес в ребро.       Я немедленно заказал билет до Третьего Рима, а затем стал звонить Рите и просить её не читать казанских газет и новостей в интернете ни до завтрака, ни после, собрать вещи, уехать на территорию госпиталя и там заняться сопряженной с исследованиями бумажной работой. Я планировал переговорить с Полиной и сразу же взяться за тушение скандального пожара. Примчавшись домой, я три часа беседовал с Полиной и клялся ей, что ни в чем перед ней не виноват. Я надеялся, что она поверит мне, но моим надеждам не суждено было сбыться — заботливо пересланная кем-то газетная статья уже очернила мою репутацию даже в глазах жены.       Положение Риты, однако, было ещё более шатким — за “аморальное поведение” ей угрожали увольнением и лишением ученой степени — и я решил действовать на свой страх и риск и предложил ей заключить конкубинат, чтобы придать нашему нафотошопленному роману фиктивное же подобие приличия.       Рита долго думала над моим предложением, но в итоге согласилась, сказав, что если я решу злоупотребить положением господина и её обобрать, она, конечно, вынуждена будет подчиниться, но навсегда утратит те крупицы веры в мужское благородство, которые у неё еще оставались. Я ответил, что её подозрения оскорбительны, но дал ей слово офицера, а затем предложил конкубинат с договором, но она сказала, что слова чести ей достаточно, и мы заключили стандартный конкубинат».       Меня отвлёк деликатный стук в дверь.       — Да, Артём, заходи.       — Серёжа, я... всё убрал в кабинете. И посуду помыл.       — Спасибо.       — Ты... не сердишься на меня?       — Нет, Артём. Я хочу завтра снова позвать Любу, чтобы она приготовила нам еды. Ты сходишь в магазин за продуктами?       — Я... могу приготовить сам.       — Тогда меню на твоё усмотрение. Я не ем только баранину. Все расходы на продукты я тебе компенсирую.       — Договорились, — отозвался он виноватым тоном.       — Ну что, архангел, давай тогда ещё сеанс НТП? — я снял очки и отложил их вместе с рукописью на журнальный столик.       Крылатый Защитник Артёма привёл меня на какой-то пустырь и указал рукой на маленькую сгорбленную фигуру с длинными чёрными волосами, которая сидела на земле в самом его центре, а затем расправил серо-белые крылья и взмыл в воздух, уронив мне под ноги несколько мелких серых перьев.       Я направился к центру пустыря, то и дело переступая через ручейки воды, которые растекались оттуда во все стороны.       — День добрый, — обратился я к сидящему — он оказался мальчиком лет двенадцати.       — Здравствуй. А ты кто? — отозвался он, поправляя смоляную прядь.       — Меня зовут Серёжа. Я друг Артёма, он попросил меня помочь тебе.       — Мне нельзя помочь.       — Почему?       — Мама сказала, что я чума.       — Мама пошутила.       — Нет. Она не смеялась.       — Она неудачно выразилась. Ты не чума.       — Да? — усмехнулся он. — А что тогда вот это?       Он дотронулся пальцем до фонтанчика воды, который бил из-под земли в центре пустыря — вода окрасилась в цвет чернил и через минуту весь ландшафт уже напоминал место разлива нефти.       — Это твоё воображение, — я подошёл к фонтанчику и зачерпнул воду — в моей ладони она тут же снова стала прозрачной.       — Как ты это сделал?       — Никак. Вода не чёрная. Это тебе кажется. Это иллюзия.       — Но ты ведь тоже видел, что она почернела?       — Видел. Потому что я в контакте с тобой.       — Забери меня отсюда, Серёжа... Здесь одиноко. А эти иллюзии — пугают...       — Это не так просто. Сначала мы должны понять, что удерживает тебя здесь.       — Я стерегу этот ключ, — он указал на источник.       — От кого?       — Не знаю, — ответил он, едва шевеля губами.       — Зачем его стеречь?       — Он питает...       — Довольно, — громовый голос архангела перекрыл окончание фразы, а поскольку артикулировал мальчик слабо, прочитать, что он сказал, по его губам мне не удалось.       — Мне пора. Но я ещё вернусь. Помни, что вода на самом деле прозрачная, — сказал я мальчику, а тот сел на землю, обхватил колени руками и горько заплакал.       — Спасибо тебе, Махадэва, — саркастически сказал Михаил, приземляясь прямо передо мной. — Теперь он будет рыдать здесь до утра.       — Архангел, другого пути нет.       — На сегодня довольно, Махадэва. Изыди.       Меня выкинуло сначала обратно в пространство Защитника в часовне, где архангел, взмахнув крыльями, разом погасил все горевшие лампады и свечи, а потом — в спальню.       Артём сидел на полу, прислонившись спиной к кровати — пряди смоляных волос растекались по его плечам и груди и почти полностью скрывали его лицо. Я встал с кресла, подошёл к Артему, опустился на пол с ним рядом и погладил его по голове.       — Как ты, дорогой?       — Мне так тоскливо, как будто я один в целом свете, — отозвался он.       — Ну что ты, я ведь здесь, с тобой. Всё прошло хорошо.       — Я... ничего не помню.       — Так и должно быть. Ты впустил меня глубоко в душу.       — Что ты видел там?       — Там был мальчик лет двенадцати. На пустыре. Ему казалось, что он своим прикосновением окрашивает воду в источнике в чёрный цвет.       — О нет. Я так надеялся...       — На что?       — Что отделался от него. Он ужасно депрессивный. И плакса.       — Неудивительно. Тоска на этом пустыре. А он там всё время сидит и стережёт источник.       — Думаешь, дело в пустыре? Я всегда считал, что дело в характере мальчика...       — Тебя в детстве запирали в комнате в наказание?       — Да... Думаешь, этот пустырь — символическое изображение моей комнаты?       — Похоже на то. Непонятно только, что символизирует источник.       — Не думал, что мне придётся исповедоваться в подобных вещах, — он прикрыл глаза рукой с укороченным пальцем, — Она не выпускала меня даже в туалет. Оставляла мне ночной горшок. Пока я был совсем маленьким, его хватало, ну, а потом — не всегда...       Я молча сжал его левую руку.       — Пойдём покурим, дорогой?       — Я обещал твоей тётке, что не буду тебя скуривать.       — Брось! Я же сам предложил.       Выйдя из спальни, я взял в кабинете пачку «Коибы», пепельницу и зажигалку и мы переместились на кухню, где я включил лампу и вытяжку и открыл окно.       — Но сначала надо съесть по пирожку с мясом, — сказал я, открывая кастрюлю на подоконнике, — Подай тарелку. Тебе сколько?       — Три, — Артём взял одну из тарелок, которые сушились на полотенце рядом с двумя кастрюлями, и протянул ее мне.       — Борщ-то вкусный был?       — Ага. Украинский, с томатной пастой.       — Черт... Мой любимый как раз. Мать его у меня очень вкусно готовила всегда, — мы почти синхронно откусили с Артёмом по полпирожка.       — Она у тебя откуда-то с Украины?       — Из галицких евреев.       — А сейчас где живёт?       — В Новой Англии с мужем, — я откусил еще кусок пирожка, — Так она даже там борщ готовить умудряется, хотя в Ниагара-Фолс свёклу днем с огнём не сыщешь.       — Как всё же правильно: свёкла или свеклá?       — “Свёкла”.       — Тогда куплю завтра свёклы и сварю тебе украинский борщ. В благодарность за сеанс. Или ты... снова хочешь натурой?       — Передо мной стоит сложный выбор, архангел, — я достал сигарету и протянул пачку Артёму.       — Что, прям так и стоит? — спросил он с улыбкой, вытаскивая сигарету.       — Проверь и узнаешь, — отозвался я, щелкнул зажигалкой и затянулся.       Рука Артёма сунула сигарету обратно в пачку, проворно забралась мне в штаны и принялась скользить по моему инструменту вверх-вниз.              — Мне мешают твои штаны...       — Так стягивай их вниз. Хочешь затянуться?       Он кивнул, взялся пальцами за резинку моих штанов и одновременно затянулся из моих пальцев.