Представь океан и выдыхай

Те трое мудаков не выходили из головы. Трое на одного, да ещё и младшего. В городе, где он родился, за такое бы застремали. Но это был совсем другой город и другой район. Его бывших одноклассников интересовали оценки, нынешние — ходят в школу ради бесплатного обеда, в перерывах обсуждая из какого супермаркета лучше всего тащить снеки и брикеты лапши. Матери об этом Ибо не рассказывал и не собирался. И так много всякой срани, которую после гибели отца они все отхватили с лихвой. Отец работал в службе безопасности речного порта. Полгода назад его смена проверяла баржу. В одном из контейнеров он нашел крупную партию наркоты. Отец получил две пули: одна пробила легкие, а вторая голову. Ибо видел заключение патологоанатома: водил пальцем по кратерам выгнутой от слез бумаги. После того, как мама узнала о смерти, то долгое время практически ничего не говорила, словно одно только слово могло всех уничтожить. Однажды она его разбудила ночью. — Надо уезжать, Ибо. Надо уезжать, — как заведенная твердила мама. — Я не могу тебе всё рассказать. Твой отец не просто так стал проверять ту баржу, он подозревал. Один человек… он угрожает... Она не договорила. Мутный свет ночника освещал ее испуганное лицо, делая ещё бледнее. — Чего этот человек от тебя хочет? — задал вопрос Ибо, пытаясь осознать услышанное. В ответ мама только качала головой и гладила его по руке. Вещи они собрали за один день. Он больше не задавал вопросов, но не думать было невозможно. Неужели отца могли убить свои, потому что он их поймал с поличным? Но там же был полный трюм дерьма, которым занимаются какие-нибудь наркобароны. Ибо смотрел по телику, как полиция накрыла целый наркокартель, которым управляла одна из шанхайских триад. Вероятно, что и тут замешана мафия, так? А триада любит мстить своим обидчикам. Ибо видел это в криминальных боевиках. Он их смотрел обычно с отцом в выходной день. Ибо зажал рот рукой, чтобы мама не слышала его громких всхлипов. Он не хотел уезжать. Он здесь вырос. Здесь был жив отец. Просторная квартира, в которой они жили, предназначалась семьям сотрудников речного порта. После убийства отца их заверили, что они могут оставаться в ней сколько угодно, но если решат покинуть ее, то вернуться уже не получится. Мама и не говорила о возвращении. Сначала она хотела отправить Ибо к тетке, которая жила на севере Хэнани, пока будет искать подходящую работу в другом городе. Но та неважно себя чувствовала, и мама передумала. Ибо был рад не оказаться лишним ртом. Ему тогда уже исполнилось пятнадцать и жрать хотелось все время. И маму оставлять одну он считал плохой идеей. А мама схватилась за первую попавшуюся вакансию помощника технолога на пищевом производстве в маленьком городишке, который был виден на карте только при приближении. — Я смогу там работать, и у нас будет крыша над головой, — говорила она, сжимая крепко его руку. — Предприятие выделит нам бесплатную комнату. Это же лучше, чем ничего? Да? Ибо снова молчал. Опять его принимали за ребенка. Хороший инженер везде может найти себе работу, а мама была именно такой. Это часто говорил ему отец, когда дело касалось оценок по математике, которая не всегда Ибо давалась. Значит, другая работа и маленький городишко на отшибе были нужны, потому что так их не найдут? Новый город ему не понравился. Широкая река прорезала его ножом, отделяя промзону и такие же серые дома левого берега от чуть зажиточного правого. И если Ибо мог выбирать, то остановился бы на зеленых улицах и годных для скейта асфальтовых дорожках, но и тех на правом берегу было немного. Ибо не говорил этого вслух — все было и так понятно. Да и мама безошибочно ловила его разочарованные взгляды и огорченно вздыхала. Им действительно дали бесплатную комнату в общежитии, большую и чистую. Ибо тогда впервые за долгое время увидел на лице матери улыбку: — Смотри какой большой стол, тебе будет удобно делать уроки. Школа оказалась поблизости. Транспаранты из красной ткани, растянутые вдоль убитых тротуаров, смотрелись странно, чужеродно на фоне серых корпусов средней и старшей школы. Темные извилистые коридоры не позволяли быстро запомнить пути следования до кабинетов, и первые две недели пришлось бродить, как по лабиринту. Треть одноклассников оказались из неблагополучных семей. Их выдавали убитые кроссовки и злые глаза; добрели после пятого урока, когда прямо в класс приносили небольшие подносы с едой — тушеные овощи с мясом. На лицах расплывались сытые улыбки, и они становились обычными, ржущими над дурацкими шутками подростками. Очень быстро вошло в привычку брать с собой по два-три батончика и делиться с теми, кто оказывался рядом. Есть одному было западло, да и видеть довольные лица было приятно. Хотя некоторые считали, что Ибо так подлизывается: — Опять новенький с подачками. Пиво бы лучше предложил. В лицо ему не говорили, но слухи в тесных помещениях школы мячиками отскакивали от стен, попадая прямо в руки и уши. В ответ Ибо пожимал плечами: не устраиваю — подойдите лично. Но батончиками делиться не перестал. Они его и познакомили с Сынёном. — Ты ими питаешься? — спросил тот, когда Ибо стоял с блоком батончиков на кассе. — Постоянно тебя с ними вижу. Спроси кто другой, Ибо проигнорировал бы, но Сынён спросил так расслабленно, как старого приятеля, с широкой, совсем детской улыбкой, что захотелось растянуть губы в ответ. — Ага, — честно ответил Ибо. — Ненавижу быть голодным в школе. — А я печеньем закидываюсь, — всё с тем же выражением тот потряс упаковкой перед собой. — Оно крошится, и мой рюкзак похож на кормушку для птиц. Ибо сказал, что его рюкзак ничуть не лучше, хотя он постоянно его вытряхивает. Слово за слово они и сошлись. Иногда общаешься с человеком и думаешь, что никогда не узнаешь его по-настоящему. А подчас хватает перекинуться парой фраз и увидеть в чужом человеке своё отражение. Неважно, что со временем окажется, что всё не совсем так — первое впечатление уже ничем не перекрыть. Не прошло и недели, как Ибо знал о Сынёне многое. Что тот был на год его старше и жил на последнем этаже их рабочей общаги, занимая один целую комнату. Его мать работала медсестрой в мобильном госпитале, который колесил по дальним деревням и поселкам, поэтому ее практически не бывало дома. Вместо школьной общаги он жил в рабочей по договоренности, а мать раз в месяц брала выходные, чтобы побыть с ним дома. Ибо чувствовал острую зависть — Сынёну доверяли. Обычно такие ребята жили в общагах при школе, но тому разрешили жить одному, потому что считали взрослым. Сынён хотел лечить, но не мог выбрать кого именно: людей или животных. Поэтому интересовался всем сразу и с азартом в глазах обрабатывал все его ссадины. — Мне кажется, ты дружишь со мной из-за коленей и локтей, — ржал Ибо ртом и глазами, очередной раз вытерпевший всю лечебную практику. — Да, конечно. Ещё скажи, я тебя со скейта толкаю, — деланно закатывал глаза Сынён, щеки которого из последних сил сдерживали лыбу. — Можешь разочек толкнуть. Мне для тебя не жалко. С Сынёном всегда было легко говорить — они с самого начала общались на равных, хотя обычно ребята классом старше любили повыше задрать нос. Внутри прорвало водопроводную трубу, и слова из Ибо лились сами. Это работало, помогало справляться и не думать. О том, что маму, растерянную и всю в себе, он видит только поздним вечером. Она вставала на работу в пять утра, и, проснувшись, Ибо ощущал лишь сладковатый запах ее туалетной воды. Не думать о темных волнах, бьющихся о причал речного порта. Сынён ему и рассказал о том, что ходить одному по Правому — хуевая затея, потому что местные старшаки считают, что им дохрена позволено. — Они поступают так, потому что они могут. Ненавижу такое, — говорил Сынён. Но только сейчас Ибо понял, что тот имел ввиду. Его отца тоже убили такие же ублюдки, потому что могли. Словно имели на это какое-то высшее право. Суки. От мерзости и несправедливости разрывало. Хотелось всё выплеснуть, поделиться. Поэтому, добравшись до своего района, Ибо забежал домой, закинул скейт, который чуть сегодня не проебал, и поднялся к Сынёну. — Да тебя как будто по асфальту прокатили, — испугался приятель. Ибо рассказывал взахлеб, когда Сынён мазал его какой-то вонючей мазью. — Повезло, что на тебя напоролся Лаобан и всех спугнул, — сказал тот, дослушав до конца. Ибо перекосило — Лаобаном называл Сяо Чжаня тот Рэпер. — Пиздец везение, — скривился он. — Этот пафосный мудак рассказал мне, что он тут король. И что, если будет хуево, обращайся. Сынён на секунду замер, смотря взволнованно. — Только ему и ребятам, которые с ним, так говорить не стоит, — медленно начал он. — Его конечно побаиваются, но ещё и уважают. Считают главой района. — Такой же глава, как те уебки на Правом? — Ибо выплюнул это с пренебрежением, вложив в слова всю ненависть. Сынён как-то неловко пожал плечами, но потом продолжил: — Про Лаобана разное говорят. Кому-то он нравится. Говорят, что это Лаобан избавил район от Старой банды, которая барыжила наркотой вместе с Драконом. Ребята — те, что постарше — пропадали. Полиция здесь постоянно ошивалась. То ли они не могли с ними ничего сделать, то ли не хотели. Пока однажды трое главных из Старой Банды не пропали. Их так и не нашли, но зато появился Сяо Чжань. — Такой же мудак, как и остальные. Может, даже хуже, — сказал Ибо, крепко сжимая кулаки. Если Сынён сейчас ещё что-нибудь в защиту Сяо Чжаня скажет, то он развернется и уйдет. Ибо ничего не говорил тому об отце, и как тот погиб, но разве это имеет значение, когда дело касается каких-то уродов? Стало обидно, а ведь он уже мысленно начал считать Сынёна другом. Но Сынён ничего не ответил, а только окинул его долгим взглядом, словно пытался разгадать сложную загадку. Но Ибо думать об этом больше не хотел.

***

На Правый берег он больше не ходил, приятель тоже не горел желанием. У них вошло в привычку каждый вечер нарезать круг по району, чтобы по пути поймать старую тележку лапшичницы. Жестяная коробка, пристегнутая к мопеду, грохотала по всем дорожным неровностям гигантским музыкальным инструментом, но передвигалась быстро. Раскрасневшиеся от бега, но с коробками лапши, они возвращались, поднимались по пожарной лестнице на крышу соседнего дома, захватив дешевую газировку. — Отец уехал в Шанхай. Там можно заработать на собственное жилье. Если много работать. Но я даже не знаю, где он там. И мама не рассказывает, — сказал Сынён и замолк, отвернулся. Вроде “это всё, что я хотел сказать, не спрашивай”. Приятель раньше ничего не говорил об отце. И пробрало до кома в горле. Ибо моргал и смотрел только вверх, делая вид, что разглядывает небо. Старался успокоиться, но кадры лезли так настырно, простые и знакомые. Сильная рука отца, сжимающая его, когда он впервые встал на скейт. Тогда Ибо видел только ноги и серый, как это небо, асфальт. Ему было радостно и не страшно, хотя равновесие держать ещё не получалось, и отец ловил, ставил на место. Хорошо, давай ещё раз. Кто же сейчас поймает его? Он вытер глаза ладонями, посмотрел на них. За последний год стали большими и широкими. Совсем отцовскими. Только теперь уже не сравнить, приложив одну к другой: “Смотри, папа, я снова вырос”. В горле снова засвербило, но уже совсем горьким. Пуля же сразу попала в сердце, и отец не мучался? Словно в ответ солнце вынырнуло из-за тучи, пришлось сощурить глаза. — И что ты там увидел? — отвлек его Сынён, и Ибо выбросило, уволокло в реальность. Солнце снова спряталось. — Вот то облако похоже на член, — хрюкнул он, падая спиной на нагретое за день темное покрытие. — И что, такой грустный член? — в тон ответил Сынён. — Хотя, может, и грустный. Смотри, как он осуждающе на нас смотрит. — Думаешь, посылает делать домашку? — Обычно он посылает на другое, — Сынён ткнул его пальцем и заржал. Ибо хотел ответить тем же, но внизу, на парковке завизжали от резкого торможения покрышки шин. Ибо ловким жуком подполз к краю, взглянуть на дерзкого водилу, как увидел знакомый седан. Из него высыпались несколько человек. Ибо увидел Рэпера и Сяо Чжаня. С ними были ещё двое взрослых парней, и какой-то мелкий затесался между ними. Он выглядел инородно, как если бы в супермаркете поставили йогурт среди алюминия с пивом. Ибо пригляделся и узнал своего одноклассника. Цзыфань. Совсем обычный, разве что лицо смазливое. Сговорчивые хорошенькие мальчики, так? Ибо откатился назад, чувствуя липкий страх. В школе сущей мукой были быстрые устные вопросы учителя. “На этот вопрос нам ответит Ван Ибо”, и сердце тарахтело сломанным трактором. А сломанные тракторы, как назло, никуда не едут. После очередной такой поломки учитель задержал его после уроков и выдал совет: — Если надо быстро дать ответ, то следуй правилу первой мысли: что первое пришло в голову, то и верно. Так работает интуиция. Ибо хорошо запомнил это правило. Сейчас же хотелось стереть его нахрен. Чего-то бояться — это нормально. Ненормально, когда страх превращается в жевательную резинку, застрявшую в волосах у самых корней. — И что они здесь забыли? — булькнул под нос, хотя и так было понятно, что район небольшой и встретиться снова — неизбежность. Сынён покосился на него и как-то сразу догадался. — Я слышал в школе, что сегодня будет какая-то разборка на старом стадионе. — И зачем там Лаобан? Он, что, ставки принимает? — Я слышал, что устраивать потасовки можно только с его разрешения, — ответил Сынён, и Ибо аж поперхнулся. — Ах, он же король. Как я мог забыть, — с ехидством бросил он. — Мне тоже это не нравится, но остальным нет до этого никакого дела. Полиция шевелится, когда о произошедшем уже говорит весь город. А эти придурки запросто могут убить друга друга. — Ага, а у Лаобана есть право — решать кого можно, а кого нет. А если это всё его рук дело? — Я не знаю, но раньше здесь постоянно случалась всякая срань. Пацаны постоянно цеплялись друг с другом, а сейчас этого стало меньше, — Сынён сказал это уверенно и по виду был готов с ним спорить. Ибо с трудом удержался от того, чтобы не встряхнуть, вмазать словами, что в жопу такие порядки, когда прав тот, кто сильнее. Нужно было во всем разобраться самому, а ещё показать Сынёну, что это всё один сорт дерьма, разница разве что в подходе. А ещё Цзыфань, одноклассник которого он почти не знает, но хотелось бы того спросить, зачем он Лаобану. — Говоришь, на старом стадионе? До него минут семь. Пойдешь? — спросил он. — Прусь только ради твоей вредной задницы, — проворчал Сынён. — Ты хотел сказать красивой. — Она красивая, только когда ты на ней сидишь. Когда они добрались до стадиона, поросшего вокруг высоким пыреем, там уже собрались пару десятков человек. Ибо узнал нескольких старшеклассников. Рядом высился старый, покореженный временем мост, под которым застывшим желе мутнело болото. Противно пахло сыростью и тиной. На облупленных бетонных трибунах сидел Лаобан со своей компанией, ещё несколько парней толпились по разным сторонам внизу. Если зайти с краю, то могут и не заметить, подумал Ибо, направляясь по задней стороне трибун. Сынён, поколебавшись, последовал за ним. Но стоило им только подойти, как попались на глаза Сяо Чжаню. Можно было сделать вид, что ничего не заметил — мы гордые птицы, летим мимо, отъебись. Собственно, это Ибо и хотел сделать. Но Лаобан смотрел противным лучом яркого солнца. И он повернул голову и посмотрел в ответ — та же черная маска и чем-то недовольные глаза. Рядом с ним сидел Цзыфань, который что-то сказал, и Сяо Чжань сразу развернулся в его сторону, внимательно слушая. Вот как. Одноклассник не переживал, что оказался с тем рядом. Небось ещё и гордится, что сидит рядом с местным королем, но зачем он Сяо Чжаню? Тем временем внизу что-то забурлило. Один старшеклассник ударил другого, ему прилетело с той же силой. Ещё и ещё, пока их не растащили в разные стороны. Сяо Чжань равнодушно смотрел на это и только раз махнул кому-то головой. Ибо посмотрел на Сынёна — мол, как тебе это все? Смотри, как Лаобану на всех пофиг. Может не надо было его с собой тащить, думал Ибо, когда приятель отозвался густым напряжением. — Да он сам хотел это попробовать! Мы сразу договаривались, что он отработает, — крикнул старшак, начавший драку. На вид он был крупным, с чокнутыми после драки глазами и торчащими во все стороны волосами-соломой. Пару парней его крепко держали за плечи, хотя он не вырывался. — Под химией, — сказал Сынён. — Чем-то закинулся. Ибо скривился. Отца убили ради этого дерьма, и сейчас он ненавидел всех, кто с этим может быть связан. Цзыфань вдруг оживился, стал что-то тихо и быстро говорить Сяо Чжаню. Но тот хоть и не сводил с него глаз, но уже смотрел с явной долей брезгливости. — Дагэ, я только пару раз и попробовал, а потом он заставил меня синтетику старшакам предлагать! — Цзыфань уже кричал. Сяо Чжань поднялся, окинул того презрительно-ленивым взглядом: — Ещё раз попробуешь или будешь этим заниматься — сломаю руки, — холодно сказал он. Цзыфань попытался удержать за рукав куртки, повторяя как заведенный "дагэ, дагэ". Но на него не обратили никакого внимания. Внутри колыхнулось смутной радостью. Было похоже на то, что Цзыфань попал в королевскую немилость из-за того, что его Лаобан узнал о наркоте. Сяо Чжань спустился с трибун туда, где всё ещё велась локальная разборка с чокнутым старшаком. Чокнутый растерял активность, молча внимая, что ему говорили. Донеслись "Дракон", "прекращай", "хана" и "полиция". Ибо не сводил с Сяо Чжаня глаз, пытаясь разглядеть в нем скрытое. Что-то было в этом мудаке особенное, и это нервировало. Он был не таким здоровым, как остальные. Таким обычно говорят, что надо подкачаться, но Ибо бы так не сказал. Стройный, высокий, ноги хрен знает где заканчиваются. Осанка ещё эта мудацкая — я здесь лучше всех. Сяо Чжань вроде собирался уже уйти, но вдруг стремительно поднялся на пролет вверх и посмотрел на Ибо: — Тебя это тоже касается. Свяжешься с ним и его компанией... — Сяо Чжань показал жестом на чокнутого старшеклассника, — ...будешь иметь дело со мной. И с уже своими сломанными руками. Ибо открыл было рот от ахуя, но тут же получил тычок в бок от Сынёна. — Надеюсь, все меня поняли, — сказал Сяо Чжань уже громче, задержал взгляд на Ибо, хмыкнул и, развернувшись, зашагал прочь. Хотелось крикнуть в спину, что это полный бред и нехрен так про него думать, но красноречивый взгляд приятеля заставил заткнуться. Сейчас на них светили десятки фонариков из насмешек и любопытства. Многие старшаки остались стоять под трибунами, Цзыфань мялся на своем месте. И все смотрели на них. Ибо зыркнул на них холодно — что уставились? Но не сказал ни слова. Он притащил сюда Сынёна, поэтому сейчас был скорее готов засунуть язык в задницу, чем создавать всем лишние проблемы. Стало прохладнее, и Ибо продрог. Собственно, можно было убираться. Но только один вопрос не давал покоя — Цзыфань. Зачем он Лаобану? Не заставляют ли его делать какую-нибудь мерзкую хуету, о которой даже думать стремно, а тот и соглашаться рад. Но даже если так, то что он-то может сделать? Спинка сидения напротив — изрезанное полотно посланий в космос. Одни символы наслаивались на другие, и прочитать всю фразу было сложно. Если каждый хочет, чтобы слышали только его, то голоса сливаются в один сплошной гул. Но что делать, когда считаешь, что твое мнение — верное? Нужно ли прислушиваться к остальным? Одну надпись распознать удалось: "Нет проблем? Придумай!". Кажется, именно этим он и занимается. — Смотри, — задел его плечом Сынён, кивая в сторону. Ибо поднял голову и увидел, как чокнутый старшеклассник, который терся до этого довольно далеко, быстро обогнул остальных и бегом подобрался к трибунам, где все ещё сидел Цзыфань, развернувшись к полю спиной. В руках у чокнутого что-то сверкнуло. — Да у него нож, — прошипел Сынён, дернувшись вниз. Ибо рванул за ним, перепрыгивая через два пролета. К Цзыфаню они подлетели с чокнутым одновременно, и, кажется, этим того затормозили, да и одноклассник успел отпрыгнуть в сторону. Нож все так же был в руке, и Ибо растерялся, не зная что предпринять. В лицо дул холодный ветер, но он враз вспотел. Обычно в школе приходилось драться один на один, имея в арсенале только собственные кулаки. Сынён же быстро сдернул с себя свою куртку и ударил ею наотмашь чокнутого по лицу. А Ибо шваркнул по руке так, что она плетью полетела вверх, теряя нож, который звякнул где-то в стороне. Чокнутый резко вскрикнул, прижимая ладонь к щеке. Одна из металлических заклепок куртки расцарапала ему лицо. Краем глаза Ибо заметил, как к ним стремительно приближался Рэпер, и невольно принял оборонительную стойку, ожидая худшего. Но тот, подлетев со спины чокнутого, умело скрутил ему руки, загнул в шестерку, прислоняя к сидениям. Чокнутый матерился и огрызался. — Да поговорить хотел, а тут малолетки... — глухо выплюнул он. Рэпер отпустил его, только когда подошли ещё несколько парней. — Ты сегодня и так руки распустил. Если бы не твой папаша и Дракон, ты бы уже не разговаривал, — сказал один из них. — Ничего вы мне не сделаете, — гнусно ответил чокнутый, а потом оглядел Ибо с Сынёном, которые так и остались стоять между сидений. — А вы, пиздюки, теперь ходите и оглядывайтесь. — Нахуй иди уже. И эти пацаны наши, как и Цзыфань. Или ты думаешь, что бессмертный? — рявкнул до этого флегматичный Рэпер. Только когда Чокнутый наконец пошел прочь, Ибо смог разжать кулаки и немного выдохнуть. Сынён сел рядом, рассматривал куртку и тер глаза. — Круто ты зарядил, — тихо сказал ему Ибо. — А я и не сообразил сразу, что можно сделать. — Я думал кинуть в него кроссовком, — фыркнул Сынён. — Но тогда мы бы не смогли убежать. — Убежали бы и в носках, — порывисто хохотнул Ибо. — А потом бы смог унести тебя на руках. — Эй, мелкий! — сказал Рэпер, обращаясь, кажется, к нему и перебивая их нервный смех. В его руках крутился знакомый нож, и Ибо вздрогнул. — Лезвие ты красиво выкинул, но в следующий раз лучше так не делай — неизвестно куда прилетит. — Меня Ибо зовут, — мрачно ответил, смотря исподлобья. — Почему ты сказал, что мы ваши? И Лаобан так говорил. Но меня никто не спрашивал. — А ты хочешь, Ибоо, чтобы тебя через неделю с собаками искали? Этот урод быстро может это устроить. — Он же наркоту по школе растаскивает, пусть полиция с ним разбирается. Рэпер хохотнул, покачал головой. — Ты его хоть в курс дело-то введи. Вы же по району вместе третесь, — сказал он, теперь обращаясь и к Сынёну. — Он же парень неместный. — Так вот, Ибоо. Можешь называть меня просто Цзэси, — хмыкнул Рэпер. — Этот придурок, которого ты сегодня наблюдал — сын начальника управления полиции нашего городишки, самого господина Чжан Ци. А главный поставщик наркоты, Дракон, его старший брат. И какова вероятность, что полиция разберется не с ним, а с вами? Поэтому обходите этого урода стороной. И вообще не шляйтесь больше здесь. Шли до общаги, не обронив ни слова. Улицы быстро погружались в вязкую полумертвую тьму. И только огни небольших круглосуточных магазинов, слепя глаза, делали переулки почти живыми. — А ты мне, и правда, не рассказывал, — сказал Ибо, когда они уже стояли в подъезде. Сынён улыбнулся одними глазами. — Не хотел. Мне этот город стал нравиться, когда в нем появился ты. Мне хотелось, чтобы город понравился и тебе.