III. Ретроградный Уран: Сетебос
11 октября 2022 г., 00:55
Примечания:
Сетебос — тёмное божество из шекспировской «Бури». В роли тёмных вершителей судеб в главе выступят несколько персонажей — кто-то буквально, а кто-то метафорически. В знак почтения к могущественному мрачному божеству все сцены будут происходить вечером и ночью.
Сетебос
Сергей Матвеевич — Вечер добрый, Аполлинария Евстафьевна! — проговорил я в трубку нарочито бодрым голосом. Звонок вдовы Возрожденцева застал меня в дверях рабочего кабинета, когда я уже включал перед уходом сигнализацию. Разговаривать с Аполлинарией и опять слушать, как она возбуждённо дышит в трубку и периодически пытается назвать меня именем своего покойного мужа, не хотелось, но не принять звонок было нельзя — это был шанс заполучить рукопись. — Серёжа, мы же договаривались: просто «Полина», — кокетливо отозвались на другом конце. — Рад слышать вас, Полина. — И я... — она учащенно задышала. — Я... хотела кое-что передать вам... Тебе. Неужели рукопись? — Я подъеду, во сколько скажете, — мой энтузиазм из показного превратился в совершенно искренний. — А ты... сейчас в издательстве? — Да. — Это ведь… в Известковом переулке? — она снова стала тяжело дышать. — Да-да. Известковый переулок, дом 9. Или Большой Дровяной переулок, дом 7 дробь 9. Угловое здание, поэтому адрес двойной. — Поняла, да. А твой... ассистент... с тобой в кабинете работает? Что она задумала? Решила меня домогаться? Или просто не хочет передавать рукопись при свидетелях? — Он больше у меня не работает, — ответил я. — Ушел в другое издательство. — Тогда я зайду сама. Тут рукой подать. Я в Симплекс Картах посмотрела уже. — Во сколько вас ожидать? — Через сорок минут, Павлуш... Серёжа... — Я буду ждать вас на ресепшене, чтобы вам не плутать тут у нас. — Благодарю, — отозвалась она и положила трубку. Я вернулся за письменный стол, написал Артёму, что задерживаюсь на работе часа на полтора, и уже собирался что-нибудь почитать, чтобы отвлечься, но Артём стал дерзить мне в мессенджере, обвиняя в намерении ему изменить. Наша перепалка растянулась на полчаса и прервалась лишь потому, что мне надо было идти встречать Возрожденцеву на ресепшен. Спустившись вниз, я заказал для Аполлинарии пропуск и даже успел успокоить нервы, выкурив сигарету в компании Василевса, который, громко жалуясь на жестокость ветреного Сашеньки, курил свои безвкусные «Marlboro» одну за другой. Аполлинария появилась в дверях ровно в назначенное время, возвестив о своем прибытии удушающим шлейфом «Chanel #5», перекрывшим даже запах сигаретного дыма в курилке. В руках, облаченных в перчатки, она держала заветный бумажный сверток размера А4. Главное теперь, её не спугнуть… Я помог ей снять пальто с пышным меховым воротником и отдал его в гардероб. Протягивая своей посетительнице номерок, я обратил внимание, что она вся обвешана украшениями и одета в бархатное вечернее платье и сапоги на каблуках. Решила произвести впечатление… Я сделал комплимент её наряду, она кокетливо поблагодарила меня, взяла под руку и мы направились к лестнице. Штурмовать её нам пришлось долго, потому что через каждые две ступеньки моя спутница, жалуясь на неудобные каблуки, требовала делать привал и всем весом наваливалась на моё предплечье, обдавая меня духами. В итоге, когда мы добрались до кабинета, я был очень рад сгрузить свою обвешанную драгоценностями ношу на диван и занять место за письменным столом на почтительном расстоянии от разъедающих мои слизистые «Chanel». Вопреки моим опасениям, наше общение тет-а-тет прошло гладко — всё ограничилось томными взглядами и душещипательной историей о том, как Аполлинария прощала покойному мужу увлечения юношами, но не смогла простить романтическую привязанность к другой женщине, что и сподвигло страдалицу отцензурировать мемуары своего благоверного. Выходит, она не терпит конкуренции. А с виду такая уверенная в себе… Как только на моём столе оказались флешка с файлом рукописи и пачка листов с распечаткой недостающих частей книги, мною овладел такой азарт, что я под предлогом неотложной встречи с Потифаровым не пошёл провожать свою гостью на первый этаж сам, а делегировал это Ниночке с ресепшена. Едва женщины покинули кабинет, я вставил флешку в ноутбук, открыл там файл с полным текстом рукописи, одновременно придвинул к себе стопку принесенных Полиной листов и достал из портфеля очечник. Ну что ж, почитаем-полюбопытствуем... В первом изъятом фрагменте описывалось, как после посещения могилы своего молодого однополчанина Возрожденцев отправлялся встречать Маргариту Ивлеву после окончания её рабочего дня в НИИ, они вместе шли по улицам Казани в сторону Кремля и Возрожденцев защищал её по дороге от назойливых кавалеров. А фразу на татарском надо бы перевести. Я включил телефон и поднёс его к лицу: «Окей, Гугл: "Халляр нищек, матурым", перевод с татарского». Как дела, красавица? Пометим и сразу стикер добавим. После беседы в Кремле, текст которой ничем не отличался от той версии, которую я уже читал, шёл ещё один новый фрагмент с описанием сцены в гостиничном номере. Батюшки, выходит, он таки с этой Ивлевой спал... Значит, наврал мне? Но зачем, если сам же написал об этом? И почему он тогда так возмущается, что его руку на фото прифотошопили к её бедру? А в финале пишет, что никогда даже не позволял себе взять её за руку? Интересные дела… Так-так-так, вернёмся к свиданию в гостинице: серо-зеленые суставчатые стебли, нежно-розовые бутоны, платье в синюю клетку, разноцветные салюты. И это пишет человек с дальтонизмом, который с рождения видел мир в оттенках серого! Черт знает что такое... Видимо, с текстом кто-то поработал. И как теперь разобраться, где правда, а где ложь? Я схватил телефон и открыл чат Барановича.19:50
Вася, ты ещё не ушёл?
19:51 Собираюсь как раз.19:51
Зайдешь ко мне?
19:51
Дело есть.
— Что думаешь? — спросил я, когда Вася появился у меня в кабинете и я обрисовал ему в общих чертах историю вопроса. — Если у тебя тут «Таймз Нью Роман», есть надежда на разные версии шрифта. — На, смотри — у тебя глаз-алмаз, — я повернул к нему ноутбук. — Так у тебя же тут «Дефекто»! — Что ещё за дефекто? — Шрифт так называется — «Таймз Нью Роман Дефекто». Ранняя версия «Таймз Нью Роман»... А в этом абзаце уже обычный «Таймз Нью Роман». — Как такое может быть? — Новые версии «Ворда» могут отображать набранный «Дефекто» текст, но при редактировании автоматически заменяют этот шрифт на обычный, без дефекта. — А в чем дефект? Шрифт вроде выглядит так же... — У буквы «р» не хватает половины засечки справа. Вот тут, видишь? — он показал ногтем на ножку буквы «р». Я пролистал распечатку рукописи. Этот «Дефекто» как раз там, где у нас «нецветные» описания. Символично: взгляд Возрожденцева с дефектом даже в тексте, а «редактор», у которого нет дальтонизма, пользовался версией шрифта без дефекта. — Спасибо за помощь, Вась. Теперь мне нужно посидеть с этим текстом и отыскать в нём куски, набранные шрифтом без изъяна. — Это можно сделать на компьютере. Есть специальная программа, которая подсветит тебе все вставки. — Как она называется? — «Трио». В смысле, её настоящее название по-английски «Odd One Out». — «Исключи лишнего»? — Ага. Но из-за первых «O» её у нас называют «Три О». Включи ноут, я тебе скачаю и настрою. У меня есть ещё минут пятнадцать, пока Сашенька не освободился. — Опять ты с этим... — Начал я и пошевелил мышкой. — Серёга, ничего мне не говори, ладно? — он вздохнул и отвернулся к окну. — Я всё сам знаю... — Ладно… — я взглянул на экран ноута и понял, что система только что перезагрузилась. — Странно — я вроде не выключал ноутбук, а тут какие-то обновления пошли устанавливаться, как будто была перезагрузка. — Перезагрузка была, Серёга, — сказал Вася, глядя на экран. — Ты уверен, что не выключал и не перезагружал сам? — Да, уверен. — Флешки подключал к ноуту? — Да, только что. Вон, торчит с той стороны. — Видимо, на ней был вирус. Антивирусная программа просканировала её, засекла вирус, поместила его в карантин и перезагрузила систему. Сейчас проверим логи и узнаем подробности. — А антивирусная программа всегда перезагружает систему, если отлавливает вирус? — Нет, только если там был какой-нибудь особенно злостный «Троянец». — Вроде загрузился. — Открой-ка «Defender»... Ага, «Троянец» был на твоей флешке. Вот так и стащили твой файл, чтобы подправить, а потом — вернули обратно. — Полина сказала, что эту флешку ей отдала наборщица. Значит, вирус запустили на компьютер наборщицы, а оттуда он уже вместе с заражённым файлом попал на флешку? — Вероятнее всего. — Получается, компьютер самой Полины тоже заражён, если она подключала к нему эту флешку, чтобы распечатать текст? — Так у неё наверняка «Defender» всë почистил. У нас в официальных магазинах уже много лет продают только машины с этой антивирусной программой, которую нельзя ни удалить, отключить — ну, без специальных ухищрений. — Принудительная защита... — Перестраховка из соображений безопасности. Прямо как в НТП… — Но, как видишь, и на солнце есть пятна, — он указал на торчащую из ноутбука флэшку, а затем достал из кармана телефон и взглянул на экран. — Ладно, давай «Трио» установим, а то меня время начинает поджимать. — Что, его высочество уже высвободились из объятий страдающего Василевса? — усмехнулся я. — Серёга, ты обещал не язвить. — Ладно, молчу. Спасибо тебе за помощь, — я протянул ему руку. — С меня обед в каком-нибудь пафосном месте. Спустя десять минут из принтера появился листок с распечаткой исконной версии главы, в которой Возрожденцев описывал свое свидание с Ивлевой. Полюбопытствуем, что поменялось... «Я покинул аллею и ещё несколько минут простоял у монумента Вахитову. Спустившись по мраморным ступенькам с горы, я за одиннадцать минут преодолел полуторакилометровую дистанцию до здания НИИ, где обещал встретить Риту после работы. Она появилась в вестибюле, стуча каблуками по каменному полу, сняла на ходу свой халат, ловко свернула его в аккуратный валик и убрала в сумку. На ней в тот день было платье с коротким рукавом из какого-то плотного материала, а ткань юбки над коленкой была сколота булавкой, похожей на меч. Мы снова вышли на улицу Тихомирнова и решили пройтись до Кремля. Она рассказывала мне, как идут дела в лаборатории, а сама шла так же быстро, как я, не сбила дыхание и ни разу не попросила меня сбавить скорость. Мы прошли через ворота Спасской башни и сели на лавочку возле руин Спасо-Преображенского собора лицом на юго-запад, в сторону метро "Кремлевская"». Выходит, приставаний от незнакомца на улице не было. Интересно, чего ещё не было. «Я положил правую руку на деревянную нагретую солнцем спинку у Риты за спиной — наверное, нас сейчас можно принять за влюбленных. В воздухе вдруг появился аромат каких-то цветов. — Что это за цветы так пахнут? — спросил я. — Это петунии вон с той клумбы, — ответила она и кивнула в сторону вазона с цветами. — Такой сильный аромат. — Они всегда сильнее пахнут к вечеру, — она закинула ногу на ногу и переложила сумку с колен на лавочку. — Ты любишь живые цветы? — спросил я. — Кустовые гвоздики. Розовые. Я вспомнил, как Полина рассказывала, что латинское название гвоздик образовано от имени "Зевс". — Говорят, это цветы Зевса, — сказал я вслух. — Надо же! Никогда бы не подумала... — Она взяла мою левую руку в свои. — А что ты подумала обо мне, когда мы впервые встретились в вестибюле возле твоей лаборатории? Она сжала мою руку и посмотрела вдаль. — Я подумала, что ты носишь в своём сердце много боли, товарищ полковник. — Как ты поняла это? — Прочитала в твоих глазах. Я промолчал в ответ. — Знаешь, иногда истинное мужество состоит в том, чтобы простить себя, — добавила она. — Вы думаете? — недоуменно спросил я. — Я думала, мы уже перешли на “ты”, — улыбнулась она. — Я не знаю, Рита. Я уже ничего не знаю. По-твоему, я всю жизнь зря казнил себя? — У каждого своя Голгофа, Павел Платонович. — Что ты можешь знать об этом, юная невинная девочка... Она вздохнула: — Больше, чем хотелось бы. Эксперименты не всегда проходят гладко. — Ты про опыты над приматами? — Да... У них развитие на уровне трехлетнего ребенка. И когда делаешь инъекцию... А её приходится делать порой, когда знаешь, что в противном случае обречешь их на мучения... Они как будто чувствуют и смотрят на тебя с таким всепрощением, от которого первое время дрожат руки и хочется вонзить иглу этого шприца прямо себе в шею. Со временем руки дрожать перестают, но к всепрощающему взгляду иммунитет так и не вырабатывается. И я биолог, Павел Платонович, и знаю, что эволюция хорошо потрудилась над глазом высших млекопитающих, чтобы он вызывал как можно больше сочувствия, но специальные знания не мешают мне ощущать себя палачом. — И как простить себя, Рита? На какую гору надо удалиться и какому виду аскезы там предаться, чтобы искупить вину? — Такой горы нет. Но есть люди, которым мы можем помочь. От этого становится легче. — А если не становится? — Но это ведь тоже жизнь, Паша, — возразила она, а я поднялся с лавочки. — Жизнь — боль? — В том числе. Солнце у меня перед глазами ушло за горизонт, а за спиной у Риты засияли подсветкой устремленные ввысь минареты Кул-Шариф. Я подумал, что даже если она сейчас надавила на мое слабое место намеренно, воспользовавшись своей способностью читать в людских душах, я всë равно дам ей денег — пусть делает то, что должна». И всё, это конец главы. Ни в какую гостиницу они не ходили. Кто же решил так тебя оклеветать, Павел Платонович? И Ивлеву заодно. Или, может, всё это — очередной виток кампании по очернению именно её репутации? Но по крайней мере мне удалось понять, как отделить зёрна от плевел. В приемной Потифарова было прохладно и тихо. Золотая лепнина на стенах и парчовая обивка мебели вишневого цвета создавали ощущение, что ты дожидаешься тут аудиенции у особы, если не являющейся императором, то уж точно к нему приближенной. Тяжелые розовые шторы с ламбрекенами отгораживали комнату от внешнего мира, а крупные золотые кисти, свисавшие вниз с подхватов, лениво покачивались, словно замысловатые шелковые флоггеры. Интересно, когда Витя теперь пришлет мне финальный вариант своей рукописи? И еще интереснее, что он добавит про НТП... Алек вернулся в приемную бледный с заплаканными глазами и уселся за свой как всегда почти пустой письменный стол. — Ты чего такой несчастный? — спросил я, скручивая в трубочку распечатку фрагмента рукописи Возрожденцева. — Мы... расстались с Клодом, — страдалец достал из ящика стола новую пачку бумажных платочков. — Из-за чего? — Он... нашел себе нового мальчика, — Алек звучно открыл клапан на целлофановой пачке. — Тогда, на выставке? — Я точно не знаю, — глаза Алека наполнились слезами и он вытащил бумажный платочек. Бедный мальчик... Так переживает из-за этого мерзавца. — Тебе... есть где жить? — спросил я вслух. — Да... У меня есть маленькая квартира... в Затиберийском. — Своя или съемная? — Своя... Клод купил мне студию и на меня оформил. Значит, не такой уж мерзавец, раз купил ему квартиру в элитном районе. — И работа у тебя есть — тоже хорошо, — сказал я вслух. — Насчет работы я не уверен... Похоже, Потифаров взял меня на эту должность только из-за Клода и теперь... тоже быстро найдет мне замену, — Алек промокнул щеки и помахал возле лица правой рукой, на которой блеснуло массивное кольцо с красными камнями. На телефонном аппарате на краю стола замигал световой индикатор, но страдающий секретарь этого не заметил. — У тебя телефон звонит, — сказал я, указывая на аппарат. Алек тяжело вздохнул и снял трубку: — Алло!... Да, к вам посетитель... Левицкий Сергей Матвеевич... Да, хорошо, сейчас передам, — он положил трубку, взглянул на меня полными слез глазами и снова стал махать рукой возле лица, — Можешь заходить. Он сейчас освободится. Я поднялся с дивана, прошел к двери кабинета и нажал на позолоченную ручку. Потифаров расхаживал туда-сюда у окна в противоположной части комнаты, приложив к уху телефон. — Пусть сидит там с Линой. Что?... Перехочет! — завидев меня, он удивленно поднял брови, знаками показал мне, чтобы я быстрее вошел внутрь и закрыл дверь. Зачем тогда звал, если еще не освободился? Черт те что... Я встал у окна рядом с дверью, достал смартфон и уткнулся в экран. Потифаров стал говорить тише, но мне, конечно же, было слышно каждое его слово. — Гриша... Ну сколько можно тебе повторять? Ему нравилось играть с ней в кошки-мышки, но как только он почувствовал... Да... он сразу же ее упаковал на пятнашку... И если она продолжит раскачивать сам понимаешь, что, он отправит ее на такую Камчатку, которая тебе и не снилась. И ни я, ни Ваня уже ничего не сможем сделать... Кто?... Гриша, не говори ерунды! Ему осталось десять дней. И он на крючке: испортит отношения — его имя никогда больше не попадет в список кандидатов, — я краем глаза увидел, что Потифаров смотрит в мою сторону. — Всё, я пошел, меня люди ждут... Что?... Гриша, включи мозги! До двадцать пятого пусть сидит. Минимум. Всё. Он ткнул в экран телефона, шумно выдохнул, сел за письменный стол, на котором возвышалась внушительных размеров стопка папок и лежало множество разрозненных бумаг, и посмотрел в боковое окно. — Ты... тоже присаживайся Сергей Матвеич — в ногах правды нет, — я опустился на стул с подлокотниками напротив его стола, а он взял свою зажигалку, напоминавшую револьвер, и стал крутить ее в руках. — Чем порадуешь? — Возрожденцева принесла недостающие части рукописи, — я потряс в воздухе пачкой листов. — И, судя по выражению твоего лица, с ними тоже что-то не так... — Он кинул зажигалку на стол. — Что ж за день сегодня, а?... — Там есть фрагменты, которые не принадлежат автору, — отозвался я. Потифаров протянул руку через стол — я протянул ему пачку листов. — Я выделил чужие вставки маркером. Он принялся медленно перелистывать своими длинными пальцами страницы, быстро пробегая по ним глазами. Надо же, я никогда не обращал внимание на цвет его глаз — а они у него серо-голубые. И волосы в молодости, наверное, были золотистые, а пепельными стали из-за седины. И ведь он старше меня всего на каких-то четыре года... — То есть сначала она текст сократила, — произнес обладатель серо-голубых глаз. — А потом — наоборот, дополнила? — Дополняла не она. — Еще интереснее, — саркастически отозвался он, положил на стол рукопись, поверх нее — свои очки, и стал тереть лицо руками. — И кто же соавтор? — Тот, кто хотел, чтобы взаимоотношения полковника с Ивлевой выглядели как пошлый адюльтер. — Список подозреваемых займет столько же страниц, — Потифаров снова надел очки и указал на распечатку рукописи. — У них на двоих с Ивлевой врагов было полстраны... — Он имеет право на честную публикацию рассказанной им истории. Без вставок. — Значит, опубликуем без вставок. Как будем супруге его объяснять купюры, если начнет интересоваться? — Любая лингвистическая экспертиза выявит отличия стиля и словарного запаса. И там еще шрифты разные. — Значит, готовь вариант без вставок, — он стал барабанить пальцами по пачке листов. — А еще лучше — давай-ка вставки тоже напечатаем, но в сносках или в приложении, с соответствующими комментариями. Дадим читателям максимум информации обо всей этой истории, а выводы — пусть делают сами. — Добро. — Как... ты понял, что там есть эти дополнения? — По нестыковкам в сюжете. А еще соавтор забыл, что у Возрожденцева дальтонизм, и добавил красок туда, где их быть не должно. Потом Баранович обнаружил разницу шрифтов. Ну, а дальше — дело техники. — Ясно. В бухгалтерию завтра с Барановичем загляните, — сказал он, протягивая мне рукопись. — Вам там премию выдадут за хорошую работу. — Спасибо, Георгий Иваныч. Заглянем, — отозвался я, вставая со своего места. — Слушай... попроси Гальперина сказать бухгалтеру, чтоб вам с Барановичем пятьдесят процентов от... — Он осекся, тоже встал и махнул рукой. — Лучше я сам. А то он забудет или опять что-нибудь перепутает. Как же плохо без секретаря... — Так вы Гальперина уволили уже? — поинтересовался я. — Нет, Сергей Матвеич, он на месте, — Потифаров пафосно указал обеими руками на дверь в приемную. — И именно поэтому я без секретаря — как минимум до Нового года. Я не смог сдержать улыбку, Потифаров улыбнулся в ответ, вышел из-за заваленного бумагами стола и протянул мне руку — его рука была прохладной, а пульс — учащенным. Когда я вышел в приемную и закрыл за собой дверь кабинета, Алека за столом не было, но я сразу увидел недосекретаря, выйдя в коридор — он стоял лицом к окну, облокотившись на подоконник. Я подошел к нему, он поднял на меня полные слез глаза, а потом вдруг бросился мне на шею: — Мне так плохо, Сережа... — Ну что ты, не убивайся, — отозвался я, поглаживая его по шелковистым волосам. — Мне страшно... Я не знаю, как мне жить дальше. — Так же, как и до этого, Алек. — Мне надо ехать в свою квартиру, а я боюсь. Там сложный замóк... И я ни разу еще не ночевал там один. — А где же ты жил эти дни? — У друга. Но Клод запретил ему мне помогать, иначе... его накажут. Какие-то мафиозные замашки у Клода. — Хочешь, я провожу тебя до дома и помогу открыть замок? — Хочу, Сереженька... — Он снова уткнулся лбом мне в шею. — Только я не могу уйти, пока Потифаров тут. — Я тебя подожду. Приходи в мой кабинет, когда освободишься. Зайдя в кабинет, я отключил сигнализацию, убрал в портфель распечатку рукописи и флешку, достал телефон и открыл наш чат с Артемом.20:55
Артем, я задержусь еще.
20:57
Попросили помочь кое с чем.
20:57
Возможно, до утра.
20:57 То есть ты уходишь в загул аж на два дня?20:57
А чего ты взъелся?
20:57
Ты ведь не мой спутник.
20:57 Спутники вокруг Земли летают. 20:57 А я живой человек. 20:57 У меня есть чувства. Гляньте, какие мы обидчивые!20:58
Ладно, мое дело предупредить, что я не приеду.
20:58
Чтоб ты не волновался.
20:58 А с чего ты взял, что я буду волноваться? 20:58 Мне вообще пофиг, где ты и с кем. 20:58 Я тоже в загул ухожу.20:59
Счастливого пути.
Вот и поговорили с неспутником. И куда он отправится, интересно? Надо было установить ему кое-чего — сейчас бы знал, где он и что. Раздался стук в дверь и в ответ на мое «Входите!» в дверях появился заплаканный Алек в кожаной куртке с отложным меховым воротником. Но какой же красивый мальчик... Яна Петровна узнает одну важную вещь (про полигамию) — Мальчик? Это моя новая легенда. Я сменил своего асексуала на новенького. Вешаю ему лапшу, он верит. Ха-ха-ха! Думает, что я в органах работаю и что я влюблен в него. Но никаких чувств к нему у меня нет и в помине, — Влад открыл стеклянную дверь, ведущую в апартаменты, и пропустил меня внутрь, — Пить будешь? — Не, не хочу, — ответила я и бросила на тумбочку, где лежал миниатюрный спичечный коробок с логотипом «All Seasons», пачку сигарет. — Может, фруктов? — Влад указал на корзину, стоявшую на журнальном столике, а я взяла оттуда красное яблоко и откусила от него большой кусок. Влад сел на диван и поманил меня к себе. Я опустилась на велюровую обивку рядом с ним, а он положил руку на спинку позади меня — прямо как Возрожденцев, когда тот сидел с Ритой в казанском Кремле перед тем, как отправиться с ней в гостиницу. — Чего ты там задумала завтра? — Думаю всë же провести пикет, — я снова хрустнула яблоком. — С какими требованиями? Опять про конкубинат? — Нет. Теперь хотим, чтобы женщинам дали право брать людей на поруки из отделений милиции. — Справедливые требования. Опять на Красную площадь хочешь? — Да. Там как-то солиднее — в самом сердце Столицы, — я откусила ещё кусок белоснежной мякоти. Он потрогал мои пальцы: — Дергаешься? — Ага. Сама не ожидала, что буду нервничать. — Это нормально. Ты ведь выходишь без Красновой. — Она сказала, что её не отпустят с Камчатки до двадцать пятого числа. Влад развёл руками в ответ. — Давай всë же выпьем — за успех твоих наполеоновских планов, а? — добавил он с улыбкой. — Ну, давай. — Что будешь? Коньяк, бурбон, виски? — Виски, со льдом. — Я себе минералки налью, а то прям сушняк какой-то… И присоединюсь к тебе со второй. Я кивнула, доела яблоко, выбросила огрызок в ведерко под туалетным столиком и вернулась на диван. Влад налил себе Нарзана, открыл мини-бар, взглянул куда-то в сторону окна и замер, потом закрыл бар и потрогал мочку своего правого уха. Я проследила за его взглядом — из шатра с наружной стороны отделявшей нас от крыши стеклянной стены медленно появился человек и направился к парапету. Влад схватил телефон и принялся быстро что-то печатать. Человек за окном медленно достал из кармана свой телефон, провёл по экрану и тоже стал касаться его пальцами — все его движения выглядели так, словно он был лунатиком и совершал их во сне. Обращенный к экрану взгляд Влада сделался тревожным, а пальцы продолжили лихорадочно набирать сообщения. — В чем дело, Влад? — Ни в чем, — отрезал он. — Срочное по работе. Лунатик повернулся к нам спиной и, видимо, облокотился на парапет. Влад бросился к стеклянной двери, распахнул её настежь с такой силой, что разбил стекло, и закричал «Нет, Витенька!! Я люблю тебя!» Вот так и разбиваются сердца... Он любит этого лунатика. А лапшу вешал как раз мне. Всë это время. Похоже, он решил возглавить нашу инициативу, чтобы контролировать нас. Я зря не поверила Андрею. Глупая девочка, ты наказана за самонадеянность. Я бросилась к двери, ведущей в коридор, но она оказалась заперта. Я со всей силы пнула ее ногой — добротное деревянное полотно даже не вздрогнуло. Я достала телефон, разблокировала экран, открыла чат в телеграме и начала дрожащими от не до конца израсходованного адреналина пальцами набирать сообщение Андрею. Ответ пришёл через несколько минут, которые показались мне вечностью. 23:00 Где ты?23:00
В All Seasons на 28 этаже в его апартах.
23:00
Он запер дверь и я не могу отсюда выйти.
23:01 Выходи на крышу, там слева есть стеклянная дверь, которая ведёт в коридор, её можно разбить.23:01
Он на крыше с каким-то парнем.
23:01
Как бы не схватили меня.
23:01 Я сейчас приеду. 23:01 Не выходи на крышу, стой возле внутренней двери. 23:01 Если он полезет, лучше дай ему. 23:01 Он, когда злится, звереет, может кости переломать.23:01
Черт.
23:03 Я уже в машине. 23:03 Буду через 20. 23:03 Держись. Как будто у меня есть выбор. Я с досады пнула дверь ещё раз и услышала шаги за спиной. Через открытую дверь комнаты мне было видно, как Влад взял с тумбочки пачку моих сигарет, а затем направился ко мне. — Черт бы побрал тебя, глупая девчонка. Черт бы побрал всë ваше бабье царство, — его глаза выражали одновременно досаду и презрение. — Вы готовы верить всему и терпеть всë. У вас нет стержня, нет чести, нет самолюбия. Спокойно. Не бросаемся в бой. — Вы недостойны никаких прав, включая избирательное. К черту вас! Один, два, три, четыре... — Он один... — Влад указал большим пальцем на стеклянную стену у себя за спиной. — ...стóит всех вас. Он подобен фениксу, яркой звезде, а вы... Вы стадо коров, которые только и могут, что плодить подобных себе... И заслуживаете, чтобы вас попирал каблук мужского сапога. Вдох-выдох, вдох-выдох... — Убирайся отсюда! — он с размаха кинул в меня пачкой, которую я рефлекторно поймала. — Вон, я сказал! Я снова дернула ручку двери — она поддалась, я выскочила в коридор и побежала к лифту. Этаж 28 Закрывайся, закрывайся скорее! Так, надо написать Андрею. Хотя тут ведь телефон не ловит... Ловит. Это я не ловлю. И верю всему подряд.23:10
Он отпустил меня. Можешь не ехать, Андрей.
Я сунула телефон в карман, вышла из лифта, прошла через ресторан и лобби к выходу. Оказавшись на холодном декабрьском ветру, я посмотрела на пачку сигарет, которую сжимала в руке и уже успела изрядно помять. Угловая Арсенальная башня махала мне золотым флажком, а Никольская — подмигивала рубиновой звездой. Он подобен яркой звезде. Звезда, епта... Я сунула в рот сразу две сигареты, прикурила и затянулась. Чтоб вас всех, чертовы узурпаторы! Чтоб вас всех с вашими звездами! Я со всей силы пнула какую-то бетонную клумбу и больно ушибла ногу. Осталось только повредить ногу, как Иаков в борьбе с Богом. Я сунула пачку и зажигалку в карман куртки. Откуда-то сверху прилетел обрывок бумаги. Привет от Бога? — Привет, — прозвучал у меня за спиной голос Андрея. — Как дела? — Охуительно, — я снова сунула в рот обе сигареты и затянулась. — Пошли в машину, отвезу тебя домой. — Я не хочу домой. — А чего хочешь? — Напиться до потери памяти. — Это тоже можно. Я затянулась еще раз — сигареты мелко подрагивали. — Пошли. Тебя всю трясет от адреналина. — Ща докурю, успокоюсь. Хочешь? — Ну, давай. У тебя две, я смотрю, — он вынул у меня изо рта одну сигарету, затянулся и начал кашлять. — Редко куришь? — Почти не курю. У нас спортивный режим — нормативы. А ты? — Как видишь — аж по две за раз. А начальник твой не спортсмен, что ли? Дымит и не кашляет... — Игоревич или Лëня? — С Лëней вашим я незнакома — бог миловал. — Игоревич у нас человек-загадка. — Просто, кубик Рубика, — я потушила окурок о внутреннюю стенку урны и разжала пальцы. З— Ладно, пошли к машине. За углом мигал «аварийкой» шедевр российско-китайского грузового автопрома BAW «Фenix» с открытым кузовом. Ещё один феникс... — Твоя птичка? — спросила я своего спутника. — Недостаточно гламурная? — ответил он вопросом на вопрос. — Да вообще пофиг — лишь бы ехала. Через десять минут плод межрасовой автомобильной любви растряс меня до такой степени, что меня начало мутить. Бедные беременные, как они ходят с токсикозом? Лиля говорит, её вообще все девять месяцев, пока она была мною беременна, фоново подташнивало — плод попался с характером. А потом ещё и кесарили её. Кесарево кесарю... Может, и хорошо, что мне всë это не светит. Я достала жвачку, развернула внутренний фольгированный слой упаковки и отправила в рот две подушечки. — Зачем тебе эта грузовая тарантайка? — спросила я водителя. — Собак возить. — Каких ещё собак? — Служебных. Помнишь, в прошлый раз на пикет кобеля овчарки приводили по кличке Султан? — Что-то припоминаю... — Он как раз из служебных. Когда их нужно перевозить, я закрываю кузов и транспортирую пёсью братию куда надо. — Собаковоз ты, короче. — Типа того, — усмехнулся он. — Жвачку будешь? — Мятная? — Какой-то зубодробительный ментол. — Давай. Только у меня руки грязные. — Я тебе в рот положу, — я протянула раскрытую ладонь с двумя белыми подушечками к его лицу, а он аккуратно забрал их, коснувшись губами моей ладони. Мамочки мои, я как будто кормлю коня в деревне у ба. Точнее, у пра-ба. Хотя названия мало что меняют — роза пахнет розой... А Ромео... Я вспомнила, как Влад целовал мою ладонь в мой первый визит в его апарты, как читал хокку... А сам в это время, наверное, думал о своём Вите. — Но какой же козел... — Пробормотала я вслух. — Игоревич? — Ага. — Приставал? — Неа. — Говорю тебе, он втрескался по уши в того парня — не до приставаний ему, — Андрей с видимым усилием переключил передачу. — Он вообще по мужикам. — Какого черта ты не рассказал мне об этом раньше? — Я пытался, но ты слушать не хотела, — он щелкнул поворотником, взглянул в зеркала, перестроился в крайний правый ряд и повернул на прилегающую, с усилием выкручивая руль. Даже без гидроусилителя... Хотя чего я хочу от этого незаконнорождённого дитяти — удивительно, что оно вообще ездит. Только собак и возить. — А ты откуда знаешь, что он по мужикам? — Земля слухами полнится. Ну, и я с его сеструхой приятельствую. — Приятельствуешь? Так же, как Игоревич с тем парнем? — Не, она по девушкам, — ответил он со вздохом. — У них семейное, судя по всему. А ты... ревнуешь, что ли? — Ага, как Мавр. Сейчас задушу тебя из ревности, Дездемона. — Чего ты такая злая-то? — Ты издеваешься, что ли? — Нет. — Не провоцируй меня, Андрей, а то двину сейчас тебе вместо твоего Игоревича. — А давай. Может, полегчает тебе, а то вся как комок нервов, — он остановился напротив какого-то подъезда. — Только из машины выйдем. Как раз приехали. — Куда? — К моему дому, — он дернул ручник. — Мамочки мои... Андрей, я понимаю, что ты вроде как примчался меня спасать и всë такое, но я не собираюсь с тобой спать в благодарность за твои добрые намерения. — Так мы ж пить собирались, а не спать. Я уже на коньяк настроился. — А водка есть у тебя? — Вроде полбутылки оставалось. — Ладно, уговорил. Пошли пить. Мы вышли из машины. Над головой сияла одинокая яркая звезда и мне тут же захотелось не пить, а выть от досады. — Ты иди. Я приду через пять минут. Напишу тебе в чат. — Я тебя тут не брошу — поздно уже. — Да уйди ты, бога ради! Что ж ты такой болван-то, а? — окрысилась я. Он кивнул и ушёл в подъезд. Я села на почищенный от снега асфальт и прижалась спиной к переднему колесу тошнотворного «Феникса». Как в здравом уме можно купить себе такую машину?... Но каков козел! Даосским монахом он был в прошлой жизни! С его эспаньолкой только в монахи. Небось, всех послушников в своём монастыре перепортил. Мастер высокого сладострастья. Наездница сидя, наездница с наклоном вперёд! И ведь наличие у меня других ничего не меняет, ни-че-го — так же больно, как если бы он был единственным. Плакать не получалось — я лишь издавала какие-то нечленораздельные звуки, напоминавшие скулеж раненого зверя. Ну, за чтооо? Вот, снова вою. На чертову звезду. Почему вы все оказываетесь геями?! — Я не гей, — донеслось из окна лестничной клетки второго этажа. Черт, я вслух спросила, что ли? — Янка, не дури, пошли выпьем — отпустит, — Андрей высунулся из окна и махнул рукой, приглашая меня подняться. — Какой код домофона? — спросила я, поднимаясь с земли. — Шестьдесят семь. Ключ. И год взятия Казани. Я набрала на цифровом табло “1552”, дверь три раза пропиликала и открылась. — Какая умная девочка! И откуда ты знаешь год взятия Казани? — Историю люблю. — Изучать или творить? — Вытворять. Как же ты достал меня со своими шуточками, мальчик. Виктор Александрович Я резким движением снял кольцо и вышел из шатра. Мальчик. Новая легенда. Ноги у меня были как будто ватные, а сердце колотилось, словно заточенная в клетку птица. Я старался не смотреть в сторону стеклянной стены и был рад — наверное, впервые в жизни — что очки лишают меня полноценного периферического зрения. Но как я мог быть таким слепым и не заметить?... Телефон у меня в кармане пиджака завибрировал. Я достал его, разблокировал экран, где светилось сообщение от Влада, и открыл его чат. 22:52 Витя, я вижу тебя из окна апартаментов. 22:52 Я сейчас выйду к тебе. Я принялся набирать сообщение — пальцы дрожали, я то и дело промахивался мимо виртуальных клавиш и мне приходилось исправлять ошибки, что невероятно бесило.22:52
Влад, я услышал то, чего предпочел бы не слышать никогда.
22:52
И я сейчас уйду.
22:52 Я хочу поговорить. 22:52 Я всë тебе объясню. Что ты объяснишь мне, милый? Что ты всё это время лгал мне?22:52
Нет.
22:52 Я лгу ей, потому что мне нужно втереться к ней в доверие 22:52 Она раскачивает лодку Я хочу сесть в лодку к Харону — будет вояж в один конец. Длиной в двадцать восемь этажей...22:53
Я ничего не хочу слушать.
22:53
Я ухожу.
22:53 Я заблокировал дверь22:53
Awesome.
22:53
Выходов всегда больше, чем один.
22:53 О чем ты?22:53
Я только что отправил с крыши подаренное тобой кольцо.
22:53
Если ты не откроешь дверь, я отправлюсь вслед за ним прямо через парапет.
Я повернулся к парапету, протянул руку, разжал пальцы и отпустил кольцо. У меня за спиной раздался глухой стук и звук разбивающегося стекла, а бархатный баритон взволнованно воскликнул «Нет, Витя, нет! Я люблю тебя!» — Нет, Влад... Левицкий был прав: я слишком правильный для этого мира. Вы победили, я проиграл. Хватит с меня всей этой боли, хватит с меня вашей грязи, которую вы называете жизнью. Чума на оба ваши дома! Вы лгуны, вы подлецы! Ты подлец, Влад! Я жалею, что встретил тебя и поверил тебе! — Мой голос сорвался на крик. Он подбежал ко мне, схватил за руку и потащил в шатер, куда я заранее притащил раскладной круглый стол, два стула, канделябр со свечами и куда десять минут назад благоговейно внёс две бутылки его любимого Дивноморского Гранд Розе, про которое выведал у Степана. Окинув взглядом интерьер, Влад закрыл глаза рукой: — Сегодня двадцатое? — Девятнадцатое. Я хотел сделать тебе сюрприз и заранее всë приготовить... Но теперь... — Ударь меня. Ударь меня, если тебе станет легче, но дай мне шанс объясниться. Поверь, я не лгал тебе. С самого первого дня, как я тебя встретил, мне хотелось говорить тебе только правду. Вспомни, я сразу рассказал тебе про проверки, хотя мог бы и не делать этого. Потом я не смог соврать тебе про неё... Прошу тебя, поверь мне. Взгляни в мои глаза, мой проницательный мальчик — ты же сенсор и сразу почувствуешь фальшь... Я сжал правую руку в кулак, а потом взглянул в его глаза, в которых читалась мольба, и мы переместились на мое кладбище возле собора. Я взмахнул крыльями и поднялся на парапет на фасаде собора к знакомым горгульям, сидящим в позе роденовского «Мыслителя». Он остался внизу — в мертвенном свете полной луны его оранжево-красное кимоно приобрело оттенок венозной крови. Мне были хорошо видны и его собранные в пучок волосы, перехваченные лентой — я щелкнул пальцами и тонкая полоска разорвалась на две части, а длинные пряди растеклись темными струями по его плечам. — Kochanie, gdy bedziesz smutny, jak ksiezyc na niebie... — Произнес бархатный голос, а чёрный бархат неба над кладбищем разрубила яркая молния. — Przypomnij sobie, ze ja kocham Ciebie, — темная небесная твердь разделилась надвое, словно на ней расстегнули молнию-змейку, и обнажила прозрачную предрассветную голубизну, на которой сияли тонкий серп месяца и яркий алмаз Венеры. — Прекрати, Кагуцути — ты рвешь мне душу! Я хотел закрыть небесную свадьбу темным занавесом, но, протянув руку, понял, что она меня не слушается — точно так же, как бархатный голос, который продолжал напевно произносить фразы по-польски и от громкости которого стены моего собора дрожали, словно стенки огромного колокола: — Jutrzenka moja, słońce na niebie i miłość w sercu — wszystko dla Ciebie. Я встал на самом краю парапета и взглянул вниз — слезы, стекавшие по моему лицу, попадали на каменную кладку, оставляли на ней светящиеся дорожки, достигали земли и впитывались в черную почву. Голова у меня закружилась, руки стали горячими, а на лбу выступила испарина. — Serce moje kocha Tvoje, Ty napełniasz myśli moje. Z Tobą czuję się jak w niebie, bo ja kocham tylko Ciebie. Небо вновь разорвало на две части и оно засияло нежно-розовым светом; слева от меня за собором стал плескаться прибоем океан, а из-за горизонта начала подниматься огромная румяная сфера. Фигура в кимоно преклонила колени и склонила голову, уронив чёрные пряди до самой земли. Я сложил крылья, плотно прижал их к спине, подобрал подол сутаны, в изнеможении сел на парапет между двух горгулий, прислонившись спиной к каменной кладке, и со всей силы сжал руку в кулак: — Жестокий, ты соединил мою душу лишь для того, чтобы разорвать её в клочья... Вернемся на крышу, Влад. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. — Я буду ждать, сколько ты скажешь. Я причинил тебе боль и готов понести наказание, — ответил Влад и принялся собирать со стола осколки толстостенной бутылки, горлышко которой осталось у меня в руке. Я разбил в сердцах бутылку шампанского? — Отпусти меня на две недели. И в конце мы решим, стоит ли игра свеч. Я решу, — проговорил я. — Я согласен, Витя, — он отодвинул канделябр от края стола. — Только скажи мне перед уходом: ты действительно выбросил мое кольцо? Я молча кивнул. — Оно ведь дорогое, ты мог бы просто продать его... — Без тебя оно сразу утратило для меня всякую ценность. Он вздохнул и кивнул в ответ. — Помни: ты нужен мне. Как никто другой, — он снял с шеи свой галстук-боло с агатом и положил его мне в карман пиджака. — Обещай, что будешь надевать в рейды броник, — сказал я в ответ и протянул ему свой браслет из вулканических бусин. — Обещаю. Я подошел к стеклянной двери, через которую выходил на крышу, приложил к считывателю магнитный ключ, надавил на ручку и вышел в коридор. Пройдя по освещенному люминесцентными лампами проходу, я оказался возле лифта и нажал на кнопку. Двери открылись после мелодичного сигнала, а не менее мелодичный женский голос произнес “Этаж 28”. Я взглянул на своё отражение в зеркале кабины лифта — вид у меня был такой, будто я только что ради спасения человечества согласился плеснуть кислотой в лицо ребенку. Jesus fucking Christ... Зачем мне эти две недели? Чтобы мучиться, как чертов мазохист, потому что я когда-то решил, что так правильно? Я ведь люблю его и хочу быть с ним, а он — любит меня и уже извинился... И так красиво. И ни словом не упрекнул меня, хотя это ведь я нарушил наш уговор и поднялся в шатер без предупреждения... Двери съехались, скрыв от моих глаз моего одетого в серый костюм и пыльно-розовую рубашку двойника за стеклом. Я быстрым шагом вернулся к двери, ведущей на крышу — он стоял там в лучах подсветки с подавленным видом и сигаретой в руке и уже докурил её почти до самого фильтра. Я потрогал его фигуру пальцами через стекло, оставляя на прозрачной холодной преграде отпечатки, и поднес к считывателю магнитный ключ. — Влад... — Да, друг мой? — Я... Я не хочу расставаться. Даже на две недели. Он точным движением отправил сигарету вниз с крыши. — Но у меня есть условие, — добавил я. — Говори. — Я не хочу ни с кем тебя делить. Я хочу, чтобы ты делегировал кому-нибудь охмурение местных Просперо — хоть в юбке, хоть в штанах — прямо завтра, не дожидаясь наступления Нового года. Я верю, милый, что ты найдешь способ выполнить мое условие, если захочешь этого. — Я уже прогнал её. Обещаю завтра же найти себе исполнителя на замену, — он взял мою руку и поднес к своим губам, а по моему хребту устремились вверх знакомые караваны мурашек. — О чем ты думал, пока курил тут один? — Что не удержал тебя да ещё и провалил весь свой план и мне придется заплатить за это. — И что ты думаешь теперь? — Что игра стоила свеч, — он приобнял меня за плечи, обдавая запахом табака. — Интересно, куда приземлился твой окурок... Может, прямо ей на голову, когда она выходила из здания? — Посмотри сам, — он подвел меня к парапету как раз в том месте, с которого я ранее отправил вниз подаренное им кольцо. — Какой ты предусмотрительный — повесил страховочную сетку, — сказал я, глядя на широкий оснащенный перилами металлический подиум, который был разделен на секции и опоясывал здание по периметру примерно в полутора метрах ниже парапета. — Посмотри повнимательнее — там осталось кое-что ещё. Присмотревшись, я увидел недалеко от окурка светлое пятнышко кольца. — Я хочу достать его. Какой вес выдерживает эта конструкция? — я указал на перекрытие внизу. — До ста пятидесяти килограммов на каждый сегмент. — Отлично. Я быстро забрался на парапет, встал на самом краю и уже хотел спрыгнуть вниз, но две сильные руки удержали меня за талию. И когда он успел залезть ко мне сюда? — Ты мне нужен. Я тебя туда не отпущу, — проговорил мне в ухо бархатный баритон. — Сколько ты весишь? — Восемьдесят восемь, — ответил он. — Тогда давай вместе. — С крыши прыгать? — усмехнулся Влад. — Ага. Суицидник со стажем научит тебя плохому. Через мгновенье наши подошвы с характерным металлическим звуком соприкоснулись с решетчатым помостом, зависшим на уровне остроконечных крыш кремлевских башен. Устремив взгляд вниз, я вдруг понял, что больше не боюсь высоты. — А ты не побоялся... — Начал я, продолжая смотреть на рубиновые звезды. — Чего? — Оставить государство без принцепса. Наш с тобой общий вес как раз на грани — плюс ускорение в прыжке... — На самом деле предельный вес, который выдерживает перекрытие, выше. Производители договорились занижать его в документации, чтобы никто не догадался и ненароком не превысил. А когда... догадался ты? — Окончательно — когда слушал твой парфюм из флакона — он подчинился мне и выдал твой секрет. А теперь выдай мне еще один сам. — Спрашивай. — Твоя способность читать в людских душах и распознавать вранье вовсе не от агата? — Оказавшись у тебя в кармане, мой талисман тоже стал работать против меня, — он похлопал по моему карману и улыбнулся. Я посмотрел ему в глаза и в красках представил, как расстегиваю на нём брюки, скользя рукой по оживающему под моими касаниями объему, затем высвобождаю его из плена тканей, опускаюсь коленями на металлический подиум и начинаю совершать выкручивающие движения рукой по часовой стрелке, а губами пониже его короны — против часовой. — Возбуждающая фантазия, — улыбнулся Влад и в подтверждение своих слов положил мою руку себе пониже пояса. — Ты владеешь телепатией? — спросил я, ощущая под тканью его брюк приятную упругость. — Лишь в моменты близкого эмоционального контакта. Он поднял с решетки мое кольцо и свой окурок, размял остатки сигареты пальцами и стряхнул табак и куски бумаги с ладони вниз, на город. — Я думал, ты не куришь, — сказал я. — Не курю. Стрельнул у неё на прощанье пару сигарет, чтобы снять стресс, — ответил он, доставая из кармана брюк ещё одну белую палочку. — Хочешь? — Она крепкая? — Достаточно крепкая — будешь кашлять с непривычки. Но вкус приятный. — Тогда у меня есть идея получше. — Говори. — Пассивное курение. Ты возьмешь в рот эту палочку, — я указал на сигарету у него в руке, — А я — вот эту, — я снова погладил его ладонью пониже пояса, а куранты на Спасской башне пробили половину двенадцатого. — Я чувствую, что после моих фантазий тебе не помешает разрядка. Он кивнул, я опустился на решетчатый пол, куда он перед этим бросил свой пиджак; звук молнии на его ширинке совпал с чирканьем спички о коробок. Влад отправил спичку вниз, я стянул вниз с его бёдер широкую эластичную резинку трусов, и мы припали каждый к своей палочке. Когда я реализовал свою фантазию почти до конца, Влад выдохнул дым и слово “куда” — я подумал, что тоже никуда его не отпущу, и довел дело до финала. Он застонал, я быстро расстегнул на себе брюки и присоединился к возбуждающей развязке. Он опустил руку с сигаретой вниз и поднес её фильтром к моему лицу — я освободил рот и затянулся из его пальцев — в лёгких у меня защекотало, а голова окончательно поплыла. — И кто кого научил плохому, суицидник со стажем? — спросил сверху бархатный баритон, а я, не глядя на лицо говорившего, понял, что он улыбается. Я задрал голову и выдохнул дым в небо. Я курю после минета принцепсу в воздухе над Кремлем. И кто я после этого — отпетый хулиган или мастер высокого сладострастья? — У нас опять ничья, милый, — сказал я вслух, нащупал в кармане пачку бумажных платочков, а затем поочередно застегнул ширинки на своих и Владовых брюках; Влад, продолжая держать между пальцев левой руки дымящуюся сигарету, поднял меня за плечи и надел кольцо с агатом мне на безымянный на правой. — Можете поцеловать жениха, — сказал я, притягивая его к себе за шею. Когда его губы коснулись моих, мурашки взмыли гейзером по моему хребту чуть ни до самой стратосферы. — Как ты высоко поднялся, kochanie, — улыбнулся Влад. — Главное теперь — не сверзиться с этой высоты. — Тебе не светит — у тебя отличная крыша с подстраховкой, — сказал он и поднёс сигарету к своим губам, а я поднял его пиджак, отряхнул его и помог ему в него облачиться, а затем достал из кармана своего пиджака его галстук-боло и надел его поверх воротника его рубашки. — И у меня, благодаря тебе — тоже. — Интересно, какой титул должен быть у жениха принцепса, — поинтересовался я. — Принц? — Влад рассмеялся, забрал у меня скомканную салфетку и сунул ее в карман своих брюк. — На белом коне? — уточнил я. — На чёрном мерине. — Какой-то мафиозный принц — и крыша у него, и мерин. — Такие времена — на белых лошадях и без крыши небезопасно, — он указал рукой с сигаретой вниз на Кремль, а затем достал из кармана пиджака мой браслет и протянул его мне. — Из-за тех, кто раскачивает лодку? — В том числе. — Чего хочет та девица? — я намотал свои четки на левое запястье. — Устроить бабий бунт. — А конкретно? — Чтобы женщинам даровали право выступать поручительницами за тех, кто был задержан на пятнадцать суток. — Чтобы освобождать алкоголиков из вытрезвителей? — спросил я с усмешкой. — Чтобы освобождать друг друга после пикетов, на которые они выходят ежемесячно в борьбе за право на конкубинат. — Но они же и так могут становиться конкубинами... — Они хотят, чтобы мужчины могли быть конкубинами женщин. — Какой же мужчина в здравом уме согласится стать конкубиной женщины? — По подсчетам статистического ведомства, на это согласны 27% мужчин. — Ничего себе... Никогда бы не подумал. Влад развел руками: — Факт остается фактом. — С этим надо что-то делать, Влад... Не с теми, кто хочет в конкубины к женщинам, разумеется, а с женщинами, которые желают бунтовать. — Как бы поступил ты? — Когда у них следующий пикет? — Завтра в восемь вечера. На Красной площади. — И они выйдут с требованием права выступать поручительницами? Он кивнул в ответ. — Тогда я сыграл бы на опережение и лишил их повода выходить на пикет, — сказал я. — Дело говоришь. И можно даровать им вожделенное право не только заранее, но и на своих условиях, — Влад взглянул на наручные часы. — Если начнем действовать прямо сейчас, успеем запустить все процессы, чтобы Госсовет принял поправку завтра днем сразу в трех чтениях. — А как... мы выберемся отсюда обратно на крышу? — Тут есть выдвижная лестница. — И почему ты не сказал о ней сразу? — Мне показалось, что тебе нужно было спрыгнуть сюда без нее. Вместе со мной. — Ещё сильнее мне было нужно, чтобы ты меня удержал, — отозвался я и сжал его руку. — Ну что, вверх, по лестнице Иакова? — После вас, принц, — сказал принцепс, выдвинул для меня лестницу, сделал последнюю затяжку, а затем втоптал окурок носком ботинка в железный решетчатый пол. Когда мы поднялись на крышу, куранты пробили полночь и заиграли гимн. — В шатре осталась еще бутылка твоего любимого Гранд Розе — можем выпить в честь нашей небольшой круглой даты, — предложил я. — У меня есть идея получше, — улыбнулся Влад. — Разопьем эту бутылку по дороге в Петроград. Часть шестеренок для обеспечения работы нашего механизма располагается там. — Мы поедем туда на машине? — Это слишком долго — лучше долететь. — Я, кажется, понял, зачем в шатре с тренажерами лампочки на полу... Это вертолётная площадка? — Мой проницательный мальчик. Он достал из кармана брюк телефон, коснулся экрана и поднес его к лицу: «Ястреба на башню через пятнадцать». — Поможешь освободить площадку от маскировки? — обратился он ко мне, убрав телефон. Мы быстро передвинули шатер, закрепили его на новом месте, а потом переместили в него тренажеры, тепловую пушку, стол, стулья и большой круглый ковер, под которым обнаружилась в белом кружке буква “H”. — Влад, а что означает эта буква на вертолётных площадках? — Это буква “аш”, с неё начинается английское слово “хелипорт”. Оно означает... — “Вертодром”, — на автомате перевел я. — Прости, что перебил... И, похоже, ты пользуешься вертодромом значительно чаще, чем “тренажеркой” в шатре. — Я не пользуюсь “тренажеркой” вообще — это маскировка для площадки. — Ты ходишь в зал на работе? — Там некогда. — А как же ты поддерживаешь такую хорошую форму? — спросил я, подтягивая застежку на его галстуке-боло. — Идеомоторные тренировки. — Качаешь мышцы силой мысли?... Я думал, это всë малоэффективно. — Зависит от комплекса упражнений — ну, и силы твоей мысли, — добавил он с улыбкой. — Поделишься со мной своим комплексом? — Конечно, друг мой. — А почему ты мне не рассказал об этом способе сразу, а начал про “качалку”? — Подумал, что ты откажешься. Я очень не люблю отказы, а до этого ты уже отказался от моей машины. — Я отказывался не от твоей машины, Влад, а от машины вообще — выхлопные газы вредят экологии. — Но ты ничего не говорил об экологии, а сказал, что хочешь больше ходить. — Люди смеются, когда я начинаю про экологию. А я не люблю, когда меня поднимают на смех, поэтому и рассказываю всем про хождение пешком. — Я бы не стал смеяться над тобой, друг мой — за экологией будущее. — Приятно, что мы сходимся и в этом вопросе, — я принёс из шатра бутылку шампанского, снял с нее фольгу и мюзле и почти бесшумно освободил от пробки. — А что еще ты не любишь, кроме отказов? — Продажных людей, — отозвался Влад, а над нашими головами затарахтел винт вертолета и появились два световых луча. — Как называется эта модель вертолета? — «Блэк Хоук». — «Черный ястреб»... Красивое название. — Я летаю на нём только ночью, днём — на Ми-8, иначе меня станут упрекать в недостаточном патриотизме, — добавил Влад, придерживая шнурки галстука, которые затрепетали на ветру. «Ястреб» завис над освобождённой нами от маскировки буквой H, коснулся поверхности крыши сначала задним шасси, а потом — передними, после чего передняя часть его массивного корпуса просела, словно вертолет преклонял колени. Влад открыл сдвижную дверь и помог мне забраться в кабину, а затем легко запрыгнул внутрь сам.
