Vade retro

Бьянка

      Сергей Матвеевич       Белая сигарета, зажатая между длинных белых пальцев, медленно поднялась в воздух и коснулась желтоватым фильтром тонких улыбающихся губ Кали.       — А я и сам вижу, что случилось, Артём, — сказал я с усмешкой. — Ты тут людей скуриваешь.       — Я курю с шестнадцати лет — сама кого хочешь скурю... — Яна потрясла в воздухе черно-зеленой пачкой с надписью “Pepe Dark Green”.       — Ты эти сказки чекистам своим рассказывай, — раздражённо ответил я, обращаясь к ней.       — Я не вру.       — Мне всё равно. Я не с тобой разговариваю, а с Артёмом.       — Ну, он тебя беседой не удостоил. Он у нас птица гордая — ответственность за свои поступки брать не любит.       — Это ты меня соблазняла — даже мерч снимала, хотя лифчик не носишь. Так что ответственность на тебе, — отозвался Артём.       — Он хочет нас с тобой стравить, — сказала Яна, обращаясь ко мне. — Чтобы мы за него сражались, как на поединке. Он и свою женщину из Петрограда подстрекал...       — Лену? — уточнил я.       — Ага.       — И чего хотел от нее?       — Чтобы она вызвала тебя на дуэль. Ему доставляет удовольствие провоцировать людей.       — Ну и ябеда же ты, Янка. А ты, Сережа, я смотрю, горазд в чужие телефоны залезать. Вы друг друга стоите,       — Артём перестал улыбаться, подошёл к окну и резким движением отправил окурок на белый козырёк над подъездом. — Вот и оставайтесь тут вместе, а я пойду искать нормальных людей.       Он устремился к лестнице и стал поспешно спускаться по ступеням вниз.       Почему меня так тянет бежать за ним? И зачем я вообще примчался сюда — ведь понимал, что он нарочно меня провоцирует...       — Сережа, подожди, — проговорила Яна мне вслед. — Он... хочет, чтобы ты бежал за ним. Он будет играть на твоих нервах, как на чертовой арфе, а потом всё равно уйдет.       — С тобой... проделывали подобное?       — У одного моего друга был такой опыт... Будешь курить?       Я кивнул, она протянула мне пачку и я взял сигарету:       — И что твой друг думает об этом?       — Что это зависимость.       Она достала из кармана знакомую зажигалку с волчьей головой и помогла мне прикурить. Вот так, он уже и Финин подарок ей презентовал...       — Что за зависимость?       Хорошие сигареты — в меру крепкие и вкус приятный, не то что корейская ментоловая гадость. Надо запомнить бренд.       — От собственных ощущений, — ответила она. — Ты чувствуешь ревность, а потом получаешь порцию внимания и думаешь, что ты лучше того, другого. Тебе становится хорошо и дальше ты готов снова и снова доказывать, что ты лучше...       А ведь в её словах есть здравое зерно.       — Конкурентная борьба? — уточнил я вслух.       — Да.       — И как из нее выйти?       — Знала бы, сама бы не сидела на этой игле.       — Значит, личный опыт у тебя всё же имеется, — усмехнулся я и снова затянулся.       — Ну да, — отозвалась она.       Дым, который я выдохнул, повис между нами, словно джинн, моя собеседница сделала затяжку, а я понял по ее лицу, что ее расслабляет курение сигарет, а не марихуаны. Интересно, как поведет себя ее Защитница сейчас... Возможно, я смогу лучше понять, как устроен внутренний мир сенсоров в доспехах.       Ну что, впустишь меня?       Я затянулся, провел пальцем по своему лбу между бровей и заглянул в карие глаза напротив.       Оказавшись возле уже знакомого мне дома с колодцем, я сразу увидел одетую в кольчугу Брюнхильд — она крепко спала на крыльце, упираясь затылком в стену под строительными лесами. Я снял со своей шеи галстук, который тут же превратился в моих руках в моток веревки, быстро обмотал спящую богатыршу и завязал концы шкотовым узлом. Обоюдоострый меч Брюнхильд я отнёс к колодцу. Кинжала у нее на поясе вроде не было, так что быстро освободиться она не сможет.       Дорога до вулканической горы заняла не очень много времени, но сам подъем по высеченным в горячей породе ступенькам в окружении гейзеров изрядно меня вымотал. Ребенок мне нигде так и не встретился и я поднялся к самому жерлу, над которым, на удивление, не было дыма. Кратер поразил меня и малым размером — какая-то оптическая иллюзия, что ли? Наклонившись над жерлом, я первым делом услышал плеск воды, а затем увидел на стенах внутри явно рукотворную каменную кладку и почувствовал на себе чей-то взгляд. Что за черт?       Я выпрямился и огляделся по сторонам — вокруг по-прежнему было безлюдно и тихо — только гейзеры издавали негромкое шипение.       Я снова наклонился над кратером и вгляделся в водную гладь на дне: вместо собственного отражения я увидел там Брюнхильд, которая тоже наклонилась и всматривалась прямо перед собой.       Так это портал... И, судя по всему, он соединяет гору с колодцем. Значит, когда ребенок прыгает сюда, он не погибает — Брюнхильд ловит его с той стороны, и вытаскивает через колодец в пространство Защитника...       А сама она уже проснулась и освободилась от моих пут. Надо уходить. Хорошо, что обратно можно вернуться с помощью телепортации.       Я сжал правую руку в кулак, подняв вверх большой палец, положил ее на левую ладонь, которую сложил в форме лодочки на уровне живота, и произнес про себя «Вернуться к дому с колодцем».       Оказавшись возле крыльца, я увидел, что мы с Брюнхильд удачно разминулись — она как раз отправилась к горе. Я взглянул на заросший плющом колодец — значит, про яд она мне тогда солгала… Я подхватил свою верёвку, которая оказалась разрезана на части — наверное, кинжал был у богатырши за спиной и я его не заметил. В моих руках веревка мгновенно обрела целостность и превратилась в галстук — я набросил его на шею, снова сложил руки в знакомую мудру и вернулся во внешний мир.       — Как ты себя чувствовала после нашего сеанса? — я поправил узел галстука и, как ни в чем ни бывало, поднес к губам сигарету. — Ты так и не написала.       — Нормально — поэтому и не стала беспокоить, — проговорила моя собеседница и несколько раз зажмурила глаза — значит, пришла в себя и ничего не помнит — отлично.       — Зря. Мне важна любая обратная связь, — сказал я вслух и снова затянулся.       — Можно... задать тебе вопрос, связанный с НТП?       — Я не гарантирую, что отвечу, но спросить можно.       — Ты сказал тогда после сеанса, что ребенок у меня в душé хочет броситься в жерло вулкана вместе с кольцом... Зачем ему это?       — Твоя Защитница говорила, что ребёнок прыгает туда в поисках матери, а в жизни в этот момент разгорается огонь страсти и ты бросаешься в него с головой.       — Получается, я ищу в своих возлюбленных утраченную мать?       — Видимо, да.       — Но я вроде бы уже нашла ее... — Задумчиво проговорила она. — В смысле, в реальности. Как раз за несколько дней до нашего сеанса.       Телефон у неё в кармане завибрировал, она достала его и провела пальцем по экрану.       — Но твое внутреннее дитя об этом не в курсе, — сказал я.       — Так ты же говорил, что оно часть моей личности. Как часть моей личности может быть не в курсе того, что известно мне?       — Если эта часть отделена от тебя, сведения к ней либо не поступают вовсе, либо поступают в искаженном виде.       — А к Защитнику поступают?       — Да. И именно он не позволяет ребёнку соприкасаться с этими сведениями.       — Зачем он это делает?       — Перестраховывается.       — Зачем?       — Чтобы уберечь ребёнка от опасности.       — Где... почитать об этом подробнее?       — По сети гуляет одна книга — в ней расписаны основные моменты.       — Что гуглить?       — «Руководство по НТП для начинающих».       Она поднесла к губам сигарету, держа её между большим и указательным пальцами левой руки, а затем принялась тыкать большими пальцами обеих рук в экран смартфона.       — Но... это вуководство написау ты...       — Сказала она с сигаретой в зубах.       — И что с того? — я затянулся и выпустил дым колечком.       — Почему ты сразу не сказал?       — Ты не спрашивала.       — Вогично... — Отозвалась она, тоже затянулась и выдохнула дым в сторону окна. — Тут сказано, что твоя книга была написана девять лет назад. Это правда?       — Да.       — Неужели с того времени ничего не изменилось и книга по-прежнему актуальна? — она взглянула на меня и снова поднесла к губам сигарету.       — Устройство человеческих душ осталось прежним, — усмехнулся я, указывая большим пальцем на своё солнечное сплетение; пепел с края моей сигареты осы́пался на пол. — Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться.       — И нет ничего нового под солнцем?       Надо же, во время примерки фрака цитировала Лермонтова, теперь — продолжила фразу из Экклезиаста — начитанная девушка.       — Пожалуй, есть, — сказал я вслух.       — И что же? — моя собеседница сделала затяжку, а затем потушила окурок о дно стоявшей на подоконнике консервной банки, достала из кармана пачку жвачки и провела губами по фольгированной части упаковки.       — Изменился баланс, — я стряхнул остатки пепла в импровизированную пепельницу.       — Между... обычными людьми и сенсорами? — спросила она, проводя пальцем по экрану.       — Быстро же ты прочитала Предисловие.       — Когда поступила в институт, освоила скорочтение — чтобы успевать читать побольше.       — Полезный навык.       — Ага. Так что там с балансом?       — Сенсоров стало больше.       — И что это значит?       — В мире стало больше боли. А сенсоры — как чистильщики — впитывают боль и нейтрализуют её, — я затянулся и выдохнул дым в окно, а люминесцентная лампа над нами стала напряжённо подрагивать, издавая ритмичное цоканье.       — Я ведь отношусь к чистильщикам?       Я молча кивнул.       — Но и ты... такой же, как я...       Проницательная как все сенсоры.       Я кивнул.       — А Артём? — спросила она.       Я покачал головой:       — Ему просто нравятся чувствительные люди — несенсоры кажутся ему слишком грубыми.       Она усмехнулась в ответ:       — А ты не думал, что он с помощью сенсоров просто избавляется от своей боли?       — Ну, такое может проделать даже сенсор с сенсором — более мощный чистильщик впитает боль того, кто не такой сильный.       — Значит, это происходит помимо воли?       — До тех пор, пока человек сам не осознáет происходящее. После этого он сможет начать учиться контролировать процесс.       — А если он так и не осознает?       — Растратит свои силы и умрёт раньше срока.       — Значит, сенсоры — просто расходный материал?       — Увы. Но они как правило и сами склонны к альтруизму.       — Тогда, получается, Христос тоже был сенсором?       — Супер-сенсором. Такие появляются, когда боли становится слишком много и мир нуждается в обновлении. Там дальше в книге есть подробно об этом. И про компенсацию... Но сам я не очень верю в эту часть НТП-философии...       — Почему?       — Она оставляет без ответа целый ряд вопросов. Не рассказывает, например, что всю эту сенсорику можно в себе заблокировать. Не поясняет, чем отличаются Защитники сенсоров от Защитников обычных людей. И много чего ещё не объясняет, — я почувствовал усталость, сделал последнюю затяжку, потушил окурок о дно консервной банки, достал телефон и открыл приложение Симплекс Такси. — Я поеду. Будут вопросы про НТП — пиши в вотсап.       — Спасибо, — она взглянула на меня и поправила лямку рюкзака на плече. — Если... я причинила тебе боль... Я про Артёма… На самом деле я в тот момент просто не думала ни о ком, кроме...       — Себя?       Она кивнула в ответ.       — Говорят, это нормально, так что извиняться не за что, — я махнул рукой и стал спускаться вниз по лестнице.       — Прости... — Проговорила она мне вслед.       Как будто от этого слова что-то поменяется.       Открыв дверь подъезда, я чуть не зашиб стоявшего снаружи под козырьком Артёма.       — Что, поиски нормальных людей не увенчались успехом? — язвительно спросил я, глядя, как в свете ближайшего к нам фонаря бесшумно осыпаются вниз частички конденсата.       — Слишком рано — все нормальные люди ещё спят, — отозвался Артем с усмешкой и поежился.       — Понятно. Счастливо оставаться.       — То есть меня ты с собой не зовёшь?       — Так я же ненормальный. Пусть тебя нормальные приглашают. Да и сам ты, знаешь ли, подарочек на любителя.       Он молча откинул назад чёрную прядь шелковистых волос, а я прошёл мимо него к подъехавшему такси, открыл дверь и сел на заднее сиденье.       Когда машина тронулась, я обернулся и увидел, как Кали опустился на лавочку и закрыл лицо руками — покалеченный указательный палец едва доставал до его правой брови. Что если это не спектакль и ему правда больно? И ведь он так похож сейчас на того несчастного одинокого мальчика на пустыре... Выходит, Левицкий, полностью заблокировать способность к эмпатии невозможно?       А Артем тем временем отправился обратно в дом этой Яны… Ладно, последим, куда он двинется дальше.       Яна Петровна переоценивает ценности (свои и чужие)       Ремонт на кухне в новой Лилиной квартире-студии был уже закончен, но запах побелки и новой мебели ещё не успел выветриться. Белоснежные стены и фасады шкафов сияли чистотой. Интересно, сколько нужно будет их драить, чтобы поддерживать в таком состоянии...       Белая фарфоровая чашка опустилась на блюдце, а на меня посмотрели знакомые чёрные как ночь глаза.       — Ну и ну... Просто шпионский роман какой-то.       — И, знаешь, что самое интересное? — я отхлебнула кофе из своей кружки.       — Что? — всë так же удивлённо спросила Лиля.       — Похоже, тот парень с площади и впрямь умеет снимать боль наложением рук.       — Вполне возможно. У меня был такой опыт.       — Ты кого-то исцелила?       — Нет, меня так лечили.       — Ты про Витю твоего, который тебе менструальные боли снимал массажем?       — Ага. Он еще хорошо делал массаж спины. А после смены на ногах меня иногда прихватывает неслабо.       — Ну, массаж — другое дело. А тут прямо через одежду и одним прикосновением...       — Экстрасенсорика какая-то, — фарфоровая чашка снова поднялась в воздух и, показав мне донышко с клеймом Императорского Фарфорового Завода, опустилась обратно на блюдце.       — Вот-вот.       — Я смотрю, у тебя другая футболка. Что это за ребята? Кофе ещё будешь?       — Буду. А на футболке — «Iron Maiden». Я поменялась мерчами...       — А почему какой-то скелетик нарисован вместо группы? — она заправила капсулу в кофемашину, подставила под носик мою кружку и нажала на кнопку.       — Это Эдди — их талисман.       Тонкая светло-коричневая струйка устремилась под мерное жужжанье на дно кружки.       — А чьим талисманом стала твоя футболка?       — Эмм... Ну...       — А я чувствую — от тебя такой же псиной попахивает, как от него. Теперь понятно... Где ты его откопала?       — Да ладно тебе, какой ещё псиной? — я понюхала ворот футболки, но, кроме запаха мариванны, ничего не учуяла.       — У вас с ним серьезно?       — Он проводил меня до дома и мы покурили вместе.       — Сигареты?       — Мариванну, у Виса в парнике.       — Ясно, — Лиля поджала губы, а затем поставила передо мной чашку с кофе и придвинула керамический молочник. — И что, Ева в курсе про эти проводы?       — Она просила ей про такое не рассказывать, — я налила в чашку молока; белоснежная капля сорвалась с керамического носика и поползла по белой стенке вниз.       — То есть у вас с ней... договоренность, — многозначительно сказала Лиля, промакивая молочник салфеткой.       — Что-то вроде того. Черт, я ведь обещала ей написать. Я сейчас... — Я достала из кармана телефон, открыла наш чат с Евой и принялась набирать сообщение.       — Ян, подобные договоренности — фикция. Особенно, если на них соглашается женщина.       Я оторвалась от телефона:       — Что ты имеешь в виду?       — Что на такое соглашаются от безысходности. В действительности, ситуация человека не устраивает, но альтернативный вариант... ещё хуже.       Видимо, я не женщина, раз меня такая договоренность устроила.       — Мы не обсуждали никакие варианты, — сказала я вслух и положила смартфон на стол экраном вниз.       — Такое не обсуждают.       — Разве?       — Увы, — ответила она со вздохом.       — Говоришь так, как будто сама соглашалась на подобное.       Она усмехнулась:       — После определенного возраста вариантов в принципе становится немного...       — Ещё одна старушка! Что ж вы все, как эти самые... Тогда, в отделении, младший лейтенант вокруг тебя обвивался, как змей вокруг Евы. А ему едва за тридцать было.       — Он просто хотел развлечься.       — А твой массажист Витя, про которого ты сегодня вспоминала? Он же звал тебя замуж. И при этом вообще был моим ровесником.       — Он и сейчас твой ровесник… — Лиля сделала глоток из чашки, — Кофе остыл… Витя… просто честный человек.       — Вот и вернулась бы к нему.       — Я наговорила ему гадостей перед расставанием... А он обидчивый.       — Такой обидчивый, что даже твой номер не удалил и не заблокировал. Ты же сама говорила, что он был от тебя без ума — цветы тебе таскал, стихи писал.       — Он рано или поздно захотел бы детей, а я-то уже не могу.       — Можно усыновить. Детдома полны — выбирай на вкус. Хоть из 47-го вон.       — Туда Эльдар ездит помогать.       — И что? Он запретит управляющей отдать тебе ребёнка?       — Ей запретишь.       — Да, характер у тетки, судя по всему, стальной.       — Жизнь закалила. Эльдар говорит, она была любовницей предыдущего принцепса. Родила от него ребенка и на несколько лет была вынуждена отправиться в изгнание заграницу — кажется, в Новую Англию.       — В изгнание? Средневековье какое-то...       — Он был женат.       — Неужели нельзя было как-то договориться...       — Они и договорились. Что она уедет на время.       — Я имею в виду, с женой договориться.       — И как ты себе это представляешь?       — Ну, познакомил бы их...       — «Познакомься, дорогая, это моя любовница, она беременна от меня. А это, любимая, моя жена — с ней я сплю, когда ночую дома», — саркастически сказала Лиля.       — Так не надо.       — А как надо? — с усмешкой спросила она.       — Аккуратно, тактично.       — Чтобы они поубивали друг друга сами?       — Почему поубивали?       — Потому, — она покрутила пальцем у виска. — Они соперницы.       — А могли бы объединиться и жить одной большой семьёй.       — Янка, ты серьёзно?       — Конечно. Он ведь, судя по всему, любил их обеих.       — Любил, ага, — усмехнулась она.       — Мам, — сказала я, а моя собеседница вздрогнула. — Если ты на такое неспособна, это ещё не значит, что все остальные тоже неспособны.       — То есть ты — способна?       — Ну...       — Значит, ты у нас хочешь гарем, как у царя Соломона. А как насчёт того, чтобы самой оказаться не единственной?       Нашла, чем напугать.       — Ну, у Евы есть бывший муж и другие партнёры. У Стеллы — жених.       — А у скелетика твоего? — с усмешкой спросила Лиля, указывая на стену позади себя.       — У него тоже муж. И жена...       — Как замечательно! И тебя это не беспокоит?       — Меня беспокоит, когда мною манипулируют, провоцируют на ревность. А если такого не происходит, то меня всё устраивает.       — А ты уверена, что всех остальных женихов, мужей и жён такая жизнь устраивает?       — К сожалению, нет. И от этого грустно. Но вообще я считаю, что цивилизованные люди всегда могут договориться.       — Ты прямо как мужики. Элик мне регулярно вешает лапшу про цивилизованные договорённости. И папочка наш, кстати, тоже.       — Значит, они нормальные мужики.       — Нормальные — моногамные. Как Ви...       — Вот и сошлась бы со своим Витей тогда. Но ты почему-то с немоногамным Эльдаром. Не задумывалась, почему? — спросила я.       — Я уже тебе объясняла, почему... — С досадой сказала она и опустила глаза.       — Ладно, Лиль, извини, — я взяла её за руку. — Каждому своё. Кто я такая, чтобы судить о принятых тобою решениях...       — Самое интересное, что ты права.       — Да какая разница, кто прав. Нужно просто найти тот вариант, который подойдёт именно тебе.       — Ох, Янка... Если бы всё было так просто... — Она замолчала, поднесла к губам чашку, поморщилась и вернула ее на блюдце. — Как там Артем, кстати?       Я молча вышла из кухни в комнату и прошла по ковру до дивана, на котором лежал под пледом Артем. Его волосы были собраны в низкий хвост и спускались по плечу вниз почти до пола, рядом на стуле висела его явно видавшая виды серая худи и мигал индикатором телефон — наверное, Лена... Я загородила собой стул, нажала на кнопку и провела пальцем по экрану. Надо же, блокировки нет… В верхней части поцарапанного экрана болталось сообщение о переводе в размере десяти тысяч рублей от Елены Алексеевны А. и уведомление о трёх сообщениях от Сережи. Текст последнего было видно полностью: «Кали, я волнуюсь за тебя». Почему Кали? Артем пошевелился во сне, и я быстро ретировалась обратно на кухню, где облаченная в фартук Лиля уже намывала посуду.       — Вроде спит, — сказала я.       — А куда он дальше отправится?       — Не знаю. Наверное, к жене, в Петроград.       — Тарелку его из-под супа передай.       Я подала ей тарелку:       — Может, ещё по кофейку, Лиль?       — Сейчас, только чашки сполосну, а то неприятно из грязных.       — Давай я тебе ножи пока поточу — все кромки завалились.       — Я… забываюсь и режу прямо на тарелках, вот они и... — С виноватым видом отозвалась Лиля и положила передо мной четыре ножа и ножеточку.       — А мусат есть?       — А как он выглядит?       — Такой толстый стержень с ручкой, как у отвертки.       — Вроде где-то был. Глянь в нижнем ящике, вон там, — она махнула рукой в сторону шкафчика справа от плиты, окропив пол пеной от средства для мытья посуды.       — Заело. Видимо, саморез где-то раскрутился, — сказала я, подергав ящик — Отвёртка есть у тебя?       — На подоконнике вроде Элик оставлял для сборщиков, когда они возились тут с гарнитуром.       Как только я взяла в руки отвёртку, в дверях появился Артём.       — Что чинить собираетесь?       — Ящик заело, — я указала ногой на виновника торжества.       Артём молча подошёл к ящику, быстро вынул его, а затем забрал у меня отвёртку, опустился на корточки и так же быстро раскрутил четыре самореза, снял направляющие и осмотрел их.       — Их прикрутили не той стороной. Удивительно, что этот ящик вообще сюда влез... — Он прикрутил направляющие как надо, а я выудила из ящика мусат и пошла в коридор за газетой.       Когда я вернулась, ящик уже был водворен на положенное ему место, а Артём проделывал корректирующие действия с двумя его соседями по шкафчику.       — Спасибо, Артём! — сказала Лиля, когда все ящики вернулись обратно. — Кофе будешь?       — Я уже не успею — за мной через пять минут приедет такси.       — Ясно. Как твой бок?       — Потягивает. Но мне… обещали обезболивающее, — усмехнулся он.       — Тогда пойдём провожу тебя к лифту, а то у нас замок поставили на двери в общий коридор — он закрывается на ключ, — сказала Лиля, вытирая руки о полотенце.       — Янка, — Артём обернулся в дверях и показал мне пятерню.       — Давай, ни пуха.       — К чёрту, — отозвался он и пошёл в коридор. Лиля сняла фартук и направилась вслед за ним, а я расстелила на столе газету и снова наткнулась на ретроградный Уран.       «В своей ретроградной фазе планета Уран несёт титанические перемены, которые будут происходить буквально как гром среди ясного неба. В такие периоды бесполезно строить планы — они всё равно нарушатся. Ретро-Уран также производит неразбериху в человеческих взаимоотношениях»       Титанические перемены! Чушь какая-то...       В коридоре хлопнула дверь, а я принялась править на мусате режущую кромку третьего ножа. Дверь снова хлопнула и через несколько мгновений на кухне появилась недовольная Лиля:       — Чушь какая-то...       — Чего такое?       — Артем твой меня клеить пытался. Телефон просил.       — Наш пострел...       — Никакой он не наш, — раздражённо перебила меня Лиля. — Мне такие пострелы не нужны. Ещё не хватало, чтоб Элик узнал — тот ещё Отелло...       — Строгая Лиля... А Элик когда должен приехать?       — К четырём обещал.       — Тогда мне тоже лучше мчаться домой, а то уже три на часах.       Я быстро наточила все ножи и убрала мусат и ножеточку в ящик.       — Можно надушиться «Incognito»? — спросила я, выходя в коридор.       — Душись, чем пожелаешь, Янка. И спасибо за ножи.       Я сняла тяжелую черную крышку, поднесла флакон к шее и надавила на головку дозатора — замшевая летучая мышь раскрыла свои крылья, испачканные в варенье из османтуса, а в груди заныло. Мамочки мои, я такая же мазохистка, как Левицкий.       Подъехав к дому и поставив Душеньку на сигнализацию, я направилась к подъезду — в воздухе висел аромат «Black Afgano» и в груди снова предательски заныло.       — Добрый вечер, молодой человек! Вы мне не поможете? — проговорил высокий мужской голос, когда я протянула руку к домофону.       — А какая помощь нужна? — я обернулась и увидела невысокого юношу, который, судя по всему, и распространял вокруг себя ароматический шлейф моих воспоминаний о разбитом сердце.       — Да у меня такая неловкая ситуация... Вы не могли бы покараулить мои вещи, — он указал рукой в сторону сумок, лежащих на лавочке у подъезда, в котором жил Виссарик.       — Да, давай.       — Спасибо большое! Вы меня очень выручите, — мы пошли к подъезду. — Мне нужно перевезти вещи из одной квартиры в другую. Мой... друг обещал мне помочь, но в последний момент не смог. А я уже договорился здесь, что заберу всё сегодня. Меня зовут Саша. А вас? — он протянул мне руку ладонью вниз, словно для поцелуя.       — Яна, — ответила я и пожала его руку, которая оказалась тёплой и мягкой.       — Так вы девушка! У вас... такой мужественный вид. И парфюм... Простите, что сразу не распознал.       — Да ладно, проехали. Ты из 36й квартиры вещи забираешь?       — Да... А откуда вы знаете?       — Я друг Виссарика. Подруга...       — Черт... Тогда вы, наверное, меня ненавидите...       — Почему?       — Мы с Висом… расстались не самым лучшим образом...       — Это ваши с ним дела. Меня не касается. Давай схожу за твоими вещами и отвезу тебя на машине до другой квартиры.       Чтобы ты, красавец, снова не нарисовался в Виссариковой жизни — только у него стало налаживаться вроде...       — А это удобно? Мне неловко вас затруднять...       — Да ладно тебе. Я ж сама предлагаю.       — Буду очень вам обязан.       — Ко мне можно на “ты”. Заведешь машину, чтобы не успела остыть?       — Конечно.       — Держи ключи. Вон та, черная Киа Соул, — я указала в сторону Душеньки. — Задние сиденья опусти, чтобы всё поместилось.       Он кивнул и взял у меня ключи. Пальцы такие же нежные, как у Стеллы... Ну что, заноет в третий раз или нет? Заныло. Готичненько.       Я забрала у баб Мани две последние сумки, спустилась вниз, мы быстро погрузили Сашину поклажу в машину и тоже забрались внутрь.       — Куда едем? — спросила я, регулируя свет фар.       — В Мытищи. Улица Попова, дом 16.       В этом же доме когда-то снимал квартиру Ромка… И его адрес до сих пор есть у меня в навигаторе.       — Готичненько, — сказала я, нажимая на кнопки. — Метал слушаешь?       — Я слушаю всё, кроме группы «Ария», — отозвался Саша, пристегивая ремень безопасности.       — И чем тебе Кипелов с ребятами не угодили?       — Просто переслушал их — интоксикация.       — Тупая боль пробьет висоок... — Пропела я.       — Ой, не надо, Ян. Меня уже тошнит, а машина у тебя не казенная...       — Ладно-ладно. Извини. Давай «Эпидемию» поставим. Она у меня с Мытищами ассоциируется, — я достала из водительского бардачка флешку и вставила ее в проигрыватель. — Хороший у вас город, приветливый.       — Неплохое место. Только колхоз колхозом.       — Так и Третий Рим — тот еще колхоз, — я выкрутила руль и выехала из парковочного кармана.       — Ну, в Затиберийском очень даже ничего.       — Часто там бываешь?       — Теперь уже редко.       — А что так? С папиком тоже расстался?       — Тебе Виссарик и про это рассказал…       — Я даже не знала, что Вис в курсе про твои дела — ткнула пальцем в небо.       Перед лицом сенсей держал хрустальный шар,       В тебе увидел силу и особый дар.       — И какая кошка пробежала между тобой и папиком? — уточнила я.       — Моногамная. Он хотел быть единственным, а я полиа…       Вокалист «Эпидемии» перешёл к припеву:       Беспощадною косой       Полоса за полосой       В чёрной рясе госпожа       Собирает урожай.       — Поли- что? — переспросила я, убавляя звук на плеере.       — Поли-амор. Могу испытывать романтические чувства сразу к нескольким людям.       — И чем это отличается от полигамии?       — Полигамия только про секс, а полиамория — про чувства.       — И что, много таких людей в популяции?       — Я не интересовался цифрами — не люблю людей считать.       — А папик, значит, хотел исключительности…       Мой пассажир молча кивнул в ответ.       Тогда у меня с этим папиком всё равно ничего не получилось бы...       — Он… предлагал мне стать его постоянным любовником с возможностью повышения статуса до постоянного партнера.       — Ну и формулировочка! А ты чего?       — Согласился. Подумал: чем черт не шутит, вдруг и я смогу с одним человеком, как все. Там еще такие перспективы... У него большая должность. Поговаривают даже, что он и есть принцепс инкогнито.       — Готичненько. И что было дальше?       — Я расстался с Виссариком, потом — еще с одним своим постоянным партнером. Ну, а потом дело дошло до третьего. А с ним у нас прямо кармическое что-то — я, как его вижу, теряю волю.       — Так любишь?       — Да я сам понять не могу. Просто всё сразу как в тумане.       — А ему тоже сносит крышу?       — Ага. Я даже думаю, что меня так клинит, потому что я вижу, как клинит его.       — То есть тебя клинит в благодарность за то, что его клинит на тебя первым?       — Ну… Я думаю: раз он так меня хочет, значит, я действительно достоин...       — А Виссарика не клинило?       — Клинило... Но не так. Так сильно, как Васеньку, вообще никого не клинило.       — Так, может, у него просто темперамент выше.       — Не знаю. Он вроде даже ни с кем, кроме меня, не встречается. Не встречался...       — Получается, тебе нравится быть для него исключительным.       И останется один       В чистом поле па-ла-дин.       — Ну да...       — Тогда ты можешь понять желание папика.       — Черт... А ведь и правда.       — Может, ты и не полиамор. Просто выбираешь вариант для себя…       А вот я, по ходу, таки полиамор. Полиаморша. Полиаморка. Полиаморица. Полиаморесса. Полиаморесса Иоанна. Неплохо звучит, кстати.       — Не знаю. Всё так сложно... Васенька в последний момент отказался мне с вещами помогать — сказал, что занят.       — Думаешь, врет?       — Не знаю. Всё так сложно...       Мы припарковались у дома, взяли по несколько сумок и подошли к третьему подъезду. И подъезд Ромкин — вот тебе и продолжение дежавю.       Саша с третьего раза смог нажать на кодовом замке с выпирающими железными кнопками нужную комбинацию и дверь со скрипом открылась.       От сочетания запаха канализации из подвала и Сашиного «Black Afgano» у меня защипало в глазах. Как хорошо, что здесь полумрак… Мы вошли в лифт, где царил ещё больший полумрак, и мой проводник нажал на кнопку последнего этажа.       Что если он сейчас поведёт меня в квартиру, на двери которой белой краской написан номер 61?       — Нам сюда — квартира 61, — сказал Саша, первым выходя из кабины и указывая на дверь справа от себя.       С иронией у жизни всё в порядке. Зачем меня возвращают сюда? Чтобы я отдала какой-то кармический долг?       Саша вынул ключ из замочной скважины и надавил на ручку двери — из квартиры донеслись сначала стоны «Да... Сделай это...», а потом почти крик «Войди!» Мы вошли в прихожую и поставили сумки на пол — крики не прекращались.       — Там кто-то сексом занимается у тебя? — вполголоса спросила я, глядя на Сашу.       «Да... Давай, давай! Я сейчас кончу...» — донеслось из-за приоткрытой двери, ведущей в ту самую комнату, где когда-то стоял узкий диван, на котором я провела множество приятных минут... Дежавю так дежавю.       — Да нет. Это мой сосед, про которого я тебе говорил. Деньги зарабатывает.       — Он проститутка, что ли?       «Да! Я хочу облизать его... Мм...» — снова истошно завопили за стенкой.       — Нет. Он виртом занимается. По Скайпу.       — Значит, виртуальная проститутка.       — Все мы продаем себя, — Саша развёл руками. — Разница лишь в цене и затрачиваемых усилиях.       — Знакомая философия...       Возбужденные крики стихли и к нам вышел виртуальный секс-труженик — голый по пояс высокий блондин в домашних тканевых штанах. Подкачан неплохо.       — Саня! Привет! Всё принесли? — спросил атлет.       — Еще одна ходка и всё будет здесь.       — А где же наш Баранчик? — блондин взглянул на меня.       — Я за него, — отозвалась я. — Салют труженикам вебкамеры.       — Здрасьте, молодой человек. Если вебкамерами интересуетесь, могу скинуть ссылку на мой профиль на «Эскортнике».       — Я брюнетов люблю, — усмехнулась я.       — Прямо как наш Саня. Где твой жгучий брюнет?       — Не смог сегодня, — вздохнул Саша.       — Да ладно — он, по-моему, всегда готов, как пионер.       — Видимо, не всегда...       — Ты расстроился, что ли?       — Чему радоваться-то?       — Ты вернулся в родные пенаты от бесперспективного татуировщика сердец по фамилии Ба-ба-дышев, — блондин произнес фамилию Виса с кавказским акцентом и резко поднял вверх указательный палец, словно хотел проткнуть им что-то в воздухе.       — Лёшик, не сыпь соль на рану. Можно подумать, тут у нас перспектив выше крыши.       — Тут мы сами себе хозяева — что хотим, то и делаем и ни перед кем не отчитываемся, — ответил Лёшик, подходя к зеркалу и поправляя волосы.       — То еще хозяйство — в трущобе.       — Ну, чтобы отсюда выбраться, нужно прикладывать усилия. С умом. Но не с Баранчиком и уж тем более не с Бабадышевым.       — А с кем?       — Глупый вопрос, Саня — с Дракулой, конечно.       Ничего себе прозвище у кого-то...       — С ним не срослось. Он мне Васеньку не простит — мы ему попались на глаза после выставки. — Саша достал из сумки потертое шерстяное пальто и повесил его на вешалку.       — Глупый поступок, Саня, очень глупый, — Лёшик встал в дверном проёме и прислонился спиной к косяку.       — Можно подумать, ты умнее себя повёл с Левицким твоим.       Какой-то круговорот кадров, прям...       — Тоже дурак был. Неправильную тактику избрал — Левицкого на слабо не взять, — Лёшик взял со столика у зеркала бальзам и намазал губы, а по прихожей распространился запах химозной клубники. — Но у нас с Гальпериным возникла идея, как взять реванш и...       — Товарищи реваншисты, давайте-ка спустимся все вместе за оставшимися вещами, — перебила его я и открыла дверь.       — Так я голый... Да вы и вдвоём справитесь, — ответил заговорщик, напрягая правый бицепс и любовно глядя на него в зеркало. Ты ещё поцелуй его!       — Понятно, — отозвалась я. — Тогда пошли, Саш, а то мне ещё домой через весь город.       — Пойдем-пойдем. Извини, что задерживаю. Давно не виделись с Лёшиком, просто…       — Сколько я тебе должен за помощь? — спросил Саша, когда мы поднимались на лифте с последней партией его вещей.       — Нисколько.       — Давай хоть бензин оплачу. Я хочу что-нибудь сделать для тебя в благодарность.       — Как насчёт того, чтобы кое-чего не делать — в благодарность?       Он озадаченно посмотрел на меня.       — Не мотай больше Виссарику нервы, хорошо? Уходя, уходи.       — Ладно... Я... понимаю, что ты его друг и поэтому твой взгляд предвзятый, но, ты знаешь, он ведь тоже не ангел. Вспыльчивый, резкий… Во всём, включая постель.       — Избавь меня от этих подробностей. Ты же с ним как-то спал всё это время.       — Вот именно — как-то. Любовник из него так себе. Особенно по сравнению с...       Лифт остановился, двери открылись, я увидела перед собой выкрашенный едко-зеленой краской мусоропровод и квадрат окна, в которое стучалась огромная еловая ветка. «Знаешь, когда ты долго не приезжаешь ко мне, я выхожу на лестничную клетку покурить, смотрю на ель под окном и думаю, что становлюсь таким же деревянным и колючим. Ты как будто забираешь с собой моё сердце». Мамочки мои, какие-то флешбэки уже с этим Ромой — афганский синдром, не иначе.       — Ну и с кем же не выдерживает конкуренции Виссарик? С Васей? — спросила я.       — С папиком из Затиберийского.       Флешбэки продолжаются...       — Ладно, — ответила я со вздохом. — Оставляю твои сумки и отправляюсь домой. Но ты мне обещал. Помни об этом.       — Я постараюсь. Спасибо за помощь, — он опустил голову и мне вдруг стало его жалко.       — Не вешать нос, гардемарины, — я потрепала его по плечу, ощутила, как в кармане у меня завибрировал телефон, и нажала на кнопку вызова лифта. Двери разъехались, я вошла в кабину, Саша помахал мне на прощанье, я нажала на кнопку первого этажа, двери скрыли от меня Сашу, мусоропровод, окно и еловую ветку за ним, а лифт поехал вниз.       На экране телефона у меня перед глазами висело уведомление из чата, название которого оканчивалось на 338. И что пишет мне лучший любовник Третьего Рима? «Я нарочно оставил вчера ключи в двери, чтобы...» Так. Значит, это не Влад, а мой новый мытищинский чекист? Выходит, всё это время я переписывалась с ним? Вот тебе раз... Я открыла чат и прочитала окончание фразы: «ты могла уйти, Joan of Arc». Опять шпионские игры...       Лифт остановился, двери разъехались и я вышла из кабины. В нос мне ударили остатки шлейфа «Black Afgano», запах сероводорода из канализационных труб, а в груди заныло. Так, Жанчик, хватит отлынивать — напиши-ка Снежной Королеве.       Письмо отправлено.       Виктор Александрович       В бутике, напоминавшем не то ванную комнату, не то палату для бальзамирования тел, царило полное безлюдье. Стройный парень-консультант невысокого роста и примерно моего возраста в черном фартуке направился, было, к нам, но Влад жестом велел ему не приближаться: «Благодарю вас, молодой человек. У меня свой специалист, он разберётся». Консультант вздохнул, ушёл к стойке с кассой и взял в руки изумрудного цвета брошюрку с надписью «Шхуна любви». А ведь я уже видел такую брошюрку однажды в кабинете у Левицкого, а этого молодого человека — прямо здесь, когда покупал парфюм с жимолостью и полынью. Его зовут Саша.       Я взглянул на часы на стене, а затем быстро отыскал флакон-тестер с одеколоном «Lime, Basil and Mandarine», снял округлый серебристый колпачок, взял из стаканчика блоттер, надавил на головку дозатора, взмахнул белой полоской и протянул её Владу.       — Ты прямо как дирижёр! — рассмеялся Влад, взял у меня блоттер и поднёс к лицу. — Горький аромат лайма... с перчинкой. Comme mon beau fiancé, — добавил он, приобнимая меня за талию — за стойкой с кассой демонстративно перелистнули страницу и метнули в нас уничтожающий взгляд.       — Тут в верхних нотах лайм, а перчинку дает базилик, — обратился я к Владу. — А теперь послушай вот этот, mon cher.       Лицо Влада озарилось довольной улыбкой, а я обезглавил флакон, на котором было написано “154”, надавил на дозатор и протянул своему спутнику ещё один блоттер.       — Этот — с более яркой древесной нотой, — отозвался Влад.       — Её дают лаванда и ветивер. Какой парфюм возьмём, милый?       — Возьмём оба, kochanie.       — Ok, słońce moje.       — И... выбери ещё что-нибудь, чтобы компенсировать ребятам время простоя без других покупателей, да ещё и в Рождество, когда они работают только полдня.       — Можно взять адвент-календарь. Там будут все их ароматы в миниатюрах.       — Parfait. Кстати о календарях, когда выходит в «Памятнике» твой новый роман?       — После Нового года, милый.       — Жду–не дождусь, когда ты будешь читать мне на ночь свою пахнущую типографской краской книгу. Ну, а пока будем развлекаться зимними вечерами игрой в парфюмера с ароматами «Джо Малон».       Я взглянул Владу в глаза. Милый, этот несчастный парень уже и так позеленел от зависти — ты хочешь, чтобы он превратился в лягушку?       Влад развёл руками и громко проговорил:       — Не все готовы стать принцами, друг мой — кто-то желает оставаться лягушкой. Кто я такой, чтобы запрещать людям делать то, что они хотят?       Я снова посмотрел Владу в глаза и мысленно спросил «Можно раскрыть твоё инкогнито?» — он кивнул в ответ.       — Ты принцепс, słońce moje. Глава государства. У тебя есть право наложить вето на любой законопроект, так что...       — Мне больше нравится раздавать привилегии.       — Ты у нас благородный муж, милый.       — Мужем я буду только для тебя, друг мой.       — Эту привилегию я буду ценить особенно высоко. И... давай тогда возьмём ещё вот эти гели для душа и две ароматические свечи, — добавил я. — Чтобы можно было как следует расслабиться. Потру тебе вечером спину в джакузи с пеной, как ты любишь. Ну, и другие части тела... помассирую.       Влад подошел ко мне сзади и встал вплотную.       — Я уже очень жду вечера, kochanie. Особенно той его части, которая касается твоих рук, лежащих на некоторых частях моего тела, — он снова обнял меня за талию, а я ощутил, что у него на нижнем этаже вечера не просто ждут, а уже прямо-таки предвкушают.       Мы подошли к кассе и я положил на прилавок коробку с адвент-календарем, свечи и гели:       — И... будьте добры, ещё парфюмы «154» и «Lime Basil and Mandarine»... Полноразмерные, милый?       — Конечно, kochanie.       — Полноразмерные, пожалуйста, — снова обратился я к консультанту.       — Прекрасный выбор, — мрачно ответил продавец, придавил страницу своей книжки стеклянным пресс-папье, над которым я разглядел заголовок “Буцефал”, и направился к полкам с парфюмами.       Я обернулся и посмотрел Владу в глаза. Ещё чуть-чуть, милый, и я буду готов отдаться тебе прямо здесь, облокотившись на эту стойку.       — Какой ты хулиган, — проговорил Влад мне на ухо, а от его шеи пахнуло изысканным миксом аромата его кожи и чистой рубашки.       — Научился плохому у тебя, mon cher, — отозвался я, вспоминая наше хулиганство в лифте в Мытищах.       Консультант вернулся за стойку с двумя высокими коробочками цвета слоновой кости.       — Друг мой, ты не забыл надеть обручальное кольцо? — обратился ко мне Влад.       — Так вот же оно, милый — я его не снимаю.       — Parfait. Твоя мама скорее всего захочет на него посмотреть — женщины любят раритетные украшения.       Влад достал из внутреннего кармана черный бумажник, а консультант просканировал штрих-коды на наших покупках.       — Ваша покупка на…       Влад щелкнул пальцами и обратился к продавцу:       — Подождите секунду. Какой аромат в вашей линейке больше всего нравится вам?       Молодой человек озадаченно посмотрел на Влада:       — «Д-дикий колокольчик».       — Пробейте нам полноразмерный флакон с этим ароматом, — попросил Влад.       Продавец поправил бейджик с надписью “Александр”, удалился к полкам, вернулся с ещё одной коробочкой и провёл по ней сканером — сумма на цифровом табло над кассой увеличилась на десять тысяч рублей.       Влад достал карту и приложил её к считывателю, а консультант стал ловко укладывать наши покупки в большой бумажный пакет с чёрными веревочными ручками. Когда над пакетом зависла коробка с надписью «Wild Bluebell», Влад взялся за чёрные ручки:       — Оставьте этот флакон себе. В благодарность за хорошее обслуживание... Пойдём, kochanie, — добавил он, уже глядя на меня, и мы направились к выходу, где нас ждали телохранители.       — Это был твой бывший? — спросил я, когда мы сели в машину.       — Нет. Мы несколько раз занимались с ним сексом, — отозвался Влад, когда непрозрачная панель отгородила нас от водителя.       — Ты устроил для него там целое шоу... Видимо, он был для тебя не просто случайным любовником.       — Я предлагал ему стать моим постоянным любовником.       — Значит, секс был хороший... — отозвался я, чувствуя неприятный холодок в груди.       — Скажем так, выше среднего.       — И что же этот парень, согласился?       — Да. Но у меня было условие: он должен был отказаться от всех остальных любовников и любовниц, которых у него было немало.       — Он работает в эскорт-услугах?       — Нет, он не проститутка. Он утверждает, что способен находиться в романтических отношениях с несколькими людьми. Говорит, что летает с цветка на цветок, как пчела, и собирает...       — Влад, мы забыли про цветы! — я судорожно схватил его руку.       — Сейчас заедем в магазин и купим, время есть, — он потрогал мои пальцы.       — Мама не переносит аромат живых цветов.       — Так твои любимые ирисы практически ничем не пахнут. Купим их.       — Для нее “практически ничем” означает оглушительный аромат.       — И что же делать?       — Нужны камелии. Но их продают только в специализированных магазинах. И ни в один из них мы уже не успеем, — сказал я, глядя на карту на смартфоне.       — Витенька, давай тогда сейчас без цветов. Всё равно сначала на кладбище, потом к моим — завянут ведь.       — Без цветов нельзя — это неуважение к женщине.       — Я объясню ей, что у нас насыщенная программа. И распоряжусь, чтобы ей в номер доставили большой букет камелий, — он взял в руки свой телефон и принялся касаться экрана пальцами.       — Ладно, — ответил я со вздохом.       — Цвет имеет значение?       — В этом вся суть! Цвет имеет символическое значение. Нужны исключительно розовые.       — И что они означают?       — «Я тоскую по тебе».       — Не понял. Я же рядом... — Влад оторвал взгляд от экрана и недоуменно посмотрел на меня.       — Да нет, Влад. Розовые камелии означают на языке цветов фразу «Я тоскую по тебе».       — Ааа, они означают целую фразу... Kochanie, ты нервничаешь? — он засунул телефон в карман пиджака и обнял меня за плечи.       — Мы... с ней не виделись десять лет. Я... боюсь не узнать её в толпе.       — Никакой толпы там не будет, друг мой. Она единственная летит бизнес-классом.       — С ней там никто больше не летит?       — Ты же сказал, что она любит тишину — я организовал ей полную тишину. И коридор для неё будет отдельный.       — Почему?       — Витенька, — Влад улыбнулся, как будто разговаривал с неразумным ребёнком. — Потому что мы с тобой её встречаем.       — Черт, я не подумал... А на кладбище мы тоже будем одни?       — Разумеется. Его закроют для посещения за час до нашего приезда, чтобы служба безопасности могла всё проверить. Так же, как закрывали парфюмерный бутик. Привыкай, kochanie, — Влад похлопал меня по запястью. — Теперь твоя жизнь будет связана с большим количеством ограничений. Это только кажется, что власть предержащие обладают полной свободой действий.       — Поэтому ты и не следишь за близкими?       — Я не слежу за ними, потому что доверяю. И да, человеку нужна какая-то свобода — жить под всесторонним контролем тяжело и вредно для психического здоровья.       Я взглянул в окно — на шоссе было пусто, а справа от дороги летел военный вертолёт.       Влад снова потрогал мою руку:       — Ты чего раздергался? Аж руки горячие...       — Всегда волнуюсь перед встречей с мамой, как перед экзаменом.       — Боишься, что она поставит тебе плохую оценку?       Я кивнул.       — Всегда можно прийти на пересдачу. Вам ли не знать, Виктор Александрович? — улыбнулся он.       Только не к моей маме... Я поправил воротник рубашки и галстук, а Влад удивленно посмотрел на меня.       — Давай наносить одеколоны, — со вздохом сказал я, вытащил из бумажного пакета одну из коробочек, быстро освободил её от защитной пленки, достал тяжёлый флакон с надписью “154” и снял чуть приплюснутую серебристую крышку, — Но нажимать на дозатор нужно только один раз и строго над головой — чтобы ароматическое облако попало лишь на волосы.       — Нажимай, — отозвался Влад и чуть склонил голову, а когда я надавил на пульверизатор, притянул меня к себе и поймал мои губы своими. Я провел рукой по его коротко стриженому затылку, ощутил волну мурашек и случайно ещё раз нажал второй рукой на головку дозатора — он распылил порцию ароматической влаги нам на колени.

* * *

      — Сынок... Нельзя так сильно душиться — это неуважение к окружающим, — мама поморщилась и отошла от меня на шаг.       — Это вышло случайно, мама. Я помню, что вы не любите…       — И я... не смогу остаться здесь до вашей свадьбы, — она мельком взглянула на экран своего смартфона.       Две порции бесшлейфового джомалоновского одеколона, нанесённые четыре часа назад, изгоняют маму как дьявола — экзорцистам и не снился такой КПД…       — Я надеюсь, ты не ждёшь, что я буду перед тобой извиняться, как родители твоего Влада? — холодно спросила она.       — Нет, мама, не жду, — ответил я, полностью отдавая себе отчёт, что она не извинится.       — В твоём голосе слышен сарказм. Это неуважение к матери, Виктор Александрович.       — Я ответил совершенно искренне. Но мы давно с вами не общались и вы, наверное, забыли, как звучат мои интонации, когда я...       — Только не надо сваливать вину на меня, — жёстко перебила меня она. — И не смей намекать, что родители Влада лучше, и ставить мне их в пример.       — Я ничего на вас не сваливал...       — Тоже мне образцы для подражания! — продолжила она, не обращая на мои слова никакого внимания. — Чуть что, извиняются. Перед детьми! Роняют свой авторитет.       — Я расцениваю их извинения как заботу о чувствах окружающих.       — Хороша забота! Не надо совершать ошибок и не за что будет извиняться! Я воспитывала тебя одна и как-то справлялась, а их — двое, им всегда было проще...       — Но почему вы не останетесь на свадьбу? — вклинился я в надежде сменить тему. — Вас так оскорбила интенсивность мойего парфюма?             — Дело не в этом...       — А в чем же, мама?       — Я... выхожу замуж.       Wow! Мы с мамой выходим замуж почти одновременно.       — За кого, мама?       — За отца Бенджамина. Ну, формально он уже не священник...       — За отца Бенджамина Джонсона?       — Да, сынок. Мы будем венчаться в соборе 28 декабря.       Главное, друг мой, не роняй свою челюсть прямо на пол.       — Я не пригласила тебя, потому что Бен был против... Наверное, до сих пор злится на тебя за то, что ты отказался поступать в семинарию. Он воспринял тогда твой отказ как отречение от Церкви, — голубые глаза посмотрели на меня с укоризной.       Вот тебе и Small Ben. A его брат Big Ben, кстати, сказал мне тогда, что благословит любое моё решение. Интересно, как поживает он.       — Мама, а вы... уже тогда были с ним вместе?       — Что за непристойные подозрения, Виктор Александрович! — укор в её взгляде сменился возмущением. — Он тогда был капелланом... Да, он... оказывал мне некоторые знаки внимания. И иногда помогал материально. Особенно, когда твоего дядю нужно было в очередной раз излечивать от его… зависимости.       My fucking God, вот это новости. Какого чёрта он мне тогда втирал про мою одержимость после того, как я написал ему любовное письмо — мог бы просто сказать, что он гетеро-. «You've got a lustful demon inside you!» Bla-bla-bla... Fucking dickhead!       Господи, но как же приятно, когда никто не читает твои мысли — можно себя не контролировать, думать о чем вздумается и на каком хочешь языке.       Я поцеловал прохладную руку и направился к выходу из комнаты, а у мамы зазвонил телефон и она ответила на звонок ещё до того, как я успел закрыть дверь с противоположной стороны.       — Hi babe... I miss you so much. And... Yeah... You naughty boy! — она рассмеялась тем особенным смехом, который говорит о желании красноречивее, чем откровенное «Я тебя хочу».       My fucking God, маму интересует секс. Хотя... она ведь всего на три года старше Влада. Получается, она ровесница Леры. Кто бы мог подумать...       — Ты чего так долго, друг мой? — встревоженно спросил поджидавший меня в коридоре Влад.       — Да там такие новости...       — Что случилось? — Влад взял меня за руку.       — Потом расскажу... А ты... успел соскучиться?       — Успел, — усмехнулся он. — А ещё ты мне кое-что обещал, когда мы были в бутике.       — Но тут у нас полный дом родителей...       — А мы сбежим, — он заговорщически подмигнул мне.       — Куда, милый? Дорогу завалило метровым слоем снега, мы не доберемся даже до шоссе.       — Мы пойдём в отцовский охотничий домик — на другом краю участка, за забором. Только я сейчас воды горячей наберу, чтобы снег возле калитки растопить — там действительно чуть ни по пояс, а лопата осталась по ту сторону забора. А ты пока, будь добр, забери с кухни корзину с ужином — маман сделала нам бутерброды.       Когда я зашёл на кухню, Тати стояла возле плиты и смотрела в окно. Верхний свет был выключен — горела лишь лампочка над плитой. Я набрал в лёгкие воздуха, чтобы сказать, что пришёл за корзиной.       — Ваш ужин здесь, Витенька, — отрешенно проговорила Тати и, не оборачиваясь, указала на объемную плетеную корзину на столе. — Я сделала вам сэндвичи — с индейкой и ростбифом. Владик любит ростбиф... А для тебя — бутерброды с красной икрой… Ну, и там по мелочи — сладкие пирожки, термос с чаем...       — Большое спасибо, Тати, — отозвался я. — У вас… всë в порядке?       Она повернулась ко мне — тусклый желтоватый свет не давал возможности точно считать выражение на её лице.       — Какой ты внимательный — прямо как Владик. Я… просто устала.       — Зря вы не сказали — мы бы сделали ужин сами.       — Готовка мне в радость — отвлекает…       — От чего?       — От навязчивых мыслей.       — О чем ваши мысли, Тати?       — О прошлом, которого не изменить… О будущем, которое туманно… В отличие от будущего твоей мамы, которая вся сияет, предвкушая скорую свадьбу, — добавила она с плохо скрываемой горечью.       Значит, мама рассказала ей обо всём даже раньше, чем мне…       — Она ждала этого почти двадцать лет, — сказал я вслух.       — Долгий срок, — покачала головой моя собеседница. — Но раз чувства не заржавели, значит, оно того стоило…       — Мне сложно судить, Тати. Да и мамин жених — человек... специфический.       — Какой ты тактичный. Мог бы начать хвастаться передо мной, — она поправила отделанный рюшем рукав блузки.       — Если кому и хвастаться, то вам — прожили в браке почти полвека, —- я провёл пальцами по плетёной стенке корзины, а потом — по прохладной столешнице из гладкого камня. — Влад так восхищается вами.       — Владик не знает, какой ценой это далось, — усмехнулась она.       — У всего есть цена. Мои родители развелись, когда мне было пять, и двадцать лет не общались — до самой смерти отца. По-моему, мама теперь сожалеет. Я — точно сожалею, что так вышло, и хотел бы, чтобы всë сложилось иначе, — я поправил очки и взглянул в окно.       — Мой бедный мальчик, — она приблизилась ко мне и поправила мне волосы. — Мы все иногда ведём себя как дети — даже когда становимся родителями.       — Значит, окончательно повзрослеть невозможно?       — Взросление — это путь, Витенька. От паспортного возраста оно не зависит: кто-то и в шестьдесят ведёт себя как безответственный мальчишка, а кто-то в двадцать шесть уже думает о чувствах других людей.       Интересно, кто этот шестидесятилетний “мальчишка”? Неужели Игорь Владиславович? Но спрашивать о таком бестактно.       — Владик вон в свои сорок три влюбился, как подросток, — со смехом продолжила моя собеседница. — Пока ты общался со своей мамой, он места себе не находил — боялся, что она отговорит тебя…       — Я не спрашивал у мамы разрешения, Тати, — перебил её я. — Простите, что перебил вас… Мнение мамы, конечно, имеет для меня значение, но… её голос совещательный — решения принимаю я.       Я замолчал и вдруг осознал, что всё сказанное мною — не просто слова.       — Слова не мальчика, но мужа… — Она взглянула в окно. — Иди, Владик уже расчистил вам путь к калитке, — за стеклом было видно знакомую фигуру, которая подняла голову к усыпанному звёздами небу. — Ты… всё правильно делаешь, — продолжила Тати, глядя мне в глаза. — Что сложнее достается, сильнее ценится... Жаль, что я этого не понимала в твоём возрасте… Иди, я вижу, что тебе хочется смотреть с ним на звезды, а не слушать мои причитания. Всë правильно…       Я кивнул ей на прощанье, взял со стола корзину и направился к двери.       Охотничий домик стоял на четырёх сваях и походил на четвероногую избушку-на-курьих-ножках, а полная луна в радужном ореоле светила так ярко, что заменяла фонарь. Влад прислонил лопату, которой расчищал дорожку, к поленнице, расстегнул телогрейку и с улыбкой посмотрел на меня:       — Ну что, друг мой, мне разогрев уже не потребуется.       Я подошёл к нему и запустил руку ему под футболку — его кожа была горячей и чуть влажной. На нижнем этаже у меня моментально оживились биологические часы. Я поставил увесистую корзину на дорожку, вдохнул морозный воздух, притянул Влада к себе, провёл пальцами по его эспаньолке и принялся трогать губами его теплые губы. Он крепко обнял меня и прижал спиной к одной из свай, на которых стоял помост с домиком — сверху прямо нам на головы посыпался снег.       — Пойдём внутрь. Ты весь взмок, пока расчищал нам дорогу, — проговорил я, с трудом отрываясь от пьянящих губ.       — Думаешь, там намного теплее? — усмехнулся Влад, указывая пальцем вверх.       — Там нет отопления?       — Только камин.       — Тогда захватим с собой дров, — я потянулся к поленнице, но Влад опередил меня, а потом первым поднялся с охапкой дров вверх по лестнице — я подхватил корзину и последовал за ним — деревянные ступеньки поскрипывали под Владовыми ботинками и моими сапогами.       Оказавшись на помосте перед домиком, Влад положил поленья сбоку от двери и достал из кармана телогрейки связку ключей.       — Нас... видно из окон дома? — я поставил корзину рядом с поленьями и взглянул на половину участка за забором, где возвышался трёхэтажный особняк.       — Только из кухни.       — Как думаешь, там кто-то есть сейчас? — спросил я, проводя рукой по ширинке его джинсов и ощущая под ней приятную твёрдость.       — Вряд ли, — отозвался Влад, теснее прижимаясь к моей ладони.       — Тогда, может, прямо на свежем воздухе? — я повернулся и расстегнул на нем ремень. — Тем более, что внутри домика всё равно холодно, а ждать не хочется.       Он кивнул, сунул ключи обратно в карман, а потом прижал меня спиной к деревянной стене.       — Я хочу, чтобы ты снова оставил след у меня на шее. Первый исчез, а мне… понравилось носить на себе этот знак принадлежности... — Я потянул за язычок молнии на вороте куртки и провёл пальцами по своей шее справа.       Влад припал к моей коже, я ощутил горьковатую ноту джомалоновского одеколона, исходившую от его волос, и касание сначала горячих губ, а потом — языка и мне нестерпимо захотелось, чтобы он перегнул меня через перила, которыми помост был огорожен по периметру, а затем... Так, он продолжает целовать меня в шею — неужели он не залез ко мне в голову? А было так удобно — ничего не озвучивать, а просто громко думать. Вот так, друг мой, ты сам не знаешь, чего хочешь — то залезай к тебе в голову, то нет.       — Перегни меня через перила и возьми сзади, — прошептал я ему на ухо.       — Сначала потрогай меня своими нежными руками, — проговорил он, а я расстегнул на нём джинсы и запустил руку ему под резинку трусов, ощущая, как у меня в штанах становится совсем тесно.       — Как же я люблю твои руки… — Простонал Влад. — С того самого дня, когда ты впервые потрогал меня на выставке.       — Мне было приятно, что у тебя встал, — отозвался я, не прекращая движений.       — У тебя тогда в лифте тоже встал, — рассмеялся Влад, — Да так, что даже куртка не спасла.       — Мне нестерпимо хотелось, чтобы лифт застрял и ты прижал меня прямо там.       — Ну... Я таки прижал тебя в лифте — только уже в Мытищах. Да, продолжай...       — Ты так сейчас придешь к финалу и мне ничего не достанется, — со смехом отозвался я.       — Тогда... давай вместе. Наденешь на меня резинку и нанесешь лубрикант? У меня руки не очень чистые после лопаты.       Я достал из кармана джинсов блестящий конвертик и потрогал затвердевший тюбик, который непредусмотрительно положил в накладной карман куртки:       — Только лубрикант подмёрз… Придётся без него.       — Нет, давай тогда ограничимся фроттажем.       — Но для него ведь тоже нужен лубрик…       — Если ты развернешься и облокотишься на перила, я смогу тереться о тебя снаружи и лубрикант не потребуется. Ты же как раз хотел сзади…       Он прихватил меня рукой за то место, где должно было происходить трение, а я ощутил, как стрелка моих биологичесих часов устремляется к полуночи, быстро расстегнул ремень, стянул брюки вместе с бельём и облокотился на перила.       — Даже не знаю, что мне нравится больше — твоя неискушенность или твоя готовность пробовать новое, — произнёс бархатный голос у меня за спиной.       Контраст между холодным воздухом и трением теплого упругого объема был невероятно будоражащим. Каждое движение Влада слегка вжимало меня в перила и мне приходилось придерживать свою бодрую часовую стрелку ладонью, чтобы не тереться о заиндевевшую древесину. Вторую руку я завёл за спину и быстро нащупал у Влада пониже пояса колыхавшуюся бархатистую поверхность, которая от касаний моих пальцев подобралась, предвещая скорый финал.       — Разве это не восхитительно? — Прошептал Влад мне на ухо, — Я люблю тебя, jutrzenka moja...       Ключи в кармане его телогрейки звякнули, а с чёрного неба перед нами скатилась яркая жемчужина. Нарцисс Саронский... Как бы я хотел открыть тебе сердце в ответ… Рука Влада забралась мне под расстегнутую куртку, а затем и под рубашку, и принялась теребить мой левый сосок — меня затопило мурашками, я увидел клуб пара, вырвавшийся у меня изо рта, услышал прерывистый стон Влада, ощутил на коже пониже поясницы горячие капли и, продолжая придерживать себя пониже пояса рукой, почувствовал, как по моим пальцам поползла вязкая тёплая дорожка, которая, как и капли на спине, сразу начала остывать.       — Славочка, я... Всё это так странно… — Огонь в камине отозвался на мои слова тихим потрескиванием.       — Тебе здесь не нравится?       — Нравится.       — А что же тогда странно?       — То, что я чувствую… — Я перевел взгляд на огонь.       — Поделись со мной, — он поправил плед на моём плече и прижал меня к себе, а я по его голосу понял, что он улыбается.       — Понимаешь, раньше… любовь всегда была похожа на паводок — где-то внутри… — Я коснулся своей груди слева. — Как будто открывалась дверь и оттуда начинал хлестать поток, который буквально сбивал меня с ног. А сейчас...       — Не сбивает с ног? — спросил он, я снова понял, что он улыбается и, взглянув на него, убедился, что не ошибся.       — Нет. И я не сочиняю про себя всякие красивые фразы, я... вообще лишний раз боюсь даже думать, чтобы не спугнуть...       — Я так замучил тебя своей телепатией? — он нахмурился, а на его лице заплясали отсветы огня.       — Нет...       — Ты лукавишь, друг мой, — он хотел ткнуть меня кулаком в плечо, но я на автомате отвёл от себя его руку.       — Молодец. Хорошая реакция, — отозвался Влад и похлопал меня по плечу. — Но она не отменяет моих слов о лукавстве.       — Мне... тяжело иногда не думать по-английски и вообще следить за собой, чтобы...       — Чтобы что?       — Не разочаровать тебя. Я ведь даже толком не могу признаться тебе... — Я закрыл лицо рукой. — Это значит, что моё чувство ненастоящее?       — Оно не может быть ненастоящим. Ты ведь его чувствуешь, — он снова прижал меня к себе.       — Но оно... не такое... как твоё, — я протянул руку с перстнем в сторону камина, ощущая ладонью исходивший от огня жар. — Мне... как-то сказали, что моя любовь — дешёвая подделка... Вдруг это правда?       — Кто сказал тебе эту глупость?       — Одна женщина. Я сейчас покажу тебе, как это было. Прочитай мои мысли.       Я закрыл глаза и в красках представил сцену нашего расставания с Лилей.       — Как она некрасиво себя повела… — Открыв глаза, я впервые увидел на лице Влада выражение отвращения. — И ты поверил ей?       — Не знаю... Но получилось так, словно я ей что-то пообещал, а потом своё обещание не выполнил. И Левицкому тоже — пообещал и не выполнил...       А маме я пообещал, что не буду скрывать свои чувства от Влада... Да ты и впрямь обманщик, друг мой.       — Что ты обещал Левицкому? — спросил Влад.       — Я сказал, что хочу быть с ним максимально долго.       — И сколько вы пробыли вместе?       — Ровно две недели.       — По-твоему, это недолго?       — А по-твоему, долго?       — Достаточно для испытательного срока. Вы пообщались и поняли, что не подходите друг другу.       — Ну, я понял это в одностороннем порядке.       — Но ведь это произошло не без причины?       — Он... обманул мое доверие. Отбил мне его, как почки отбивают...       — Kochanie... Что... он с тобой сделал? — Влад снова нахмурился.       — Он... — Я вдруг вспомнил про запись своего разговора с Петей. — Сейчас я дам тебе послушать диалог, который произошёл у меня с его водителем. Я записал его на диктофон.       Я быстро отыскал в нашем чате с Левицким необходимый аудио-файл и нажал на “Play”.       — Что это за хлопóк в конце? — спросил Влад, когда голос Пети из динамика произнес «Бедный Сергей Матвеевич! Дал же бог спутничка».       — Он держал в руке презерватив. Я забрал его, надул из него шарик, а затем проткнул своей запонкой. И этим его напугал.       — Очень находчиво, друг мой. Ты молодец. А он — отвратительный тип. Как его зовут? Я устрою подлецу стресс, — отозвался Влад, сжимая руку в кулак.       — Не надо, милый, — я разжал его руку. — Оказалось, что он действовал по поручению моего бывшего. Это… была проверка.       Влад задумчиво потрогал свою эспаньолку:       — Мне рассказывали, что похожие проверки организовывает своим любовникам нынешний петроградский градоначальник Перегудьев.       — Зачем?       — Из-за паранойи. Никому не доверяет. Говорят, он даже купил в Японии какую-то передовую технологию и собирается заниматься разработкой секс-роботов, чтобы не контактировать с живыми любовниками, которых считает ненадежными.       — Думаешь, Левицкий знаком с ним?       — Всё возможно, друг мой... И теперь я понимаю, как тебя, должно быть, напугали мои слова о проверках.       — Ну, ты же уточнил, что они не связаны с унижением человеческого достоинства. А компромата я не боюсь.       — Ты последний честный человек в этом Содоме.       — Нет. Ведь я нарушил обещание, данное Левицкому…       — Мой дорогой мальчик, — он поймал мою руку, а я ощутил на его ладони мозоли.       — Какие же могут быть гарантии в сердечных делах? Здесь... есть только надежда на взаимность.       — Ты себе все ладони стёр этой лопатой. Зря отказался перчатки надевать, — смущённо сказал я, поглаживая его руку. — Больно?       — Саднит немного. Нестрашно.       Я вспомнил, как стёр себе на тренировке костяшки пальцев, работая по груше после того, как мама не поздравила меня с двадцатипятилетием. Если у него сейчас саднит так же, это очень неприятно...       Я повернул его руку ладонью к себе и провёл по ней пальцами, желая, чтобы его боль отступила, а кожа восстановилась — моя рука сначала стала горячей, а потом — холодной.       — Лучше?       — Саднить перестало. Спасибо, друг мой. Хотя... я считаю, что мозоли украшают мужчину, — он привстал с топчана и положил в камин ещё одно полено, которое быстро охватило пламя.       — И почему же тогда ты не дал мне помочь тебе с уборкой снега? Я бы тоже обзавёлся парочкой эффектных ороговелостей...       — Только дурак станет запрягать в колесницу трепетную лань. Для твоих рук найдутся занятия получше... — Он снова сел рядом, положил мою руку себе на грудь, а я почувствовал биение его сердца.       — Славочка, я...       Боже, почему это так трудно? Почему с чертовым Левицким было так просто, а теперь так тяжело? И что если Левицкий чувствовал себя так же, как я сейчас, и просто не мог озвучить то, что было у него на душе? То ещё мученье...       — Ты... убрал мне мозоли на руке... — Удивлённо сказал Влад, глядя на свою правую ладонь.       — Я хотел избавить тебя от боли, — ответил я, прикасаясь к его левой ладони, которая тоже быстро стала гладкой.       — Не думал, что такое возможно...       — Ты же говорил, что многие сенсоры умеют исцелять.       — Да, но обычно — только снимать боль. А ты — восстановил ткани... Чудо моё экстрасенсорное... Устал, наверное? Пойдем обратно в дом?       — Давай... останемся на ночь здесь, — я повернулся к окну. — Так красиво, когда в окна заглядывают звезды.       — Сегодня там настоящее торжество, — Влад подошел к окну и стал всматриваться в ночное небо. — Процион, Сириус, Ригель, Минтака, Альнилам, Альнитак, Бетельгейзе…       — Про Бетельгейзе говорят, что она обречена и скоро взорвется, — я поднялся с топчана, подошел к Владу и встал рядом.       — Я тоже слышал об этом. Но это вроде только версия... Видишь яркую звезду чуть правее от Бетельгейзе, ближе к линии горизонта?       — На втором плече Ориона?       — Да. Это Беллатрикс. Молодая звезда. А ее название по-арабски означает “победитель”. Так же, как твое имя, jutrzenka moja… — Его рука легла на мое левое плечо приятной тяжестью. — А вон там Альдебаран в созвездии Тельца... Отец рассказывал мне в детстве про какой-то ветхозаветный гимн, где содержались указания на созвездия. Там было что-то про тучных тельцов…       — «Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня»? — процитировал я знакомые строки.       — Да-да. Я ещё думал ребенком, что они «тучные», потому что скрываются за тучами.       — Милое заблуждение, — с улыбкой отозвался я.       — А что это за гимн, kochanie?       — Двадцать первый псалом.       — Загуглим текст?       — Зачем гуглить — я знаю его наизусть.       — На английском или на русском?       — На английском, на русском и на латыни, — рассмеялся я. — Это важный псалом — в нем содержится пророчество о распятии Христа — поэтому мама когда-то настояла, чтобы я выучил его на трех языках.       — Прочитаешь для меня по-русски, друг мой?       — С того момента, где начинается про тельцов?       — Да. И мы отыщем на небе упомянутые там созведия.       — Множество тельцов обступили меня; тучные Васанские окружили меня, — повторил я.       — В ноябре и декабре, кстати, лучшее время для наблюдения созвездия Тельца — видно даже астеризм «Плеяды».       — Вон тот ковшик?       — Да, друг мой... — Губы Влада коснулись моей правой щеки. — И что же там дальше в нашем псалме?       — Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий…       — Стоп. Созвездие Льва вон там, левее. Оно напоминает трапецию. Две яркие звезды в ее нижней части — Денебола и Регул.       — Это ведь Регул еще называют “Сердце льва”?       — Да, друг мой — Регул как раз и находится на уровне груди Льва. Продолжишь дальше псалом?       — Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей…       — Стоп. Это про Водолея.       — Мой знак по гороскопу…       — Его мы, к сожалению, сейчас не увидим — он уже ушел за горизонт. Его было видно часов до девяти вечера.       — А кто ты по гороскопу? — спросил я.       — Скорпион.       — Твое созвездие в наших широтах вроде бы не видно вовсе.       — В конце мая – начале июня можно наблюдать его верхнюю часть — звезды Акраб, Дшубба, Пи Скорпиона, Антарес и Тау Скорпиона.       — Ты обязательно должен мне его показать и восполнить пробел в моих астрономических знаниях.       — Можно установить на крыше гостиницы телескоп — я тебе его настрою.       — Это было бы чудесно!       Рука Влада крепче прижала меня в ответ, а я продолжил цитировать псалом:       — Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильпнул к гортани моей, и Ты свел меня к персти смертной. Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня...       — Стоп. Это про Большого Пса и Малого. Вон там их самые яркие звезды — Сириус и Процион, — он указал пальцем в сторону двух светящихся жемчужин слева от Ориона.       — …пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий. Но Ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя! поспеши на помощь мне; избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою; спаси меня от пасти льва и от рогов единорогов, услышав, избавь меня…       — Стоп. Созвездие Единорога как раз между Псов, а его рог как будто упирается в правую руку Ориона... Если этот псалом содержит пророчество о Христе, Христос оказывается в образе Ориона, — добавил Влад.       — Я читал, что в Древнем Египте Орион считался воплощением Осириса — тоже умирающего и воскресающего бога. И называли они его “Царь звезд”. А в Вавилоне — “Небесный пастух”.       — Отец рассказывал, что в иудейской традиции его называли “Глупец”.       — По-моему, логично, — усмехнулся я. — Иисус был для них безумцем, который перевернул всё с ног на голову: велел любить врагов, благословлять проклинающих, подставлять под удар вторую щеку… А твой отец интересуется иудаизмом?       — Нет. Но у него есть какой-то близкий друг, который разбирается в этих вопросах.       — Повезло Игорю Владиславовичу...       — Владиславу Игоревичу повезло больше, друг мой, — отозвался Влад, притянул меня к себе и стал трогать губами мою шею справа.       Я закрыл глаза, но звезды не пропали, а начали вращаться, образуя концентрические круги. Sicut aqua effusus sum… cor meum tamquam cera liquescens in medio ventris mei… Narrabo nomen Tuum fratribus meis in media ecclesia laudabo Te…       — Но нам придется спать на этом самом топчане, — Влад обернулся и похлопал по бархатной обивке. — А он совсем узкий.       — Это же хорошо — в обнимку нам будет теплее. Только надо полностью раздеться... Интересно, лубрикант уже оттаял?