Попарадная

— Какая ж сволочь, — совсем тихо, так, чтобы не слышно было даже за соседним столом, выдыхает Шастун. И вот вроде ничего такого Арсений не сказал — просто уже в пятый раз спокойно отчитал Антона за очередную мелкую ошибку, которая, как и все предыдущие, по сути ни на что не влияла, но раздражало это внимание к деталям и пассивно-агрессивный тон очень сильно. Шастун вообще не любил, когда его принимали за тупого: снисходительно разжёвывали очевидные вещи, например, или спрашивали, знает ли он о чём-то, чтобы после получения утвердительного ответа зачем-то начать это объяснять, а Арсений Сергеевич за две недели его здесь работы уже успел неоднократно сделать и то, и то другое. Собрал бинго, так сказать. При этом Арсений вовсе не был плохим начальником — в этом Антон тоже уже убедился: в компании под его предводительством царил полный порядок, работы всем хватало, но перенагрузки никто не чувствовал, зарплата, за редким исключением, поступала без задержек, по окончании рабочего дня он действительно для всех заканчивался; не было никаких звонков в десять вечера и просьб чего-то там доделать в двенадцать ночи, но за полную свободу во внерабочее время Шаст уже не раз расплатился, и думал, что лучше бы он действительно узнал о том, что не отключил рекламу клиента в час ночи, чем видеть этот строгий укоризненный взгляд из-под таких же строгих очков и выслушивать упрёки в собственной невнимательности. А ещё он придирался к дресс-коду: прямо о его существовании так и не сказал, но, во-первых, сам всегда ходил в классике, а во-вторых не очень-то и мягко намекнул, мол «Ну как будто бы, раз уж мы работаем в офисе, а не на дому, неплохо бы и одеваться хоть в какой-нибудь смарт кэжуал, вам не кажется?». Антону не казалось. Но он тогда лишь вежливо улыбнулся, а на первых же выходных, матерясь, пошёл искать себе хоть парочку вещей, подходящих под этот «умный казуал». Смотрелись рубашки и однотонные водолазки на нём, конечно, не так хорошо, как на самом Арсении, который одевался так, что Шастун уже успел пару раз нехило — чисто с эстетической точки зрения, разумеется! — подзалипнуть и на обтянутый тканью рубашки торс, и на задницу, спрятанную под тонким материалом классических брюк, но тоже очень даже ничего: одежда выгодно подчёркивала широкие плечи и природную стройность, не выделяя при этом небольшое пузико, а свободные брюки на длинных ногах сидели идеально. Наверное, Антон бы даже мог к этому привыкнуть, если бы не внутреннее — какое-то подростковое даже — сопротивление любым рамкам, в которые его всю жизнь отчаянно загоняют: ну вот просто по логике, нахрена им в небольшом офисе обычной рекламной компании дресс-код? Какой от него толк? Ещё и непрактично: приходится сидеть и постоянно волноваться о том, как бы не растянуть колени на штанах, да периодически вытягивать ноги из этих же соображений, а они-то ещё и не помещаются! В общем, одни проблемы. Арсению Сергеевичу, наверняка, наоборот казалось, что одни проблемы тут от Антона: то запланирует заказчику включение рекламы, а она возьмёт и запустится за несколько минут до назначенного времени, — чего никто не замечает, но не дай бог поймут, что бюджет на день начал тратиться хоть на секунду раньше положенного: видимо, сразу собственноручно расстреляют и Шастуна, и всю контору — то не отправит отчёт за два дня до срока сдачи (о таком условии он узнаёт только постфактум), то — о ужас! — допустит в нём опечатку, поставит «е» вместо «ё» или забудет о запятой в нужном месте… И нет бы просто указать на ошибки и попросить их исправить — без язвительных «Я конечно всё понимаю, но не ожидал подобного от человека, в чьём тезаурусе есть такое слово, как «заскорузлый», но…», «Я понимаю, что, возможно, вы в силу своей молодости готовы раскидываться деньгами налево и направо, но мне всё же хотелось бы платить вам полную зарплату без штрафов», или «Я думал вы хотя бы школу уже окончили, чтобы не допускать подобных ошибок» наряду с «Вашими длинными пальцами грех так опечатываться, Антон Андреевич», и многими другими подколками — и мимолётными, и не очень — без которых теперь не обходился ни один Антонов рабочий день. Шаст и сам вообще не ожидал, что будет допускать так много мелких досадных ошибок: Оксана, работавшая за соседним столом, в первый же день предупредила, к чему начальник любит придираться больше всего — он в ответ лишь фыркнул, подумав, что это фигня какая-то, и уж таких глупых погрешностей он избежит с лёгкостью, но жизнь огорошила его рассеянным, как оказалось, вниманием, вкупе с излишне «ссеянной» бдительностью Попова, и теперь Шастун лишь, подвывая, бился головой о деревянную поверхность каждый раз, когда получал новое письмо на рабочую почту, а Окс сочувственно за этим наблюдала. В общем, Антон чуть-чуть страдает. Упорно убеждает себя, что привыкнет, особенно когда получит первую зарплату, но пока лишь бесится и на себя, и на зачастую такие бесполезные замечания, и, естественно, на их источник. — Арсений Сергеевич, я понял, я же уже сказал, — стараясь сохранять спокойствие выдыхает Шастун в ответ на попытку более детально объяснить то, что он и так только что выслушал. За месяц терпеть это молча уже знатно поднадоело. — Точно? Просто в прошлый раз ты тоже сразу всё понял, а в итоге… — В итоге опоздал с выполнением задачи на три минуты, это так критично? — прерывает его Антон, холодно глядя прямо в глаза. — Мир обрушился? Клиент ушёл? — Не ушёл, Шастун, — Арсений отвечает строго, скрестив руки на груди, — но если так будет продолжаться — может и уйдёт. — Если он, учитывая, что только благодаря нам, считайте, имеет со своего бизнеса такие деньги, реально решит уйти после подобного, то что я могу сказать… долбоящер он, а не бизнесмен. Где ещё будут так перестраховываться, потакать каждому его пуку и вылизывать жопу в час ночи? Этот вывод небезоснователен — своих подчинённых работать сверхурочно Попов не заставлял, но сам без лишних вопросов максимально вежливо отвечал на сообщения клиентов в рабочем чате молниеносно, хоть в три ночи, хоть в семь утра. Антон встречал такое впервые и понимал плохо. — Так, Антон, — внезапно переключается Арсений на его имя, угрожающе потрясая указательным пальцем. — А что «Антон»? Вы вообще дышать-то успеваете, или это у вас тоже строго по расписанию, только когда заказчики разрешат? — Шастун! — он впервые за всё это время слегка повышает голос, и Антон коротко вздрагивает, почти мгновенно теряя свой запал. — Вы что-то разошлись, вам не кажется? — Извините, сэр, — Шаст всё же немного язвит, — нет, правда. В ваши личные дела я лезть не должен. Но я честно просто пытаюсь понять, почему вы так всего боитесь? У вас текучка постоянная среди работников, а вы своего отношения не меняете… — И ты «утечь» хочешь? — Антону кажется, или в притихшем голосе даже слышатся какие-то печальные нотки? И когда это они успели перейти на «ты»? —…пока нет, — подумав, вздыхает он, — хотя, честно, уже задумывался. Я просто никогда не видел, чтобы с клиентами так нянчились, ни в предыдущей компании, ни на фрилансе — там уж чисто от меня всё зависело и, поверьте мне, я всё делал только в оговорённые рабочие часы, если только не было чего экстренного, а они, прикиньте, всё равно продолжали со мной работать! Ясное дело, что нельзя делать ошибок в отчётах и допускать пустой траты чужих денег, но когда это просто ни на что не влияющие мелочи — вы меня тоже поймите, Арсень Сергеич… — А, кстати, если не секрет, почему ты из той прекрасной компании уволился? — Попов опирается бёдрами о край стола и пытливо прищуривается. Антона снова слегка передёргивает. — Извините, но это вот уже моё личное дело. Могу только сказать, что там я по работе правда не косячил, и не моя ошибка стала причиной ухода. — Верю, — выдыхает Арсений, наконец отводя взгляд, — охотно верю. Ты, в общем-то, правда хорошо работаешь, за исключением вот… этого, — очерчивает в воздухе что-то неопределённое. — Я подумаю, как можно исправиться. Ого. Неожиданно. — А до этого вы типа не догадывались, что есть проблемы в отношениях с сотрудниками и их надо исправлять? — Антон спрашивает подозрительно. — Догадывался, но, знаешь, почему-то никто мне прямо об этом не говорит. — Интересно, почему? — иронизирует Шаст. — Вы поставьте себя на наше место: вы же постоянно унижаете, — Арсений делает по-забавному недоумённое лицо, — да, унижаете, не спорьте, это именно так и воспринимается! И ругаете за всякую херню, и выглядите вообще как айсберг из «Титаника», аж холодно иногда становится — естественно люди боятся хоть слово против сказать, вы ж уволите сразу! — Тебя же не уволил! — Ну это пока, — ухмыляется Шастун. — Короче, раз уж я так разошёлся — я бы посоветовал не докапываться так сильно. Людям не нравится. Арсений осознанно кивает, поджав губы, и, ещё раз пообещав, что постарается это учесть, выпроваживает Антона из кабинета. А на следующий же день здоровается с опоздавшим на пару минут и запыхавшимся от бега по лестнице (лифт напрочь отказывался приезжать) Шастуном персонально, дождавшись парня у его стола: — О, здравствуйте! А чего причёска такая не ахти? Я предполагал, что вы там хотя бы свои шикарные кудри так долго укладывали, тогда я бы, может, и понял, а так… ну, на третий раз прощаю, спасибо, что вообще пришли. Антону сейчас вот вообще не до этого, поэтому он поднимает раздражённый взгляд и, сильно не задумываясь, отвечает: — Арсений Сергеевич, так вы лысеете что ли, поэтому шевелюре моей завидуете? Ну ничего страшного, сейчас много процедур есть по пересадке волос, я уверен мы вам что-нибудь да подберём! Может вообще заказчик когда-нибудь такой попадётся и предложит вам свои услуги совершенно бесплатно, из уважения к возрасту, — улыбается мило. Попов азартно сверкает глазами и, с ухмылкой поправив очки, жестом приглашает Антона сесть за своё место, отстраняясь. — Что ж, тогда специально для вас будем ждать, пока появится клиент, занимающийся расчёсочным бизнесом, — бросает Арсений напоследок, — а вот стиранием с лица пены для бритья, — по крайней мере я надеюсь, что это именно она — боюсь, никто не занимается, так что с этим уж вам придётся управиться самому, — и, показав на собственном подбородке, где у Антона красуется белый след, гордо удаляется. Шастун слегка тушуется, когда понимает, как по-идиотски сейчас выглядел, и радуется, что Арсений Сергеевич своего триумфа не увидит. В общем, цирк не прекращается — наоборот, лишь становится изощрённее да зрелищнее. Периодические подколы приобретают теперь личный характер, а Антон больше не боится на них отвечать, и к концу месяца уже бросается ответными колкостями просто на автомате, даже не отрываясь от экрана компьютера, когда Арсений проходит мимо. После того разговора он думал, что, возможно, начальник всё же не лишён адекватности и готов меняться, но тот каждый раз продолжает доказывать обратное. Хотя, справедливости ради, мелких корректировок по работе он действительно стал отправлять меньше, и, судя по обсуждениям в курилке — где сошлись на мнении, что неплохой Попов, всё-таки, мужик — не только Шастуну. Однако это никак не меняло того факта, что Арсений Антона бесил невыносимо. Он практически каждый вечер жаловался Даше, окрестившей его офисные рассказы своим любимым сериалом: и носки у него идиотские и слишком уж яркие для человека, расхаживающего по офису в костюмах, задрав нос кверху, и этот самый нос у него придурочный — как будто отгрыз кто, а, если смотреть сверху, то вообще похож на головку члена, и пятнистый он весь из-за родинок этих бесючих… А когда Тузовская всё же задаёт логичный вопрос, не проще ли уволиться, если начальник так сильно раздражает, Шаст только бесится ещё больше. Ну уж нет, не для того он столько эту работу искал, чтобы всё бросить и сдаться из-за какого-то идиота! Главное, что зарплату тот не урезает и проекты даёт исправно, остальное стерпится-слюбится (очень вряд ли — парень терпеть-любить это дерьмо не готов, но отбиваться продолжит, а это уже немного облегчает задачу). Первую зарплату он получает с комментарием «Только не тратьте всё на пиво — пуговицы внизу рубашки скоро не выдержат ;)», на что отвечает абсолютно политкорректным «Обязательно сохраню для вас все бутылки, чтобы было чем заняться одинокими вечерами ;)».

***

— Шастун? Парень, подкатив глаза и матюкнувшись про себя, оборачивается на зов. Вот что ему надо? У Антона, между прочим, официально обозначенное обеденное время — он только из-за стола встал, только в буфет собрался… — Что? — Ты же в буфет? Возьми мне кофе, пожалуйста, деньги я перечислю. Обычный, без сахара и молока. Шаст поднимает брови и с вежливой улыбкой демонстрирует начальнику поочерёдно оба средних пальца. Тот только улыбается в ответ и кричит «Спасибо!» парню в спину. Антон внутренне ворчит всю дорогу, но послушно отстаивает очередь, оплачивает один сэндвич и два кофе и для себя, и для Арсения Сергеевича, дожидается, пока недоверчивая буфетчица пересчитает его деньги, а потом направляется в боссовский — а скорее даже «бесовский» — кабинет. Дверь оказывается незаперта, но рука застывает в нескольких сантиметрах от ручки, а Шастун чуть нагибается и приникает к деревянной поверхности, пытаясь понять, что происходит внутри, когда его чебурашьи уши улавливают какие-то всхлипы. Плачет, слава богу, не Арсений — судя по голосу, изредка что-то лопочущему, то была Оксана. А, учитывая, что звучали её рыдания очень приглушённо, и иногда сопровождались мягким «Тихо-тихо», наряду с другими успокаивающими звуками — девушку явно сжимали в крепких объятиях. Справедливости ради, это и было первым порывом Антона, когда он понял, кто там хнычет: сердце отчаянно сжалось и хотелось только залететь внутрь, наорать на всех обидчиков — он бы предположил, что как минимум одним из них окажется их начальник — и сгрести Окс в охапку, успокаивающе поглаживая по волосам. Девушка ему искренне нравилась, и, кажется, была чуть ли не единственной, кто на Арсения лишний раз не бухтел, а теперь вот стоит с ним, обнимается, плачется в жилетку… Как-то очень быстро к жалости и сочувствию прибавляются совершенно неуместные сейчас вопросы: как долго они так стоят? Почему именно Арсению она доверилась настолько, чтобы, не скрываясь, рыдать? Почему Арсений так по-особенному мило её жалеет? Не происходит ли чего между ними? Шастун отметает навязчивые мысли, сопровождающиеся неизвестно откуда взявшимся и не очень приятным чувством ревности — причём непонятно, кого к кому — и уходит в холл, чтобы ненароком не прервать какой-то крайне личный эмоциональный момент и дать им обоим время. Уже через минут пять Оксана выходит из кабинета и сразу убегает в туалет, даже не заметив сидящего неподалёку Антона. Он какое-то время думает, стоит ли идти за припухшей девушкой, но решает, что ей сейчас, скорее всего, наоборот не помешает пространство. Если захочет — сама расскажет, что случилось, или Шаст как-нибудь вежливо спросит, возможностей для этого у обоих будет полно. Его сомнения наглым образом прерывает будто выросший из ниоткуда Арсений Сергеевич, вопросительно глядевший на парня с сэндвичем на коленях и двумя стаканами с остывшим уже кофе в руках. — В кабинет пошли, непутёвый, — вздыхает он, освободив Шастуну одну руку. Тот послушно плетётся следом, параллельно пытаясь унять зудящее желание поинтересоваться, что у них там происходило. — Кофе холодный, ты в курсе? — спрашивает Арсений как ни в чём не бывало уже в кабинете, прикрыв дверь и отпив немного из своего стакана. — Нет, блин, — Антон цокает языком и, неожиданно для самого себя, слегка взрывается, — не в курсе! А у вас сердце холодное, как и мозг, видимо, вы в курсе? — Не понял, — Арсений тянет, аккуратно отставив этот треклятый кофе в сторонку, — с чего такие наезды? — Ну да, им же неоткуда взяться! — Шастун эмоционально всплёскивает руками. — Вы устроили ёбаный детский сад, и я не знаю как вам, а мне надоело! Это во-первых, а во-вторых, я что, по-вашему, должен был влететь в кабинет с этим грёбаным кофе, за которым вы меня отправили, как шестёрку, блять, последнюю, прям вот пока вы тут с рыдающей девушкой обжимались? Извините, не хотел прерывать! — Ну ёлки-палки, Антон, блять, Андреевич! — судя по тому, что это первое матерное слово, которое Шаст от него слышит, Попов тоже разозлился. — Что случилось у Оксаны я рассказывать не буду — сама справится, если посчитает нужным, а детский сад тут устраиваете вы, своей беспочвенной, блин, ревностью! Шастун задыхается от возмущения: — Я?! Ревностью?! Арсений Сергеевич, а вы не многовато ли на себя берёте? — Да нет, мне кажется в самый раз! Сколько можно дёргать меня за косички, как в первом, сука, классе? — Ах это я тебя дёргаю? Охренел?! — Антон, неожиданно для самого себя, впервые переходит на «ты». — Ого, а мы разве уже достаточно близки, чтобы друг-другу тыкать? — Ты сам первый и начал же, козёл! — И продолжу! — фыркает Попов. — Ну и чё тогда? — Шастун понятия не имеет, что тут ещё можно сказать, а щёки горят, как и что-то внутри, но он уже не так сильно злится и происходящее даже почти кажется смешным. — Да ничё! В ресторан пойдём завтра вечером? — А пойдём! — Антон отвечает, не задумавшись ни на секунду.