Забери мои грехи

We are buried in broken dreams, We are knee-deep without a plea. Ruelle — The other side Гермиона не знала наверняка, какой сегодня день недели, но была четко уверена, что с момента нападения Пожирателей смерти на Хогсмид прошло не меньше целой жизни. Она очнулась спустя почти сутки после того, как потеряла сознание, лежа в окружении горы трупов и безмолвно наблюдая, как гаснет жизнь в глазах Гвинет. И это было для нее настолько сильным сосредоточением полнейшего бессилия, что, видимо, ее организм попросту не смог защитить себя как-то иначе, кроме как провалиться в спасительную темноту. Мадам Помфри, старательно ухаживающая за ней следующие двое суток, после сказала, что даже не надеялась, что Гермиона придет в себя так скоро. Потому что, судя по данным, полученным с помощью диагностических заклинаний, ее нервная система была слишком сильно истощена, чтобы полностью реабилитироваться за такой короткий срок. — Это немыслимо, — ворчала себе под нос мадам Помфри, осторожно вкладывая в ослабевшие пальцы Гермионы склянку с восстанавливающим зельем, и сердито хмыкнула, заметив, как ее нерадивая пациентка пытается устоять на ногах, держась за металлическое основание больничной кровати. — Прошло всего два дня, а вы уже пытаетесь вернуться к обычной жизни, — она мягко подхватила Гермиону под руку и буквально силой вновь усадила на матрас, внимательно следя за тем, чтобы та полностью выпила зелье. — Разве ваши дела не могут подождать? — Я не могу договориться о переносе похорон, мадам Помфри, — слабо улыбнулась в ответ Гермиона, едва заметно поморщившись от головокружения. Бутылек в ладони противно холодил кожу, и желание пить зелье гасло с каждой секундой, пока она несла емкость к губам. Она прекрасно знала, насколько отвратительное оно на вкус, и с огромным удовольствием предпочла бы и вовсе обойтись без какого-либо лечения, но в таком случае она попросту не сможет ступить ни единого шагу из палаты. Гермиона сделала последний, самый сложный, по ее мнению, глоток и, едва сдерживая рвотный рефлекс, вернула опустевшую склянку мадам Помфри. Чувствуя, как в голове практически моментально начало светлеть, а тело постепенно наполнялось энергией, она еле слышно выдохнула, радуясь, что все же не пропустит похороны Гвинет. Ее бросало в ледяной пот от одной мысли, что Осия будет совсем одна в этот темный во всех смыслах день, и была готова искупаться в этом проклятом восстанавливающем зелье, лишь бы ее организм справился с нагрузкой после срыва. Она облизала пересохшие губы и прочистила горло, ощущая неприятный привкус от зелья на кончике языка. Мерлин, кажется, его создатели были теми еще шутниками, раз наделили напиток, способный в прямом смысле этого слова наполнить человека жизнью, таким горьким и откровенно мерзким вкусом. От него скорее хотелось закрыть глаза и больше никогда не просыпаться, нежели элементарно встать с постели. Окинув взглядом прикроватную тумбочку в поисках графина с тыквенным соком, что заботливо принесла ей Джинни с утра, Гермиона заметила, что между букетами цветов от Алекса и друзей появилась новая композиция, которой, она не сомневалась, не было вчера вечером. Она медленно, словно совершала что-то действительно запретное, пододвинулась к противоположному краю постели и, закусив губу, протянула руку к довольно громоздкому букету ярко-красных, почти бордовых роз, перевязанных широкой черной лентой в самом низу стеблей. От цветов исходил насыщенный пьянящий аромат, и Гермиона, не удержавшись, глубоко вдохнула, наклонившись ближе к благоухающим бутонам. В ее голове раздражающе гудели мысли, сменяя друг друга со скоростью света, но ни одна из них так и не давала ей четкого ответа на вопрос, кто бы мог быть отправителем столь роскошного букета. Она посмотрела на подаренные Алексом белые лилии и стоящие рядом с ними полевые цветы от друзей и понимала, что это просто не мог быть кто-то из них. Да, букет от Алекса ни капли не уступал по размерам этим розам, но все же Гермиона отчего-то была уверена, что эта композиция не от него. — Алекс совсем не такой, — пробормотала она себе под нос, осторожно раздвигая розы в поисках карточки, и улыбнулась, заметив между лепестками иссиня-черный конверт, показавшийся ей шелковым на ощупь. — Это кто-то совсем на него непохо… Остаток фразы застыл у нее в горле, как только на ее ладонь выпала небольшая открытка, где на обороте была написана всего одна фраза: «Ты должна мне, Грейнджер». В это же мгновение по позвоночнику Гермионы прошелся строй неровных мурашек, кидая ее то в ледяной пот, то в бушующий жар, который испепелял кожу и сбивал дыхание. Открытка выпала из вмиг ослабевших рук, лавируя на темно-коричневое больничное одеяло, но Гермиона этого даже не заметила. В голове стучали молотки, а в ушах звенело настолько сильно, что все остальные звуки на фоне казались глухими и доносились словно из-под плотной толщи воды. Будто в какой-то момент ее вновь бросили в самый центр того самого импровизированного убежища, где она и Осия лежали, окруженные мертвыми телами, и наблюдали за тем, как умирает Гвинет. И не могли сделать ровным счетом ничего. Просто смотреть и молиться. Гермиона облизала пересохшие губы и задышала чаще, ощущая, как в грудной клетке все начинает мелко трястись, предвещая подступающую паническую атаку. Судя по всему, ее организм все же не смог простить ей такого количества нервных потрясений, потому что, несмотря на то, что ее ладонь уже крепко сжимала волшебную палочку, выводя нужные руны для вызова бабочек, отчего-то Гермиона была уверена, что сейчас этого ничтожно мало. Она упала спиной на постель, закусывая до крови щеки изнутри, и понимала, что совсем не чувствует боли, лишь характерный металлический привкус во рту, свидетельствующий о том, что ей вновь придется залечивать раны на слизистой. Ее тело мелко подрагивало, как от небольших электрических разрядов, а воздуха катастрофически не хватало, чтобы полностью заполнить легкие, и Гермиона с ужасом наблюдала, как быстро вздымается ее грудь при дыхании. Глаза постепенно начало жечь из-за скопившихся под веками слишком горячих слез, и Гермиона несколько раз моргнула, с облегчением ощутив, как щеки становятся влажными. Наконец-то примерно с тысячного раза ей все-таки удалось сипло пробормотать нужное заклинание, и она из последних сил сосредоточилась, пытаясь заставить свою магию работать. Но с каждой секундой, что кончик ее волшебной палочки не выплескивал сноп искр, она понимала, что ее сил сейчас недостаточно. У нее просто не выходило сконцентрироваться из-за того, что она была слишком слаба. Она тихо всхлипнула в отчаянии, чувствуя, как тело постепенно начинает словно каменеть, лишая ее хоть какого-то шанса пошевелиться, и обреченно закрыла глаза, позволяя ужасу, тихо шепчущему все это время ей на ухо о своем присутствии, полностью взять под контроль ее разум. В какой-то момент Гермиона поняла, что это уже перестало быть обычной панической атакой, а перевоплотилось во что-то более сильное и пугающе. Нечто такое, чем, она была уверена, пытали в аду. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком сводило с ума. — Грейнджер, что с тобой? Она услышала где-то очень близко к себе чей-то голос и вслепую выставила перед собой руки, морщась оттого, сколько усилий ей пришлось приложить ради этого простого на первый взгляд действия. Тело окончательно накрыло волной паники, и Гермиона на мгновение подумала о том, что именно так проводят свои дни парализованные люди. Тонут в вечном ужасе осознания, что не могут сделать абсолютно ничего. Ни единого движения. И это в конечном итоге стало тем самым пресловутым толчком, превратившим волну ее нарастающего страха в самое настоящее смертоносное цунами. И оно не оставляло никакой надежды на то, чтобы выжить. — Твою мать, скажи мне, — знакомый голос настойчиво въедался куда-то прямиком в барабанные перепонки и звучал в разуме Гермионы подобно гонгу, на миг приводя ее в сознание. Она глубоко втянула носом воздух и наконец широко раскрыла глаза, тут же встречаясь с прожигающим внутренности взглядом Малфоя, который сидел на ее постели и крепко сжимал ее плечи. Возможно, в любой другой ситуации она бы возмутилась, что его почти первобытная хватка обязательно оставит синяки на ее коже, но сейчас Гермиона вообще ничего не чувствовала. Только страх, что шептал ей о смерти. — Ба… — звуки давались с огромным трудом, словно ее язык весил примерно тонну, но Гермиона попросту отказывалась сдаваться, судорожно сглатывая непонятно откуда взявшуюся на пересохших губах слюну, надеясь, что это вернет ей способность говорить. — Бабочки… — Бабочки? Она была готова поклясться, что на лице Малфоя в одно мгновение отразились абсолютно все существующие в мире эмоции, демонстрируя, насколько сильно он обескуражен ее словами. Он непонимающе сдвинул брови к переносице, и Гермиона начала мысленно молиться, чтобы он понял ее правильно. Чтобы помог выбраться из этого кошмара. Снова. Она знала, что должна — обязана — держать глаза открытыми, будто боялась, что Малфой может исчезнуть и она навсегда останется на своем личном кругу ада, бесконечно сжираемая страхом и болью. Это было до безумия странно и даже немного пугающе, но прямо сейчас ее заклятый враг являлся для нее неким оплотом чего-то нормального. Связью с внешним миром. И она отчаянно боялась ее потерять. Секунда. Вторая. Третья. Казалось, время и вовсе остановилось. Замерло на моменте, где Малфой наконец вывел нужную руну. И тело Гермионы начали постепенно покрывать иссиня-черные бабочки, беспорядочно усаживаясь везде, куда падал ее взгляд. Их подрагивающие крылья практически не ощущались на коже, но Гермиона была уверена, что они теплые. Они были живые. И с каждым движением ее грудной клетки, которая наконец перестала заходиться в каких-то кривых рывках, Гермиона чувствовала, как становится легче. Словно кто-то пустил ей по венам то самое отвратительное на вкус восстанавливающее зелье, что вдохнуло в нее саму жизнь. С каждым взмахом ресниц она получала все больше контроля над собственным телом и, судорожно вздохнув, устало закрыла глаза, понимая, что сил практически не осталось даже на то, чтобы смотреть в лицо Малфоя. Гермиона каким-то шестым чувством ощущала его присутствие рядом с собой и поэтому даже не вздрогнула, услышав скрип матраса буквально в миллиметре от себя. Вернувшая себе чувствительность кожа противно заныла, и Гермиона с удивлением поняла, что все это время пальцы Малфоя все еще покоились на ее плечах, крепко сжимая ее тело. Спустя мгновение щеки опалило горячее дыхание, которое медленно переместилось к уху и переросло в тихий, едва различимый шепот, заставивший ее вновь напрячься всем телом и болезненно выдохнуть пересохшими губами. — Если до этой минуты ты сомневалась, что должна мне, то сейчас, я надеюсь, будешь хорошей девочкой и перестанешь сопротивляться, — в голосе Малфоя были странные успокаивающие нотки, самым невероятным образом соседствующие со сталью, делающие его интонацию до ужаса пугающей, и Гермиона на миг задержала дыхание, чтобы вычленить из всех этих звуков тот, что смог бы ей объяснить, что происходит на самом деле. — Сегодня, после похорон, в Выручай-комнате. Не опаздывай, Грейнджер. Остатки кислорода вырвались из груди Гермионы каким-то сдавленным хрипом одновременно с тем, как Малфой наконец встал с ее постели и быстрым шагом, отражающимся от ее барабанных перепонок, покинул палату, оставив после себя витать в воздухе лишь тонкий аромат морского бриза. Он упрямо въедался в ноздри, словно норовя как можно скорее заполнить собой легкие, и Гермиона, не выдержав, закашлялась, стараясь быстрее избавиться от этого ощущения. Потому что ничего более чужого и странного она еще никогда в своей жизни не испытывала. И даже несмотря на то, что Малфой только что вновь оказал ей услугу, Гермиона отказывалась принимать этот факт как данность и думала лишь о том, что сейчас он лишь запечатал за собой право получить ее помощь. Что бы это ни значило.

***

Гермиона покачнулась от очередного порыва ветра и, неловко взмахнув руками, в самый последний момент смогла уцепиться за выставленную вперед ладонь Алекса, который, потянув ее на себя, мягко прижал к своей груди, не позволив упасть. Она еле слышно прошептала ему слова благодарности и покрепче завязала шнурок на мантии, зябко кутаясь в воротник и стараясь не сводить с Осии внимательного взгляда. Сердце Гермионы пронзил острый укол жалости, когда она вновь пробежалась глазами по ее неестественно бледному лицу с воспаленными и опухшими от явно продолжительных слез веками. По рассказам однокурсниц, Осия рыдала каждую свободную минуту, оплакивая гибель сестры, и сейчас для Гермионы было даже странно, что на ее лице не было ни единого намека на влагу. Это могло быть неким подобием смирения, если бы на лице Осии не была так явно отпечатана глубочайшая скорбь. Такая сильная, что Гермионе хотелось голыми руками вырвать из ее груди все печали и поместить на их место хоть что-то хорошее. Теплое. Настоящее. На кладбище стояла оглушительная тишина, прерываемая лишь редкими всхлипами собравшихся проводить в последний путь Гвинет друзьями и преподавателями и движением ветра. Оказалось, что Макгонагалл удалось договориться о том, чтобы Гвинет похоронили на кладбище, расположенном недалеко от школы, потому что так Осия могла в любой момент навещать могилу сестры, не покидая Хогвартса. А после окончания учебы у нее бы и вовсе не возникало никаких проблем, реши она нанести визит на погост — школа всегда радушно встречала бывших учеников. Гермиона с трудом проглотила давящий на горло ком из невыплаканных слез и попыталась извлечь хоть немного тепла из объятий Алекса, который крепко прижимал ее спиной к своей груди. Он не отходил от нее ни на секунду, как только она вышла из больничного крыла, и старался окружить заботой и вниманием, и Гермиона была ему безумно благодарна за это. Скорее всего, именно сейчас она впервые всерьез осознала, что Алекс действительно является для нее чем-то большим, чем просто человек, который был ей симпатичен. Он стал для нее тем самым необходимым условием к нормальному существованию. Попыткой вырваться из замкнутого круга, наполненного лишь тьмой и хаосом. Особенно сейчас, когда ее боль была настолько сильна, что просто не умещалась в сердце. Внутри нее постоянно нарастала тревога за Осию, которая прекратила нормально есть, спать и разговаривать. И одновременно с этим, как бы Гермиона ни пыталась, ей никак не удавалось избавиться от навязчивых мыслей о произошедшем между ней и Малфоем. На какое-то мгновение ей стало казаться, что все мысли и ощущения спутались в один огромный ком, плотно усеянный металлическими острыми клинками, и при каждой ее отчаянной попытке закрыться, спрятаться от них они лишь сильнее впивались ей куда-то в район ребер и не позволяли ни одной ране, оставленной последними событиями, хоть на мгновение начать затягиваться. Гермиона трясущимися руками поправила ворот своей мантии и уже, наверное, в тысячный раз посмотрела на затылок стоящей прямо перед ней Осии, вид которой без лишних слов говорил о глубочайшем горе, прямо сейчас пожирающем ее мысли и сердце. Одежда была немного измята и явно нуждалась в парочке заклинаний, способных привести ее мантию в более опрятный вид, а прическа выглядела небрежной, словно ее заплетал трехлетний ребенок, — растрепанная коса, которую она уложила на левое плечо, явно отличалась от тех, что так часто плела ей Гвинет, сидя в гриффиндорской спальне по утрам. Осия слишком сильно замкнулась в себе и, как сказали Гермионе одноклассницы, не произнесла ни слова с того момента, как вновь оказалась в Хогвартсе после нападения. Ни звука. Лишь подолгу лежала на постели сестры и смотрела в потолок пустыми, абсолютно ничего не выражающими глазами. Порыв ветра, резко возникший будто из ниоткуда, еще сильнее растрепал волосы Осии и донес до лица Гермионы тонкий аромат любимых духов Гвинет. Мерлин, видимо, это было единственным, что сейчас хоть как-то могло помочь Осии вновь ощутить присутствие сестры рядом. Ее постель, все еще хранящая тепло тела Гвинет, ее книги, ровной стопкой лежащие на прикроватной тумбочке, и начатый флакончик духов с запахом, напоминающим свежеиспеченную ванильную булочку. Гермиона прикрыла глаза, еще сильнее вдыхая сладковатый аромат, и внезапно подумала о том, что каждое хорошее или плохое воспоминание в ее жизни имело свой запах. Вечера в доме семьи Уизли пахли свежеприготовленной курицей и имбирным лимонадом, поход в Хогсмид корицей и шоколадом, как пирожные в «Трех метлах», вечера с родителями — попкорном и клубничным мороженым, которые покупал после работы папа, чтобы они всей семьей могли съесть это перед телевизором за просмотром какой-нибудь комедии. И поэтому сейчас густо перемешанный с запахом земли и горя аромат ванили навсегда останется для Гермионы синонимом потери. Вечным спутником одиночества и боли. А запах моря осел на подкорке расплывающимся образом Малфоя, который колдовал для нее бабочек. Да, все ее воспоминания «пахли». Даже те, о которых она предпочла бы навсегда забыть. — Кажется, она жива. Тихий, практически шелестящий голос Осии моментально вернул Гермиону в реальность из омута ее мыслей, и она нервно вздрогнула, выпутываясь из объятий Алекса, резко подавшись вперед. Встав по правую руку болезненно бледной Осии, Гермиона осторожно, словно боясь спугнуть, взяла ту за руку и мягко переплела их пальцы между собой. Казалось, что ее сердце готово было пробить грудную клетку от чрезмерного волнения, и это ужасно раздражало Гермиону. Будто его стук был настолько громким, что его могли услышать все посетители кладбища. — Милая, ты что-то сказала? — почти шепотом спросила Гермиона, наклоняясь чуть ближе к Осии, и нервно закусила губу, обратив внимание на то, насколько стекольными выглядели глаза ее собеседницы. Словно прямо сейчас перед ней стояла лишь оболочка от Осии, а ее душа и мысли были за несколько тысяч километров от этого места. — Гермиона, они хотят похоронить ее заживо, — повысив голос, протянула Осия и дернулась всем телом, будто собиралась сорваться со своего места. — Разве ты не видишь? Она ведь жива! Гермиона растерянно приоткрыла рот и, посмотрев в сторону гроба с лежащей в нем Гвинет, судорожно сглотнула подступившую к горлу тошноту. Не оставалось сомнений, что девушка в нем была мертва и не подавала абсолютно никаких признаков жизни. Ничего. От нее ничего больше не осталось. — Милая, — максимально ласково пробормотала Гермиона и чуть крепче сжала ладонь Осии в своей, чувствуя, как сердце неистово лупит по ребрам. — Тебе показалось. — Нет же! — уже истерично всхлипнула Осия и резко вырвала свою руку из ее хватки. — Как ты не понимаешь?! Она жива! Вы все просто хотите похоронить ее заживо! Не успела Гермиона вымолвить и слова, как Осия уже бросилась к гробу с телом сестры, по пути яростно расталкивая плечами толпу, явно намереваясь во что бы то ни стало как можно скорее оказаться у своей цели. Но, не добежав каких-то полметра, она внезапно замерла и лишь безмолвно зашевелила губами, протягивая дрожащие ладони к Гвинет. Ее пальцы наконец коснулись белоснежного атласа, которым был отделан гроб изнутри, и сердце подошедшей ближе Гермионы глухо ухнуло где-то за грудной клеткой, заполняя чистейшей жалостью каждую клеточку ее организма. Она, глотая слезы, смотрела, как Осия опускается на колени перед гробом с сестрой, сжав в руках ее ладошку, и смогла расслышать, как та тихо шепчет: — Если бы я знала, что ты умрешь, то в тот день обязательно сказала бы, как сильно я тебя люблю. Подойдя со спины, Гермиона села на корточки и, мягко притянув уже в голос рыдающую Осию в свои объятия, прикрыла глаза, чувствуя, как щеки постепенно становятся влажными. В груди огромным колючим комом стояла боль, которая словно перекрывала дыхательные пути и не позволяла кислороду циркулировать в легких в полной мере. Она разъедала вены и все сильнее проникала в кровь подобно яду, что в конечном итоге приведет за собой лишь смерть. Но вместе с этим обязательно придет облегчение. Гермиона знала это. И потому лишь жадно глотала воздух, крепче прижимая к себе Осию, и надеялась, что облегчение придет первым.

***

Самый тяжелый гроб тот, в котором лежит наш близкий человек. Гермиона в полной мере смогла понять это выражение, когда бросала горсть земли на деревянную крышку, за которой находилась еще некогда улыбающаяся и радующаяся жизни Гвинет. Всего несколько дней назад эта серьезная и в то же самое время невероятно добрая и улыбчивая девушка с упоением делилась с Гермионой дальнейшими планами на будущее. Она хотела дождаться, пока Осия закончит учебу, чтобы потом вместе с ней уехать в Штаты и поступить в Высшую академию магии, что практически стопроцентно гарантировало бы Гвинет работу в американском Министерстве, если бы та отлично закончила учебу. Гермиона была уверена на все сто процентов, что Гвинет обязательно бы получила это место. Гвинет хотела поступить на подготовительные курсы, чтобы не тратить зря время, пока Осия учится в Хогвартсе, что несомненно повысило бы ее шансы на поступление. Затем они обе обязательно сняли бы небольшую квартирку в Нью-Йорке, благо их родители после смерти оставили для дочерей некоторые сбережения, чтобы те смогли спокойно встать на ноги. На губах Гермионы играла легкая улыбка, пока она наблюдала за мечтательным выражением лица Гвинет, когда та делилась с ней своими заветными мечтами, грея ладони о кружку с горячим чаем. Это было «до». «После» заключалось в обитом белоснежным атласом гробом, в котором лежала не только Гвинет, но и ее мечты. Ее будущее. Две перечеркнутые судьбы. После, когда на могилу опустился последний букет цветов, все собравшиеся последовали в Большой зал, чтобы почтить память Гвинет поминками, что устроило для всех руководство школы. Гермиона сидела за столом рядом с Осией и крепко сжимала ее ледяную ладонь в своей, прекрасно понимая, что не сможет сейчас проглотить ни крошки. Она была слишком сыта густой скорбью, что окутывала ее горло и, подобно крепкому кофе, ощущалась на губах чересчур горькой. — Кажется, я не очень хорошо себя чувствую, — еле слышно прошептала Осия и, откашлявшись, чуть громче добавила: — Можно я пойду прилягу? — Может быть, я провожу тебя к колдомедику? — так же тихо спросила Гермиона, проглатывая очередной ком жалости, разъедающий язык. — Что у тебя болит? — Голова, — Осия начала осторожно подниматься и перебросила одну ногу через скамью, убрав свою ладонь из пальцев Гермионы. — Тебе не стоит беспокоиться. В тумбочке Гвинет есть зелье от головной боли. У нее часто были мигрени, когда она слишком долго сидела за книгами. Приму его и сразу лягу спать. — Я все равно тебя провожу, — Гермиона встала со своего места и вновь взяла Осию за руку. — Вдруг тебе станет хуже по дороге в общежитие, — она мягко сжала ее пальцы и коротко улыбнулась, указав ладонью в сторону выхода. — Идем. Осия согласно кивнула и покорно позволила отвести себя в общежитие, не вымолвив ни единого слова по пути. Она лишь еле слышно всхлипывала, видимо рассчитывая, что Гермиона этого не заметит, и та, конечно же, старательно делала вид, что это действительно так, упрямо ведя ее к портрету Полной дамы. Уложив Осию в постель, она легла рядом и терпеливо ждала, пока ее дыхание не выровняется, а плечи перестанут мелко подрагивать от слез, и только тогда Гермиона позволила себе наконец-то облегченно выдохнуть. Впервые за весь день она ощутила, насколько сильно устала, и с тоской подумала о том, что ей еще нужно встретиться с Малфоем в Выручай-комнате. Годрик, с гораздо большим рвением она бы прямо сейчас скинула с себя одежду и закрыла глаза, полностью отдавшись в объятия Морфея. Но, несмотря на это, Гермиона прекрасно понимала, что уже не может так поступить. Не после того, что он сделал для нее. Дважды Годрик. Это звучало как бред сумасшедшего. Поднявшись на ноги, Гермиона, стараясь не шуметь, вновь натянула мантию и на цыпочках проследовала к выходу из комнаты, попутно выключая за собой свет. Убедившись, что Осия все так же спокойно спит, она прикрыла за собой дверь и быстрым шагом направилась к лестнице, ведущей на первый этаж. Спустившись в гостиную, она устало выдохнула, не встретив в ней ни души, и вновь ощутила укол в районе сердца, поняв, что впервые видит это место настолько пустым и безжизненным, потому что обычно даже ночью в гостиной Гриффиндора обязательно кто-то был. И тихие разговоры засидевшихся допоздна учеников были тем самым компонентом, что привносил жизнь в это место. Как то самое зелье, что еще утром пила Гермиона в больничном крыле. Вздрогнув от тяжелого стука, с которым портрет Полной дамы встал на свое место, закрывая собой проход в гостиную, Гермиона бросила быстрый взгляд на наручные часы и пошла прямо по коридору. Звук ее шагов отдавался где-то за грудной клеткой, практически подстраиваясь под постепенно ускоряющийся от волнения стук сердца, и Гермиона запоздало подумала о том, что совершенно не готова к встрече с Малфоем. Последние события слишком сильно истощили ее, а те дни, что она провела в отключке, никак не пошли на пользу ее организму, лишь сильнее вобрав в себя ее жизненную силу. Она чувствовала, что находилась на грани обморока все это время, и слова мадам Помфри, что она слишком рано покидает больничное крыло, действительно не были пустым звуком. Наверное, она держалась на своей собственной боли и скорби Осии, что все это время были ее топливом. Не самым лучшим, как показывает практика, но это было единственным, на что Гермиона могла рассчитывать. Полностью погруженная в собственные мысли, она даже не заметила, что уже стояла прямо перед стеной, которая скрывала за собой Выручай-комнату. Внезапно Гермиона ощутила, как по ее коже пробежал неровный строй мурашек, полностью покрывший позвоночник и устремившийся куда-то прямиком в корни волос. Отчего-то стало не по себе, будто она стояла перед обрывом, в самом низу которого ее ждали огромные крокодилы, устрашающе щелкающие зубами, но вместо того, чтобы уйти в сторону, Гермиона послушно сделала шаг вперед. Прямо туда. Навстречу своей погибели. Она прикрыла глаза, слишком ярко представляя в своей голове образ Малфоя, и рвано выдохнула, услышав, как в стене с тихим шорохом появляется проход. Гермиона из последних сил распахнула веки и поднесла ладонь к металлической ручке на двери, на секунду задерживая пальцы в воздухе, словно давая себе последний шанс передумать. Шанс сделать шаг в сторону. — Надеюсь, это не станет самой большой ошибкой в моей жизни, — пробормотала Гермиона себе под нос и, набрав в легкие побольше воздуха, решительно опустила витую ручку вниз. — Я знал, что твоя гриффиндорская натура победит. Гермиона вздрогнула и, подобно каменному изваянию, застыла на пороге, с любопытством рассматривая заставленные хламом столы и полки на стенах комнаты, в которую вошла. Малфой, сидящий в самом центре этого импровизированного хаоса в большом широком кресле, беспечно перекатывающий в пальцах волшебную палочку, смотрелся в этом месте как нечто инородное. Почти как деталь пазла, которая не подходила в общую картину и не давала собрать изображение воедино. Он выбивался своей дорогой мантией и обувью из драконьей кожи, которая даже в тусклом свете свечей буквально кричала о своей баснословной стоимости. Его взгляд, являющий собой чистое презрение и излишнюю горделивость, говорил о том, насколько ему чуждо быть здесь. Его голос, в котором скользили холодность и уверенность, словно намеревался упечь Гермиону в ледяной саркофаг в отместку за то, что его обладателю приходится находиться в этом помещении. Он был здесь чужим. — Что ты имеешь в виду? — удивленно вскинула брови Гермиона, осторожно, чтобы не задеть внушительную стопку книг, лежащую на самом краю одного из столов, подходя ближе к Малфою. — Мы ведь договорились встретиться здесь после прощания с Гвинет. — Я сказал тебе быть здесь, — резко бросил он, чуть склонив голову набок. — Никакого согласия на это ты мне не давала, а значит, договора между нами не было. Ты могла не прийти. Это был исключительно твой выбор. Сглотнув ставшую вязкой слюну, что, подобно смоле, стекла по горлу, Гермиона поняла, что он прав. Она действительно могла отказаться и сделать вид, что в больничном крыле ничего не произошло. Оставить все это на своей совести. И лишь ее благородство пополам с любопытством буквально вытолкали ее сегодня из гостиной Гриффиндора, чтобы сейчас она стояла перед Малфоем и чувствовала, как его взгляд прожигает внутренности, заставляя их сжиматься в плотный узел, лежащий где-то внизу живота. Мерлин. Она действительно могла быть сейчас с Алексом. Ловить тепло с кончиков его пальцев, что скользили бы по ее лицу, и пытаться сохранить его в своем израненном скорбью сердце. Но сейчас она была здесь. И скорее всего, это действительно станет самой большой ошибкой в ее жизни. — Что ж, — Малфой ухмыльнулся и, сжав в пальцах волшебную палочку, взмахнул ею в сторону стоящего рядом с ним кресла, магией придвинув его ближе к своему, и кивком головы призвал Гермиону в него сесть. — Нам обоим на руку, что ты настолько… — он сделал вид, что подбирает нужное выражение, — хорошая девочка, Грейнджер. Стараясь не обращать внимания на то, как к горлу подступила тошнота на его последних словах, Гермиона быстрым шагом подошла к креслу и рывком опустилась на мягкую обивку, стараясь все это время не спускать с Малфоя глаз, словно он мог сделать какую-то гадость, если она упустит его из поля зрения. Что-то на уровне инстинктов постоянно кричало ей, что она не может ему доверять, но Гермиона настойчиво глушила в себе это ощущение, понимая, что лишняя паника сейчас не приведет ни к чему хорошему. Скорее, навредит и, не дай Мерлин, спровоцирует паническую атаку, которая в свете всего того, что она прожила в течение этого дня, была самым реальным вариантом развития событий. Нет, еще раз Гермиона была не готова принять от Малфоя помощь. Хотя, с другой стороны, она и не знала наверняка, захотел ли бы он помочь ей в этот раз? — У тебя пятнадцать минут, — отчеканила она, старательно отгоняя от себя волнение, и с вызовом посмотрела в глаза ухмыляющегося Малфоя. — Я должна вернуться и проверить Осию. — Как она? — неожиданно с лица Малфоя пропала усмешка, и весь его вид стал серьезным и будто обеспокоенным, что настолько обескуражило Гермиону, что она замерла, внимательно рассматривая такую новую для себя эмоцию в его глазах. Так сильно похожую на ту, что на повторе крутилась на том колдо из газетной статьи «Пророка». — Плохо, — хрипло ответила она, крепко сжав в пальцах подол форменной юбки. — Я уложила ее спать. — Прежде, чем я скажу тебе, что именно мне от тебя нужно, Грейнджер, — Малфой вновь вернул своему взгляду ледяную корку и сжал в руке волшебную палочку, небрежно прокрутив ее в пальцах, и Гермиона не смогла сдержать рваного выдоха, пораженная тем, насколько быстро он сменил тон их разговора, — я хочу предупредить тебя, что наше соглашение не будет работать в одну сторону. — Как это? — Гермиона быстро облизала пересохшие губы, чувствуя, как беспокойство, которое она огромным усилием воли заставила наконец убавить громкость, сейчас вновь вопило на манер пожарной сирены, вынуждая ее ладони мелко дрожать. — Что ты задумал, Малфой? — Ты не дура, — бросил он грубо, вмиг оборвав все попытки Гермионы привнести в свой голос нотки цинизма, — и должна прекрасно понимать, что все начнется намного раньше, чем ты и твои дружки себе представляете. Совсем скоро все случится. Война. Кажется, кто-то прямо сейчас стоял у Гермионы за спиной и, набросив на ее шею металлический жгут, постепенно стягивал его концы в разные стороны, тем самым препятствуя попаданию кислорода в ее легкие. Сердце же, напротив, ускорило свой темп и билось настолько быстро, что отдавалось неровными ударами где-то в горле, мешая думать. Стало страшно. Страшно от осознания, что все мысли о том, что Малфой все же Пожиратель смерти, снова получили подтверждение. Страшно, что он имел отношение к тем людям, что причинили ей столько боли. Осии. Гарри. Джинни. Рону. Гвинет. — Ты… — с трудом ворочая языком, прошептала Гермиона, уже не глядя ему в глаза. — Ты Пожиратель… — Нет, Грейнджер, я не Пожиратель смерти, — резко перебил ее Малфой. — Не додумывай то, чего нет, и просто посмотри на меня. — Гвинет… — пробормотала Гермиона, ощущая, как сердце все сильнее набирает обороты, норовя, того и гляди, пробить ее грудную клетку и упасть прямиком под ноги Малфою. — Гвинет… — Я сказал, посмотри на меня! — Гермиона ощутила на своем подбородке его ледяные пальцы и послушно подняла глаза вверх, встречаясь с темно-серыми радужками, что прямо сейчас источали чистейший лед. — Успокойся, Грейнджер. Я ничего не знал про планы Пожирателей. Я никак не связан с тем, что произошло с твоей подругой. Я не они. Это было поистине удивительно, но последние слова Малфоя произвели на Гермиону нужный эффект, и спустя несколько секунд она поняла, что ее дыхание постепенно выравнивается, а сердце перестает с дикой скоростью стучать о ребра, причиняя самую настоящую физическую боль. Гермиона медленно кивнула, все еще ощущая на своих щеках пальцы Малфоя, и слегка дернулась, стараясь высвободиться из его хватки. — Отлично — проговорил он, убирая ладонь, но не отошел, опуская обе руки на подлокотники кресла, где сидела Гермиона, возвышаясь над ней. — А теперь слушай меня внимательно, Грейнджер, — Малфой опустил лицо ближе к Гермионе так, что она смогла почувствовать его дыхание на своей коже. — Как я уже сказал, все начнется. И никому из нас этого не избежать. Так что самое время тебе подумать о своих родителях и решить, как именно ты решишь вопрос с их безопасностью, — он сократил расстояние между их лицами еще сильнее и слегка склонил голову набок, чуть прищуриваясь. — Надеюсь, твой огромный мозг прямо сейчас сложил два и два и ты поняла, что ваши родные станут первой по важности целью после самого Золотого трио. И если Поттеру повезло сильнее, чем вам, и его мамочка с папочкой уже давно отбыли в мир иной, то тебе, Грейнджер, стоит хорошенько призадуматься, куда спрятать родителей. Потому что если до них доберутся Пожиратели, то после всего, что с ними сделают при пытках, ты сама будешь умолять Сама-Знаешь-Кого лишить их жизни. Ты поняла меня? — Да, — прошептала Гермиона, ощущая, как от паники, охватившей все ее тело, она не может шевельнуть даже пальцами, и покорно смотрела прямиком в глаза Малфою, стараясь не думать о том, что между ними осталось расстояния на один жалкий вдох, не более того. — Я так понимаю, именно с этим ты и хочешь предложить мне помощь? Малфой внезапно усмехнулся так, словно она сказала что-то очень смешное. Какую-то глупую шутку, которая вмиг разрядила обстановку и сделала ее менее напряженной. Но на деле это было больше похоже на животный оскал хищника, что готовился напасть и прямо сейчас оценивал, насколько сильно его жертва отвлечена от происходящего. — Я могу спрятать их так далеко, что даже Мерлин и основатели никогда не смогут найти к ним дорогу, Грейнджер, — наконец выдохнул он ей в лицо, проведя языком по верхнему ряду зубов. — Они будут в безопасности до самого конца. — А если я найду другой способ их защитить? — бросила в ответ Гермиона, внезапно ощутив злость оттого, что со стороны она напомнила себе кролика под гипнотизирующим взглядом удава. — Что, если мне и не нужна твоя помощь? — Обливиейт, — тихо шепнул он, склонившись к ее уху, и Гермиона вздрогнула, ощутив, как кончик его носа скользнул по ее щеке в мимолетном касании, когда Малфой возвращался к своей изначальной позе. — Это твой единственный способ. Стереть им воспоминания о себе и, быть может, если повезет, перевезти в другую страну. Но ты ведь знаешь, какими могут быть последствия, Грейнджер? Конечно, она знала. Мерлин, наверное, в дальнейшем это могло бы стать ее самым страшным кошмаром. Само осознание того, что ее родители могли не вернуть себе память, наложи она на них заклинание, допустив любую, даже самую маленькую оплошность. И все. Больше они бы никогда не смогли вспомнить о том, что у них когда-то была дочь. Все ее детство, юность — все это растворилось бы, как сахар в горячем чае, оставляя после себя лишь привкус несбывшихся надежд. Больше ничего. Нет, это был самый крайний способ. Только если больше она ничего не придумает. Гермиона попросту не могла себе позволить так рисковать. — Что я должна сделать? — сквозь зубы процедила она, гордо вскидывая подбородок, и удивленно пискнула, когда Малфой внезапно вновь опустил пальцы на ее щеки и приподнял ее лицо выше. Так непозволительно близко к себе, что на какое-то мгновение Гермионе показалось, будто он хочет ее поцеловать — настолько ничтожно мало расстояния осталось между их губами. Он смотрел ей в глаза практически не мигая, и Гермиона чувствовала, как дышать становилось все сложнее. Ей было непонятно, почему он ведет себя подобным образом, и могла лишь догадываться о том, что прямо сейчас творилось в его голове. Единственным, что не давало ей покоя в текущий момент, — это никак не проходящее ощущение, зудящее где-то под кожей, что Малфой специально старается коснуться ее. Может быть, он хотел тем самым выбить у нее из-под ног остатки концентрации и внимания? А может быть, у него был совершенно иной план. Но это развитие событий, настойчиво стучащее в ее висках, было настолько же невозможно, как и снег в самом разгаре июля. Нереально. — Ты должна помочь мне не получить темную метку, Грейнджер, — прошептал Малфой, и Гермиона вздрогнула, когда его губы едва заметно мазнули по ее собственным в процессе их диалога. — И тогда я сделаю для тебя все.