Vade retro

Сикорáкса

      Виктор Александрович       Собранная Тати корзина с едой, как скатерть-самобранка, накормила нас не только ужином, но и завтраком. Однако беседа, сопровождавшая нашу утреннюю трапезу, была бесконечно далека от будоражащих вечерних откровений: Влад завел речь о заключении конкубината «с договором» и стал перечислять его отличия от обычного конкубината, о которых я уже однажды слышал в кабинете у Святослава.       — Я не понимаю, зачем женщины соглашаются на обычный конкубинат, когда у них есть возможность заключить конкубинат «с договором», — сказал я, допивая как следует настоявшийся за ночь в термосе «Эрл Грэй». — И зачем они соглашаются на конкубинат «с договором», когда могут вступить в полноценный брак.       Влад развёл руками:       — Не все мужчины готовы обеспечивать жену и детей. А женщины хотят вступать в брак.       — Разве же это брак? Суррогат какой-то… — я потрогал кирпичную кладку над каминной полкой — за ночь она почти остыла.       — Я его тоже терпеть не могу, — вздохнул Влад.       — Зачем тогда нам с тобой этот конкубинат, если он нам обоим не по душе?       — Для нас это временный вариант.       — Зачем, Влад?       — Не хочу, чтобы тебя считали моим любовником.       — Но ведь я и есть фактически твой любовник. Что в этом плохого?       — Ничего. Но ты значишь для меня гораздо больше.       — А быть конкубиной не то же, что любовником?       — В глазах общественности — нет.       — А ты должен этой общественности сообщать о своей личной жизни?       — Пока я исполняю обязанности принцепса incognito — нет, но дальше...       — И что же будет дальше, милый?       — Я приму полномочия не только de jure, но и de facto. И тогда моя личная жизнь будет привлекать внимание той самой общественности.       — Когда ты планируешь сделать это?       — Второго января. И перед этим мы должны будем сходить с тобой в Магистрат и пройти процедуру регистрации конкубината, — добавил он и снова вздохнул.       — И как же проходит эта процедура? — я изобразил в воздухе пальцами обеих рук кавычки.       — Будущий господин садится на мраморный трон, а будущая конкубина демонстрирует ему свою покорность, преклоняя перед ним колени.       — И что, избежать этого никак нельзя?       — Нельзя, kochanie. Это политический момент — я не могу обходить законы, гарантом соблюдения которых являюсь. Такие двойные стандарты развращают нравы людей.       — А если никто не узнает?       — СМИ пронюхают всё равно. Шила в мешке не утаишь.       — Звучит так, словно я — шило, — отозвался я и отошёл к окну.       — Это была просто фигура речи, друг мой, — Влад подошёл ко мне и обнял за плечи.       — Кто там будет еще, кроме нас, во время этой процедуры?       — Только сотрудница Магистрата. Так что ты скажешь, kochanie?       — Как будто у меня есть выбор, — я потрогал пальцами заиндевевший уголок оконного стекла.       — Выбор есть всегда, — Влад взял мою руку и поднёс к своим губам.       — Милый, ты издеваешься? — я выдернул руку и отошёл к деревянному книжному шкафу, который занимал всю стену напротив входной двери.       — Витенька, что тебя так разозлило?       — Мало того, что я вынужден проходить через эту процедуру, — я снова изобразил пальцами кавычки. — Так я ещё должен подробно рассказывать тебе о своих чувствах...       — Ты ведь разозлился только сейчас, когда я сказал про выбор и поцеловал твою руку.       — Зачем... ты сделал это?       — Чтобы показать, что уважаю тебя. И приму любой твой выбор.       — Но ты же говоришь, что нам необходимо заключить конкубинат... Где же здесь место выбору?       — Другие варианты тоже имеются. Но они сопряжены с дополнительными трудностями. Придётся контролировать всё, что пишут о нас в интернете, и, при необходимости, принимать меры.       — Какие, милый?       — По пресечению распространения порочащих достоинство слухов.       — Боже мой... Ты про DDOS-атаки на новостные сайты, что ли?       — Мой проницательный мальчик — всё понимает с полуслова.       — Тогда лучше заключить чёртов конкубинат. Я писатель и не хочу становиться причиной ограничения свободы слова.       — Витенька, некоторым ограничения нужны так же, как другим — свобода.       — Я не знаю, милый. Ты… склоняешься к той стратегии управления, о которой пишет Лао-Цзы.       — Ты не разделяешь его взгляды?       — Мне сложно судить — у меня почти нет опыта в этих вопросах. Я делаю первые шаги и, если честно, не до конца уверен, что поступаю правильно.       — Не ошибается только тот, кто не делает никаких шагов, друг мой. А путь в тысячу шагов начинается с одного — первого.       — На меня столько всего свалилось в последние два месяца, что я не всегда успеваю рефлексировать и действую наобум.       — Ты сейчас о том, что принял мое предложение пожениться? — Влад нахмурился и скрестил руки на груди.       — Нет, что ты! — я подошёл к нему и погладил его по спине, а его взгляд потеплел. — Я... про своё поведение на Красной площади. Мне кажется, я не должен был поступать так с этим Артемом. И то, что он мне неприятен, меня не оправдывает... Меня также огорчает, что я жалуюсь тебе сейчас. Получается, я веду себя как какой-то невротик.       — Твои чувства абсолютно нормальны, друг мой. Это человеческие чувства. И желание их разделить тоже абсолютно нормально.       — Но что... мне с ними делать?       — Ничего, — он развёл руками. — Чувства мимолетны, переменчивы. Позволь им пройти через тебя, извлеки урок на будущее и живи дальше. Ты никого не убил и не покалечил, чтобы так казниться. А Артёму этому сам бог велел навалять, чтобы не раскачивал лодку. Как говорят в армейских кругах: один удар по морде заменяет десять политзанятий.       — В его случае — по печени, — я вздохнул, отошёл обратно к книжному шкафу. — А мама всегда была против насилия.       — Так она же сама отправила тебя заниматься грэплингом.       — Она хотела, чтобы я научился защищаться, а не нападать.       — Это женский подход, друг мой. Нужно уметь и то, и другое. А иногда грамотная атака в правильный момент эффективнее любой защиты.       — Ты прав... А мама, кстати, хочет улететь сегодня. Оказывается, она послезавтра сама выходит замуж, — я провёл пальцами по рифленому корешку с надписью «Александр Поуп “Похищение локона”».       — Надо подарить ей что-нибудь на свадьбу. Как считаешь, уместно ли будет подарить деньги?       — Думаю, вполне.       — Тысяч десять хватит?       — Может, лучше двадцать пять? Все же свадьба... – я вдруг подумал, что мы говорим с ним о разных валютах. — Или ты имел в виду десять тысяч долларов?       — Ну не рублей же, — усмехнулся Влад.       — Тогда хватит десяти, — смущенно отозвался я.       — Ты... что-нибудь знаешь про её жениха? Он порядочный человек?       Сейчас придется рассказывать ему ещё один стыдный секрет...       — Он… был капелланом и руководил хором в католическом пансионе, где я учился.       — Значит, отказался ради твоей мамы от священного сана. Наверное, у них большая любовь...       — Я точно не знаю, из-за чего он отказался от сана. Но во время учебы в пансионе в него был влюблен я... А когда я открылся ему, он отверг меня и сказал… что в меня вселился дьявол.       — Сколько тебе было?       — Двенадцать.       — Постой, а где... ты открылся ему? В церкви?       — Да, в соборе — протянул ему в исповедальне записку с любовными стихами.       — А вокруг собора было кладбище?       — Да, милый. Там огромное кладбище с множеством старинных надгробий.       — И что ты сделал, когда он отверг тебя?       — Я...       — Припомни, друг мой.       — Я... помню... Такое... не забывается... Я поднялся на верхний ярус колокольни и хотел...       — Шагнуть вниз? — спросил Влад со вздохом и посмотрел себе под ноги.       Я покивал головой, тоже опустил взгляд и вспомнил, как стоял на колокольне своего собора, когда Защитник Влада просил у меня прощения.       — Влад... Так, значит, собор, возле которого обитает мой Защитник — копия того, где меня отверг отец Бенджамин?       — Да, друг мой.       — А сам отец Бенджамин всегда любил крылатые фразы на латыни... Прямо как мой Защитник.       — И он сказал тебе, что в тебя вселился дьявол.       — Люцифер... Какая ирония — отец Бенджамин стал прототипом моего Защитника и так и остался со мной…       — Психика — интересная вещь — преображает безобразное и превращает мучителя в защитника, — Влад обнял меня за плечи и прижал к себе.       — Только есть одна нестыковка: отец Бенджамин невысокого роста, а мой Защитник — даже выше, чем я…       — А ты с детства был высоким?       — Нет, вытянулся в подростковом возрасте — лет в четырнадцать.       — Тогда, возможно, в двенадцать отец Бенджамин казался тебе выше, чем был на самом деле. В любом случае считается, что облик Защитника не обязан в точности повторять облик того, кто нанес тебе травму — достаточно общего сходства.       — Общее сходство есть. Хотя и различия тоже впечатляющие…       — Да уж. Реальный отец Бенджамин — жестокий человек. Поэтому лучше сделать свадебный подарок лично твоей маме. И не в виде денежного перевода.       — А как?       — Я соберу инвестиционный портфель и мы подарим его ей накануне свадьбы.       — Это отличная идея, милый, — я погладил его по руке.       — Значит, в гостиницу она больше заезжать не будет? — спросил Влад, доставая из кармана телефон.       — Получается, что нет.       — Тогда я закажу ей обратный билет. Цветы пусть привезут к нам? — он протянул мне телефон, на экране которого красовался огромный букет розовых камелий в хрустальной вазе.       — Да. Букет хорошо впишется в колористику интерьера гостиной у нас в «All Seasons».       — Ёлку-то будем наряжать?       — Я бы поставил. Живую. Есть одна ферма, где их выращивают, а потом принимают обратно на переработку.       — Тебе придётся съездить туда самому, kochanie. У меня с завтрашнего дня и до самого вечера 31-го будет аврал на работе — нужно принять отчёты.       — Я съезжу с Колей, милый, — отозвался я и достал с полки том из собрания сочинений Фенимора Купера в знакомой обложке приглушенного зелёного цвета.       — Я смотрю, вы с ним сразу нашли общий язык.       — Он толковый парень.       — Алек был о нём другого мнения, — усмехнулся Влад.       — Алек и Прозерпину называл мужеподобной теткой…       От книги, под обложкой которой оказался роман «Зверобой», приятно пахло чуть отсыревшей бумагой.       — В этом охотничьем домике нет ни одного охотничьего трофея — он больше напоминает келью книголюба, — заметил я.       — Отец использует его как рабочий кабинет.       — Странно, что здесь нет письменного стола.       — Я никогда не обращал на это внимания, — отозвался Влад. — А ведь действительно странно.       Я поставил книжку обратно на полку и надавил на цветастый корешок, чтобы он встал вровень с соседями — шкаф также вдруг подался под моей рукой вперед и открылся, словно дверь, а в помещении за ним автоматически включился свет.       Я удивлённо посмотрел на Влада — он тоже выглядел озадаченным — из проёма на нас смотрела картина в богатой золоченой раме — на ней была изображена в полный рост молодая женщина в пышном платье, она в изнеможении схватилась рукой за сердце, прижимаясь спиной к увитой плющом стене. На лице красавицы застыло выражение страдания.       — Это же «Нарушенные клятвы» Кальдерона. А отец говорил, что её украли у него двадцать лет назад вместе с Бугро... Или, может, это копия той картины, — Влад решительным шагом направился в тайную комнату и подошёл вплотную к холсту, а затем поманил меня к себе и я тоже прошёл за шкаф.       — Видишь подпись в углу? — он указал пальцем в правый нижний угол картины, которая была защищена таким же стеклянным киотом без бликов, как «Прозерпина» в нашей галерее. — Это настоящая подпись Кальдерона. Картина — не копия.       — Мне кажется, копию бы и не стали помещать в такой дорогостоящий бокс...       — Дело говоришь, — он обнял меня, развернул к себе и стал целовать в губы, а голова у меня пошла кругом. — Что, уже поплыл, чудо моё голубоглазое?       — Есть такое...       — Мой чувствительный мальчик. Ты сенсор до мозга костей.       — Сенсоры как-то по-особенному воспринимают поцелуи?       — Они чувствительны к любому телесному контакту. Поэтому и секс для них имеет большую ценность.       — Секс… с любым человеком?       — Практически. Это обратная сторона вашей чувствительности — её тёмная сторона. А ты у нас ещё и очень мощный сенсор. Поэтому я... отнесусь с пониманием, если ты случайно с кем-то...       — Случайно пересплю? — резко спросил я.       — Я обидел тебя, друг мой? — он взял мою руку в свои.       — Ты считаешь меня рабом ощущений, который думает не головой, а...       — Kochanie, темперамент невозможно перекроить. Мне очень нравится твоя возбудимость, но я понимаю, что она может срабатывать не только со мной.       — Это благородно с твоей стороны. И, поверь, я тоже не такой уж развра... — он сжал мою руку и я осекся.       — Я верю. Но если вдруг подобное случится, я прошу тебя об одном — не заставляй меня узнавать об этом из третьих рук. Просто расскажи мне сам. Договорились?       — Хорошо, — ответил я и снова взглянул на картину. — Влад, а почему… она называется «Нарушенные клятвы»?       — Тут у Кальдерона практически шарада. Видишь обручальное кольцо на её руке?       — Да.       — А теперь посмотри вот сюда, — он указал пальцем на изображенную на холсте рейку забора, а я заметил, что на ней нацарапаны две сросшиеся вместе буквы M и H.       — Инициалы... Должно быть, её и мужа.       — Верно. А теперь взгляни в левый верхний угол картины. Видишь, что происходит за забором?       — Тот самый муж заигрывает с другой...       — А несчастная жена в отчаянии сорвала с себя подаренное ветреным супругом украшение и бросила его на землю, — он указал на маленький золотой обруч, который валялся в траве у подола пышной юбки.       — Она... так страдает. Не хотел бы я... оказаться на её месте, — я вздохнул и взглянул на Влада. — Милый, если ты... ждёшь от меня терпимости и благородства в ответ, боюсь, что я не смогу...       — Я уже понял это. В день, когда ты приехал ко мне в галерею и мы пили там бурбон. Обещаю, что осознанно не причиню тебе страданий. Ну, и мне легче — я не сенсор и я... уже нагулялся.       — Это обнадёживает, — я снова посмотрел на картину. — А здесь ведь ещё и послание на языке цветов.       — Что за послание?       — Плющ означает «Моя любовь последует за тобой в вечность». Прекрасная брюнетка рассчитывала оставаться вместе со своим супругом, “пока смерть не разлучит их”, но жизнь, увы, распорядилась иначе.       — А “анютины глазки” справа?       — Они символизируют вопрос «Когда ты прекратишь мои мучения любви?»       — А увядший цветок означает увядание чувства?       — Да, милый, — я перевёл взгляд влево на увядший ирис, а потом ещё левее — за пределы картины — где в еще одном стеклянном боксе висела большая золоченая рама с подписью «Адольф Уильям Бугро. Песня весны (1899)», но без картины. Взгляд Влада тоже остановился на втором киоте.       — Всё понятно... — тихо сказал он. — Ладно, kochanie, давай составим договор конкубината, а потом уже будем заниматься... другими делами.       — Мы должны писать его от руки?       — Можно в электронном виде, а потом распечатать. У меня тут даже есть шаблон. Значит, смотри... — Он дважды провёл пальцем по экрану телефона. — Я предлагаю оставить пункт про подаренное имущество, недвижимость, денежные средства и банковские счета, которые остаются у кон... тебя, и добавить пункт про то, что этот договор автоматически превращается в брачный после заключения брака.       — Мы как будто сразу планируем с тобой развод...       — Ну что ты, друг мой. Скажем так, это страховка для тебя.       — Страховка от чего?       — От непредвиденных обстоятельств.       — Влад, без тебя мне всё это не нужно, — я взглянул на свой перстень. — Если ты не захочешь больше быть со мной, я уйду, забрав лишь свой цветок и репродукцию Врубеля.       — Ты прямо как она, — Влад указал на картину. — Во-первых, я никуда тебя не отпущу...       — А во-вторых?       — Во-вторых... Ты... сам можешь передумать быть со мной... И тогда... всё это не будет лишним.       — Ты... сомневаешься в серьёзности моих намерений? — мне в глаз попала соринка, я снял очки и потер глаз рукой.       — Нет, друг мой. Но я всего лишь человек и боюсь упустить...       — Что? — я снова надел очки и взглянул на него.       — Жар-птицу, которая попала ко мне в руки, — он погладил меня по волосам. — Тем более, что я дал тебе повод усомниться в чистоте моих намерений.       — Милый, Жар-птица уже за пазухой твоего алого кимоно, положила голову тебе на шею и никуда улетать не собирается, — я притянул его к себе и несколько раз коснулся губами его шеи, а от его волос повеяло едва уловимой цитрусовой нотой купленного нами вчера джомалоновского одеколона.       — И что же за пазухой у самой Жар-птицы? — спросил Влад со смехом, расстегивая на мне рубашку.       — А как же договор? — отозвался я с притворным недовольством.       — Мы его потом доработаем — там осталось внести паспортные данные, — сказал он и стал скользить рукой по моей груди. — Разве это не восхитительно, а? У тебя встаёт на меня всё... Или это от холода?       — Здесь прохладно, да...       — Так что же ты молчишь? Я сейчас принесу ещё дров, — он сначала принёс мне плед, а потом быстрым шагом направился к входной двери.       Я закутался в плюшевое покрывало, достал смартфон и погуглил «Песню весны» Бугро, а затем окинул взглядом потайную комнату и увидел в углу массивный письменный стол красного дерева, на котором стояла фотография в рамке — на ней была изображена черноволосая молодая женщина, обнимавшая очень похожего на неё мальчика лет двенадцати — точно такую же фотографию я видел на полке в кабинете у Левицкого. Неужели у них есть общие родственники?       Входная дверь скрипнула и в проёме появился Влад, прижимая к груди, словно закутанного в одеяло младенца, охапку берёзовых дров. Он резким движением закрыл за собой дверь, положил распавшегося на поленья младенца перед камином, открыл задвижку на трубе, вертикально расположил в камине три четвертинки березового ствола, оторвал кусок бересты, сунул его между поленьев и чиркнул спичкой — огонь сразу разгорелся и принялся лизать древесину, оглашая комнату уютным потрескиванием, а Влад подошёл к стоявшему в углу рукомойнику и тщательно вымыл руки.       — Милый, а кто... изображён на той фотографии? Это какие-то ваши родственники? — спросил я.       — На какой фотографии? — Влад приблизился ко мне, вытирая руки белым льняным полотенцем, а я указал на снимок на столе. — Это, наверное, знакомые отца, я их не знаю.       — Тебе не кажется, что эта женщина напоминает одновременно и ту, что у Кальдерона, и ту, которая изображена в окружении купидонов на картине Бугро? — я повернул смартфон с репродукцией Бугро экраном к Владу.       — Сходство определённо есть, — сказал Влад, глядя поочерёдно на фотографии и на картину.       — По-моему, оно поразительное... — отозвался я.       — Поразительный здесь только ты. Иди ко мне за пазуху, Жар-птица — буду тебя греть, — Влад закинул полотенце себе на плечо и притянул меня к себе — от камина и от его тела повеяло теплом.       Сергей Матвеевич       — Вот видишь, Артем, тут все во фраках, — я приобнял Артема за плечи. — Тебе, кстати, идет — выглядишь, как настоящий аристократ — недаром тебя детдомовские девицы сравнивали с лордом.       — Серёжа, я этих аристократов терпеть не могу. И шмотки их — тоже. Такие неудобные, — он скривился, ослабил шейный платок и потянул ворот рубашки.       — Зачем тогда согласился идти сюда? Здесь ведь вечеринка по мотивам «Маскарада» — простолюдинов у Лермонтова нет.       — Ради тебя.       — Я бы сходил один и на тебя бы не обиделся.       — Ну, ты же хотел, чтоб мы вместе появлялись на людях...       Я крепче прижал его к себе и вдруг заметил в дальнем углу Васю со смартфоном в руках и Сашенькой у левого плеча — лицо последнего выражало то ли досаду, то ли раздражение. Неужели разругались наконец?       И Василевс тоже тут. Нас ожидает ещё один рыцарский турнир?       — Артём, я пойду с Васей поздороваюсь. Ты побудешь один?       — Да, пока чего-нибудь выпью — чувствую себя не в своей тарелке…       Артем снова потянул ворот рубашки и направился к барной стойке справа от входа. Слева от входа расположился живой оркестр.       Батюшки, в дирижерах-то у них тот самый парень, которого Вася взял на поруки после пикета... Я направился к кадкам с апельсинами, которые сдвинули к противоположной от входа стене и расставили там в шахматном порядке.       — Вечер добрый, — я протянул Васе руку, он торопливо пожал её и снова принялся касаться большими пальцами обеих рук экрана смартфона.       — С кем там у тебя переписка? — спросил я и бросил взгляд на Сашеньку, а тот демонстративно отошёл за кадку с цитроном.       — Серёга, не подливай масла, я и так тут между двух огней... — Со вздохом ответил Вася.       — Между трёх — ты забыл про Василевса.       — Он... уже сошёл с дистанции.       — Кто бы мог подумать! Ведь ничто не предвещало.       Вася оторвался от экрана, недовольно посмотрел на меня, а потом подошел ближе и проговорил вполголоса:       — Он отказался от Сашеньки. И тому пришлось возвращаться в Мытищи, на съемную квартиру.       Пока он говорил, я успел краем глаза взглянуть на экран его телефона и прочитать последнее сообщение, которое ему прислали в чате: «Мне тоже было очень хорошо с тобой, но я не хочу ни с кем тебя делить».       — Так это же очень хорошо, — отозвался я.       — Не очень, — почти прошептал Вася и многозначительно повёл бровями. — Он теперь хочет переехать ко мне.       Я достал из кармана брюк телефон, открыл наш с Васей чат в вотсапе и быстро набрал сообщение.

20:07

А ты уже хочешь, чтобы к тебе переехал мой тёзка-дирижер?

      Вася искоса взглянул на меня, потрогал едва наметившуюся щетину на левой щеке и принялся беззвучно барабанить пальцами по экрану телефона. В противоположном углу зала высокий блондин взглянул на свой телефон, убрал его в карман, взял с пюпитра палочку, взмахнул одновременно ею и своей длиннопалой рукой, и дистанционно заставил смычки коснуться струн.       Мой телефон стал отчаянно вибрировать, а на экране высветилось “Фина”. Я быстро направился к двери, и, оказавшись в коридоре, нажал на кнопку приёма вызова.

* * *

      Фина стояла у открытой двери, кутаясь в какую-то незнакомую шаль. Глаза её были полны тревоги. Я тоже сразу почувствовал волнение.       — Здравствуйте, ребята! Сереженька, я... должна с тобой поговорить. Наедине. Артем, подожди, пожалуйста, здесь, в гостиной.       Сереженькой она меня не называла никогда... Дело дрянь.       — А с трубой-то что, Серафима Иннокентьевна? — поинтересовался Артём.       — Всё... уже в порядке, Артем. Отдыхай.       Артём быстро снял куртку, ослабил шейный платок, расстегнул верхние пуговицы на рубашке, достал телефон и уселся на диван. В дверях коридора мелькнула голова одной из девочек-воспитанниц и скрылась за выкрашенной в белый цвет деревянной створкой.       Мы с Финой прошли в её покои, где мне сообщили, кто помог ей справиться с наводнением в этот раз, и, главное, кем этот человек приходится мне.       — Значит, он теперь и гайки твои закручивает... — проговорил я и облокотился на спинку стоявшего у стола стула.       — Я не просила его о помощи. Когда трубу прорвало, я сразу позвонила тебе... А он потом позвонил сам за полчаса до вашего прибытия, понял по моему голосу, что у меня проблемы, стал допытываться... И тут же прислал аварийную службу. Но я решила тебе не звонить, потому что всё равно хотела поговорить с тобой.       — Понятно...       — Сыночек, не злись... — меня как будто ударило током, а она погладила меня по рукаву фрака.       — Фина... Перестань. Меня отродясь никто так не называл — нечего и начинать.       — А ты не думал, что мне все эти сорок два года хотелось назвать тебя так... Об этом ты не думал? — она поправила шаль, села на стул у стола, закинула ногу на ногу и сомкнула пальцы на коленке в замок.       — Тогда ты могла бы рассказать мне обо всем раньше, — мне вдруг стало жарко и я ослабил шейный платок.       — Я корю себя, что не сделала этого. Я была... слишком правильной, слишком честной. Всё это проклятое воспитание... Я пообещала Игорю и держала слово.       — Ты повела себя по-мужски, а вот он...       — Он тоже был слишком правильным — не хотел рушить ту семью. Владиславу было всего семь месяцев...       — Не говори мне про этого...       — Теперь ты винишь его, — вздохнула она.       — Он отнял у меня всё. Всё, Фина — тебя, отца, честную жизнь без вранья... Статус в конце концов, — я скрестил руки на груди подошел к окну. — Я мог бы расти в семье принцепса и ни в чем не нуждаться.       — Это неблагородно, Сережа. Игорь полностью обеспечивал нас. Все твои инвестиционные портфели — его рук дело. Все наши банковские счета были открыты им.       — Почему же он ни разу со мной не встретился?       — Он... хотел, — она опустила взгляд. — но я... не позволяла.       — Почему?       — Из мести.       — И что, тебе стало легче, злодейка Шломит?       — Нет. Я любила его.       — А меня?       — Тебя я всегда любила больше всех на свете — ты мой единственный сын.       — Зачем же ты лишила меня общения с Игорем? С отцом...       — Я думала, что найду ему замену. Но не смогла.       — А зачем вы придумали всю эту историю с гомофобом Мануэлем, от которого мама… в смысле, Мари якобы забеременела?       — Чтобы ты меньше страдал от отсутствия отца. Как говорится: чем плохой отец, лучше совсем никакого.       — А Матвей Матвеевич не в счет? — усмехнулся я. — Он был отличным отчимом, фактически заменил мне…       — Речь сейчас не о нем, — перебила меня она, а затем замолчала и какое-то время теребила кисти на своей шали.       — И почему же ты не сошлась снова с Игорем, раз так любила его?       — Не могла его простить.       — За что?       — А ты не понимаешь?       — Понимал бы, не спрашивал… — отрезал я, а она вздохнула.       — За то, что он выбрал тогда не меня.       — Но ты же сама говоришь, что тому ребенку... моему брату… было семь месяцев от роду и Игорь твой не мог их бросить.       — Говорю. Потому что так правильно. Потому что я мать и должна подавать тебе хороший пример.       — Фина, мне сорок два, — усмехнулся я. — Не поздновато ли с примерами?       — Тогда слушай! Слушай, раз ты у нас такой взрослый! — воскликнула она и всплеснула длиннопалыми руками. — Да! Я хотела, чтобы он бросил ее и ушел ко мне. Но он не ушел... А если бы ушел, я бы перестала его уважать и бросила бы его сама, — добавила она уже тихим голосом и закрыла руками лицо.       Я снова подошел к окну.       — Фина, это какой-то замкнутый круг.       — Уже нет.       — Что ты имеешь в виду?       — Мы... решили пожениться.       — И когда вы это решили?       — Окончательно — две недели назад. Как раз была пятница, 13-е, но я подумала, что это, наоборот, к лучшему, чтоб не сглазить…       — А с ней он уже развелся?       — До 1 января разводы запрещены. Первого он сходит в Магистрат и подаст заявление. Через месяц их разведут и мы сможем расписаться.       — И где он будет жить этот месяц? С ней?       — Он переедет в гостиницу. А после свадьбы мы с ним съедемся. Мы... приглашаем тебя на свадьбу.       — Спасибо, — ухмыльнулся я.       — А вы с Артемом не собираетесь? Конкубинаты с 1 января тоже будут разрешены.       — Фина, ты издеваешься? Какой, к чертовой матери, Артем, когда тут земля уходит из-под ног? — я подошел к столу, а потом снова вернулся к окну. — Почему ты не рассказала мне обо всём этом, когда я был под заморозкой? Ты ведь уже знала. И мне... было бы не так больно...       — Сережа... На тебе не было никакой заморозки. Я не знаю, с чего ты тогда решил, что ты под ней.       — Потому что мне ее сделали.       — Может, тебе показалось?       — Говорю тебе, меня окатили холодом с расстояния полуметра, — раздраженно отозвался я.       — Значит, кто-то успел снять ее до меня. Видимо, этот кто-то… любит тебя. С кем ты общался в тот день?       — Это неважно, Фина... Мне больно сейчас.       — Сережа, тебе не десять лет. Думаю, мое замужество ты как-нибудь переживешь.       — А если нет?       — Иди сюда, елэд шэли... — она похлопала по обивке, я подошел и опустился на стул справа от нее. — Ты… такой элегантный в этом фраке… И вообще я горжусь тобой: ты сделал одновременно две карьеры — светскую и духовную. Настоящий мужчина.       — Только вот на личном фронте мои успехи оказались не такими впечатляющими.       — Это дело наживное... — Она погладила меня по руке, а затем поправила подол своей пышной юбки, которая была сегодня не черного, а темно-синего цвета, — А что тот мальчик, про которого ты говорил, что не удержал? Не объявлялся?       — Нашел себе богатого покровителя, — усмехнулся я.       — Не хочешь... побороться за него?       — Предлагаешь вызвать нового папика на дуэль? — я скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула.       — Предлагаю открыть мальчику свое сердце. Ты же наверняка так ничего ему и не сказал...       Я снова встал и подошел к окну, а она продолжила:       — Под Новый год все ждут чуда... — в отражении в стекле я видел, как она кутается в свою огромную шаль с кистями — наверное его подарок. — Подумай. Иногда правильные слова, сказанные в правильное время, имеют большую силу.       — Ты же всю жизнь учила меня, что главное — дела, а не слова.       — Жизнь показала мне, что я была неправа — важно и то, и другое. Особенно, если одно другому соответствует.       Когда я вышел из Фининых покоев, Артем по-прежнему сидел на диване и что-то увлеченно рассказывал — вокруг него на сиденье, подлокотниках и даже на ковре на полу, словно бандерлоги из мультфильма про Маугли, то и дело хихикая, теснились воспитанницы. Лишь одна девочка стояла у окна в стороне от общей компании явно чем-то расстроенная. Я приблизился к Царевне Несмеяне.       — Вечер добрый.       — Здравствуйте...       — Как тебя зовут?       — Света. А вас... зовут Сергей? Вы ведь родственник Серафимы Иннокентьевны.       — Я ее сын.       — Не знала, что у нее такой взрослый сын. А как... ваше отчество?       Вот это вопрос! И как представляться — по паспорту или по факту?       — Можно без отчества, просто “Сережа” и на “вы”.       — Как скажете, — она со вздохом взглянула на экран смартфона, который держала в руке.       — А почему ты такая грустная? У тебя что-то случилась?       — Ну, скорее, не случилось... — Она убрала смартфон в карман кофты, — К нам... как-то приезжала одна девочка... Она... мне понравилась и мы обменялись телефонами. Я думала, что я ей тоже понравилась и мы будем дружить, но она... так мне и не написала... Хотя я вижу, что она регулярно появляется в вотсапе.       — А сколько ей лет?       — О, она уже взрослая.       — Так, может, она закрутилась на работе и забыла. Напиши ей сама.       — Писать старшим первой невежливо...       — Скоро Новый год — можно поздравить и ненавязчиво напомнить о себе.       — Вы правы. Я попробую. А у вас... есть дети?       — Нет, — усмехнулся я.       — А почему? Ой, так, наверное, тоже невежливо...       — У меня нет детей, потому что я гей.       — Тогда… вы можете кого-нибудь усыновить. Или удочерить.       Я не успел ей ответить, потому что Артем наконец заметил меня, встал с дивана и подошел к окну, у которого мы стояли с Несмеяной — свита бандерлогов последовала за ним.       — Сережа, ты освободился?       — Да, едем домой.       — Ну всё, девчонки, — обратился он к бандерлогам. — меня забирают.       — Тогда приходи в общий чат. Фаанфик вместе допишем... — заискивающим голосом сказала девочка в белом фартучке.       — Ладно, приду. Всё, девчонки, спокойной ночи! — Артем помахал девицам рукой.       — Соблазняешь малолеток? — спросил я с усмешкой, когда бандерлоги шумной толпой повалили в коридор и едва не снесли на своем пути выкрашенную белой краской двустворчатую преграду.       — А ты... ревнуешь, что ли?       — Нет.       — Понятно, — Артем вздохнул, быстрыми движениями собрал распущенные волосы в хвост и перехватил их эластичной резинкой. — Но как же неудобно в этом фраке — даже руки нормально не поднять.       — Так снимай его и давай мне.       — Нет... Под ним эта жуткая рубашка с рюшечками.       — Это не рюшечки, а жабо.       — Да какая разница — выглядит как чепчик младенца.       — И много ты видел этих чепчиков?       — Ну, пару раз было.       — По пьяни? — усмехнулся я.       — Как раз на трезвую голову, — отозвался он со вздохом, а я приобнял его за плечи и прижал к себе.       Яна Петровна и Мастер (своего дела)       — И я ведь ещё подумала, не ко мне ли этот Мастер Плетей тебя отправил... — сказала Ника, провожая меня на кухню. — Но сначала отвлеклась на своего козла и не спросила, а потом — подумала, что он традиционалист и вряд ли порекомендовал бы тебе сторонницу прогрессивного подхода. А когда ты написала, я уже подзабыла про тот случай и решила, что имя — совпадение. Ну, и иногда люди из соображений конспирации представляются чужими именами.       — А это таки оказалась я. А с козлом что, Ник?       — Чай или кофе? — спросила она, открывая шкафчик с посудой.       — Чай.       — Козла — послала, как ты велела, — две белоснежные чайные пары с голубым растительным орнаментом приземлились на столе.       — Сахар или мёд?       — Сахар.       К чашкам присоединилась сахарница, большая тарелка с румяными пирожками, вазочка с конфетами, пузатый фарфоровый чайник и две чайные ложки.       — Он приехал как раз в тот день, когда мы с тобой разговаривали... Ещё до месячных, — чайник поочередно наклонился над каждой из чашек, наполняя их красно-коричневой жидкостью почти до краев. — Конфеты, пирожки со сливовым повидлом, — Ника указала на тарелку и вазочку на высокой ножке.       — Спасибо. И что дальше про козла? — я взяла пирожок и откусила почти половину.       — Я спустилась к нему в машину, — она сделала глоток из своей чашки. — У меня было ощущение, что не надо спускаться, но потом вдруг какое-то чувство долга взяло верх.       — А чего к себе его не позвала?       — А у него не встаёт в спокойной обстановке, — она взяла конфету из вазочки и стала крутить её в руках. — Профдеформация после военной службы — надо, чтоб пули вокруг свистели.       — Тут у тебя в Чертаново с пулями напряженка, — я доела один пирожок и принялась за следующий.       — Взгляды случайных прохожих приравниваются к рикошету... Или как там это называется — когда пули от стен отскакивают?       — Викошет, — ответила я с набитым ртом. — И фто, ты фказала ему?       — Сказала.       — А он?       — Сначала стал кивать довольный.       — А потом?       — А потом я говорю, что мне-то невесело, так как надо определяться, оставляю я беременность или нет.       — А он?       — Стал орать, что это не беременность, а ребёнок, его ребёнок.       — Как будто речь о наследнике престола.       — Вот-вот. И в графе “отец” у наследника был бы прочерк, потому что максимум, на который был согласен его папаша-император — стандартный конкубинат. Про это я ему и напомнила.       — А он?       — Шлюхой меня обозвал и хотел пощёчину дать.       — Какой же козёл... — процедила я сквозь зубы.       — Я увернулась, он рукой о приборную панель приложился, и, пока охал и ахал, я из машины выскочила. Сняла его кольцо... Я его так не носила, потому что стыдно — перед встречами только надевала... Сняла, в окно бросила ему и послала его.       — А зачем он окно-то открыл?       — Так он ещё до этого все окна открыл — для рикошетов как раз...       — Готичненько. И чего дальше?       — Выкинул кольцо из окна и сказал... — Она снова глотнула чая из чашки. — Гадость мне, короче, сказал ещё одну.       — Значит, чуйка тебя не подвела — не надо было спускаться к нему.       — Да нет, спустилась я не зря, — она положила конфету обратно в вазочку. — По пути в машину соседа в подъезде встретила — он собирался на себя руки наложить...       — Прямо в подъезде?       — Да нет...       — А как же ты тогда поняла его намерения?       — По глазам.       — По глазам?       — Ага. С таким взглядом принимают валиум — сразу блистера три, для верности. А если таблеток нет, идут на крышу. А если дверь заперта и ключа нет, возвращаются домой и включают духовочку, не зажигая огонь. И никому о своих намерениях не рассказывают. Если оставляют записку, пишут, что в их смерти никто не виноват… Хотя виновные-то есть всегда.       — Кошмар какой... И что ты сделала?       — Я ему быстренько заморозку поставила.       — Что за заморозка?       — Временная анестезия — все чувства как будто подмораживаются, притупляются.       — Ника, сделай мне такую заморозку. Мне так плохо.       — А кто ее с тебя потом снимать будет?       — А ты разве не можешь?       — Нет.       — Почему?       — Ограничимся символическим объяснением: я Снежная Королева, а не Герда.       — И как эту заморозку снимают?       — Теплыми чувствами другого человека — любовью, страстью, нежностью. У тебя есть такой человек?       — Нет...       — Вот.       — А как же тот парень? Вдруг у него тоже никого нет, кто мог бы снять.       — У него — есть. Ну, и ему вообще можно профилактически подмораживаться — очень мощный открытый сенсор. Такие — как губки — быстро чужой болью напитываются и свою становится некуда девать.       — Я, между прочим, тоже сенсор.       — Ты другой подтип.       — Меня не жалко…       — Жалко, Ян. Но надо соизмерять эффект и побочку. Здесь как в медицине — лекарство подбирается индивидуально, в соответствии с анамнезом.       — И какое лекарство можно мне?       — Локальное болевое воздействие — пирсинг, татуировки.       — Вот тебе на! Получается, я сама себе его уже назначала.       — Вот видишь. Ты “вещь в себе”. Сама себя лечишь. И калечишь — тоже сама себя. Скорпионский стиль. Раны у тебя должны быстро затягиваться.       — Это есть.       — Таких сенсоров, как ты, немного. Не каждый даже опознает в тебе сенсора. Ты как будто в броне — защищена от энергетических токов мира. Если тебя заморозить, ты вообще станешь невосприимчивой.       Она говорила что-то ещё, а я смотрела на её ярко-голубое платье из льна, которое, по её словам, она специально купила, чтобы проводить сеансы НТП. Как эффектно оно подчёркивает цвет её глаз. И распущенные волосы ей идут больше, чем привычный строгий пучок — светлые пряди красиво струятся, ниспадая на плечи.       — Эй, ты меня слушаешь? — осведомилась она.       — Нет, Ник. Мне очень обидно, что я неизлечимая... А тебе — очень идёт это платье и эта причёска.       — Спасибо... И извини, что так всё... Хочешь, дам тебе пирожков с собой?       — Не откажусь — вкусные.       — Это я освоила пару рецептов, пока с этим... Хоть какая-то польза от козла, — рассмеялась она, достала из ящика пакет из плотного целлофана и быстро отправила в него все пирожки, остававшиеся на тарелке.       Едва выйдя из подъезда, я сразу почувствовала, что на улице ощутимо подморозило. Придётся прогревать машину…       И всë равно успеваю на корпоратив — можно было и не отпрашиваться сегодня у Евы на полчаса. Кто бы мог подумать, что Снежной Королевой окажется наша Ника... Всё-таки Третий Рим — большая деревня.       Я включила Disturbed на плеере, щелкнула поворотником, выжала сцепление, переключила передачу, выкрутила руль Душеньки вправо и выехала с парковки.

* * *

      Я приехала в издательство «Памятник», где мы проводили новогодний корпоратив, без пятнадцати восемь, сразу написала Еве и, показав на ресепшене паспорт, поднялась прямиком в оранжерею на крыше, где всë было в идеальном порядке. Кадки с лимонами и апельсинами отодвинули к задней стене, справа от входа установили передвижную барную стойку и шведский стол с закусками, а слева поставили стулья для музыкантов из оркестра. Значит, мне остаётся только следить, чтобы порядок сохранялся на протяжении всего мероприятия, и ближе к финалу расплатиться с Бартом и его ребятами.       В дверях появились оркестранты, вслед за ними — наши девушки-официантки, которые должны были обновлять тарелки с закусками и напитки. Через пару минут в зал стали подтягиваться сотрудники издательства во фраках и с масками в руках, среди них я сразу опознала Левицкого и Артёма.       Я отлучилась в туалет, а когда зашла в оранжерею во второй раз, ансамбль доигрывал последние такты какого-то вальса. Левицкого с Артемом нигде видно не было, зато в дальнем конце зала между кадок с апельсинами стоял блондин, лицо которого показалось мне смутно знакомым, а перед ним — уже на коленях — человек с густой копной тёмных волнистых волос и бархатной коробочкой в вытянутой руке.       Я направилась, было, к Барту, чтобы отдать ему конверт, но к нему подошел седоволосый мужчина и стал что-то говорить, пытаясь приобнять дирижера за талию.       — Какое же блядство, — брезгливо произнес у меня за спиной женский голос.              Обернувшись, я увидела молодую женщину в серебристом вечернем платье в пол, перехваченном под грудью черной бархатной лентой. Незнакомка смотрела на сцену среди апельсинов, а потом перевела взгляд на Барта и его спутника, погладила свой круглый живот и вышла из зала, оставив дверь приоткрытой. Преклонявший колени человек быстро встал на ноги и, чуть шатаясь, тоже направился к выходу, а я подошла к Барту.       — Вы мастер своего дела! Настоящий Амадей! — восклицал его седовласый поклонник. — Позвольте вашу руку?       Барт протянул ему руку как для рукопожатия — поклонник взял ее обеими руками и уже хотел поднести к своим губам, но Барт высвободился и таки ограничился пожатием — на лице седовласого появилось выражение досады.       Увидев меня, Барт извинился перед своим собеседником и предложил мне отойти к кадкам с лимонами.       — Как хорошо, что ты подошла, — он брезгливо встряхнул рукой.       — Приставучий фанат?       — Лучше не спрашивай, — он ещё раз махнул длиннопалой рукой.       — Тогда принимай гонорар, маэстро, — я протянула ему конверт.       — Спасибо.       — Сережа, я... буду ждать тебя в коридоре... — сказал черноволосый мужчина средних лет, лицо которого тоже показалось мне знакомым, и тронул Барта за запястье — тот кивнул, а его взгляд потеплел. Кажется, этот мужчина приезжал тогда с Левицким в отделение милиции после пикета...       Оказавшись на парковке перед издательством, я обнаружила, что Душеньку завалило толстым слоем снега. Придётся чистить…       Как только я смахнула последние белые следы с лобового стекла, тяжёлая входная дверь открылась и на крыльце появился Барт — с пюпитром и нотами. Он несколько секунд в растерянности стоял на крыльце, потом достал смартфон и снова убрал его в карман куртки.       — Эй, Барт, ты где живёшь? — окликнула я дирижёра и помахала ему щёткой.       — В Коньково.       — Давай подвезу. Нам по пути — я в Теплаке.       — Не откажусь. Спасибо. А я знаю, что ты в Теплаке. Мне Вис рассказывал, что вы в соседних подъездах с ним.       — Теперь уже нет, — я открыла заднюю дверь и положила щётку на резиновый коврик, а Барт положил на сиденье ноты и складной пюпитр. — Он перебрался на Академическую.       — К профессору своему?       — Ага.       Барт закрыл заднюю дверь, мы почти синхронно открыли передние и сели в машину.       — Я смотрю, у них серьёзно.       — Вроде да, — ответила я, щелкая застежкой ремня безопасности.       — Повезло, — с досадой ответил Барт, отодвигая сиденье назад и тоже пристегивая ремень.       — У тебя... какие-то неприятности? — я включила поворотник и взглянула в зеркала.       — Приятного мало, да... — Задумчиво отозвался он, оборачиваясь назад.       Я включила “аварийку”, сдала назад и выехала с парковки.       — Что случилось-то?       — Увидел человека, который мне небезразличен в… объятьях другого, — сказал он с горькой усмешкой.       — Ты про того брюнета, который подходил, когда я тебе конверт отдавала?       Он кивнул и посмотрел в боковое зеркало, а потом снова обернулся назад.       — Что, погоня за нами? — спросила я со смехом.       — Да нет, это у меня паранойя — родители в автокатастрофе разбились.       — Сочувствую. Давно это случилось?       — Три года назад.       — А у тебя братья или сестры есть?       — Трое братьев. Близнецам двенадцать, а самому младшему — почти шесть, на будущий год в школу пойдёт.       — Значит, когда родители погибли, ему было всего три?       — Ага.       — И как же ты с ними справлялся? Родственники помогали?       — Родственников нет. Соседка помогала — старушка семидесятилетняя. Спасибо ей.       — Ты прям герой — практически многодетный отец.       Он махнул длиннопалой рукой:       — Отец из меня так себе. Старших я упустил. Жалел их, потому что сироты, и слишком баловал. Теперь норовят сесть мне на шею.       — Ну, воспитание — дело сложное. А тебе ведь, наверное, ещё и работать приходилось.       — Первые два года света белого не видел. Сейчас посвободнее стало, так как пособие на детей увеличили. Решил даже личной жизнью заняться… На свою голову, — добавил он со вздохом.       — Ну, может, это какое-то недоразумение...       — Ага, — саркастически отозвался он. — Человек обещал, что прекратит с бывшим отношения, а в итоге...       — А вы давно с ним знакомы?       — С дня пикета. Он взял меня на поруки. В его глазах была какая-то искренность и мне показалось, что он порядочный. Ну, или не такой циничный, как другие в его возрасте... Ко мне ведь часто подходят мужики со всякими предложениями.       — Развлечься?       — А как только ни называют. Один раз даже покататься предлагали. Как будто я мотоцикл... — Он снова махнул рукой.       — И что было с твоим искренним кавалером дальше?       — Он довёз меня до дома. Мы поцеловались у него в машине и я пошёл к себе, потому что был уже двенадцатый час, а у меня Вадик — это младший мой — заснуть не может, пока я ему сказку не почитаю. И вот читаю я про Смоляного бычка, а сам на телефон поглядываю — Вася обещал, что напишет, как домой доедет.       — Это кавалера Васей зовут?       — Да. Я с той аварии, в которой родители погибли, теперь волнуюсь, если люди вечером едут куда-то на машине. Когда сообщение от него наконец пришло, у меня аж от сердца отлегло. А дальше мы стали переписываться. И, знаешь, так душевно, как будто мы ровесники, хотя у нас с ним пятнадцать лет разницы.       — Родственные души?       — Ага. Ну, и в сексе хорошая совместимость. Хотя я беспокоился из-за этого — у меня до него никого не было… Перед супермаркетом «Алые паруса» нужно будет свернуть направо.       — А он в курсе? — я включила поворотник, взглянула в зеркала и перестроилась в правый ряд.       — Да, я ему сразу сказал, как дошло до дела. А он ответил, что у него никогда не было девственников. И потом всё переживал, что сделает мне больно, хотя он просто мистер Деликатность. Знакомые ребята такие ужасы рассказывали про первый раз, а мне повезло — всё оказалось по большей части приятно и, главное, уважительно... Вот сюда, за дом поворачивай. Третий подъезд, возле которого фонарь горит...       — Ну вот, приехали, — я дернула ручник.       — Ты… хорошо водишь.       — Спасибо.       — Не хочешь подняться к нам чаю выпить?       — Не, Барт, я так вымоталась — поеду домой спать.       — Подождешь пять минут? Я тебе сейчас гостинец вынесу.       — Ладно.       Он забрал с заднего сиденья пюпитр и ноты, быстрым шагом направился к подъезду и скрылся за железной дверью, приложив к замку магнитный ключ.       Вот так, он тоже застукал своего избранника с другим. Только разница в том, что мне-то Влад ничего не обещал, да ещё и с самого начала предупреждал, что с ним сложно. Выходит, он, в отличие от этого Васи, даже не соврал...       Барт вернулся и протянул мне увесистый целлофановый пакет:       — Тут... пирожки с повидлом. Вчера пекли с моими ребятами. Спасибо, что подвезла и выслушала. Мне, знаешь, как-то легче стало, а то будто в душу наплевали.       — На здоровье. И спасибо за пирожки.       — Может, всё же переночуешь у нас, а утром поедешь? А то как бы не заснула за рулем...       — Не, Барт, я домой — тут рукой подать.       — Напиши мне в телеграм, как доберешься. Хорошо?       Я кивнула:       — А ты... поговори со своим Васей. Вдруг он сможет как-то всё объяснить.       Он вздохнул и посмотрел на горевший фонарь возле подъезда:       — Ты, пожалуй, права. Нельзя лишать человека права голоса...       Когда Барт закрыл дверь машины и помахал мне через стекло, я положила пакет с пирожками на заднее сиденье рядом с пакетом от Ники, отъехала от подъезда, повернула за угол дома, надавила на тормоз, дернула стояночный, включила “аварийку”, открыла окно и подставила лицо под морозный воздух, но холода не почувствовала. Глаза твои разжигают в сердце самурая... А здесь и объяснять нечего, всё ясно как день — борьба, Яна Петровна, это всегда грязь... Хорошо еще, что до крови не дошло. Хотя, может, мне бы стало легче...       Ладно, будем лечиться привычным способом, раз заморозки нам не положено… Я достала телефон и открыла чат Катюхи.

23:52

Катюх

23:52

Я хочу сделать еще одно непридусмотренное природой отверстие.

      Отправив сообщения, я решила ещё немного подождать, чтобы окончательно успокоиться.       Справа мимо Душеньки с ревом пронесся какой-то внедорожник. Кто же носится по прилегающей с такой скоростью? Да еще и ночью... Черт знает что. Права купил, а ездить — нет...       А вот и ответ от Катюхи. Спрашивает, что будем прокалывать. Поскольку я всë ещё живу под надзором мамы, вариантов у меня немного... Я быстро набрала сообщение:

23:54

Сосок.

23:54 Понятно:( 23:54 В понедельник сможешь, 30-го?

23:54

Во сколько?

23:54 В 21:00.

23:54

Три смайлика в виде руки, которая показывает большим и указательным пальцами знак “Ок”

23:54 Ты 23:54 там как?

23:55

Анимированный стикер, изображающий рыцаря в доспехах, который болтается в петле на виселице.

23:55 Понятно:( 23:55 Жду в понедельник. 23:55 Сосок не забудь.

23:55

Есть, мэм Целующий смайлик

      

* * *

      — Мам, я дома. Ты чего не спишь?       — Я тебя подождать решила.       — А чем так вкусно пахнет?       — Это я пирожков решила напечь — с повидлом, как ты любишь.       — Значит, устроим дегустацию, — я протянула ей два пакета с пирожками.       — Я тогда сейчас сбегаю быстренько Марии Алексеевне отнесу… — отозвалась мама.       — Она тоже не спит?       — Плохо себя чувствует из-за перемены погоды. Может, отвлеку ее на пирожки. И заодно давление померим, а то она сама не умеет.       — Хочешь, я схожу?       — Отдыхай, детка — ты с работы. Кушай там на кухне — всё еще теплое, — она сходила на кухню, вернулась с большим пакетом пирожков, который уже успел запотеть изнутри, поставила его на галошницу, надела сапоги, накинула пальто и, снова подхватив пакет, поспешно вышла на лестничную клетку.       Я заперла дверь, достала телефон и написала Барту, что благополучно добралась, и поинтересовалась, не объявлялся ли его Вася. 00:20 Примчался. 00:20 Прощения просил. 00:20 Если бы не ты, я бы не стал его слушать. 00:20 Я обычно не даю второго шанса.

00:21

Подмигивающий смайлик

00:20 Спасибо и спокойной ночи!

00:21

А вам — бурной ночи Ухмыляющийся чертенок

00:21 Смущенный смайлик       Ну, хоть у Барта наладилось... Я сунула телефон в карман джинсов, сняла ботинки и пошла мыть руки.       Из зеркала в ванной на меня смотрело знакомое выражение затравленного зверя. Не грусти, зверь, лечение уже на подходе. А сейчас — пойдем и захомячим пирожков — с двух рук, по-македонски.       Ну что, мамины самые вкусные — она в этом деле мастер.