Don't lie to me, Miss Holmes

Imagine Dragons - Dream

Два месяца спустя - Суд удаляется для принятия решения, - проговорил судья в длинной черной мантии и, взяв с собой папку с моим делом, вышел из помещения. За ним отправились и группа присяжных. Послышались множественные щелчки фотокамер и гул голосов рассредоточенных по залу журналистов. Эти два месяца были кромешным адом, который сегодня обещает быть законченным, однако по прежнему дикий страх сидит в моей груди. Сегодня проходит, наверное, уже окончательно судебное заседание, потому что за эти два месяца его переносили уже четыре раза, а дело отправляли на доследование. Я сижу рядом с моим адвокатом, мистером Джерри Коинс, который практически два месяца силком вытаскивает меня из тюрьмы и спасает от наказания за хранение наркотиков, от 10 до 15 лет лишения свободы. Этого милого, седоватого мужчину мне где-то нашел Шеннон, когда стало понятно, что мои шансы на победы каждую минуту приближаются к нулю. Коинс провел свое собственное расследование, где опросил практически всю мою семью, друзей и бывших коллег, чтобы составить здравый психологический портрет, который можно предоставить присяжным. Он исследовал всю мою квартиру вдоль и поперек, прослушал всё, что было найдено криминалистами и нашел какие-то еле заметные зацепки, благодаря которым фактически спас меня. - Что ж, Джерри, признаю, твоя речь на прениях была бесподобна, - к нам подошел Хёрсли и, ехидно улыбнувшись, засунул руку в карман. - Даже я почти тебе поверил. - Рад стараться, - спокойно улыбнулся адвокат, рассортировывая бумаги на столе, больше создавая вид бурной деятельности, чем действительно прибираясь. Хёрсли снова оскалился и также вальяжно отошел к себе на место. В зале со стороны обвинения был только он, Гилмор не присутствовал ни на одном заседании, потому что говорил, что не может наблюдать за этим произволом, но таки помешать он ничем не мог. Также сегодня здесь был Лето, он сидел где-то позади, прячась от журналистов, потому что, к нашему несчастью, дело произвело огромный фурор в прессе. Ибо, во-первых, "бывший офицер полиции обвиняется в хранении наркотиков" - это, наверное, было кому-то интересно, а затем, магическим образом в массы вышла информация о наших с Шенноном отношениях, но не просто сам факт о том, что мы когда-то встречались, а множество подробностей, вплоть до его измены, моей "построкерской депрессии" и увольнении из рядов полиции Соединенных Штатов. Возросло количество телевизионных передач на тему "Что может сделать с женщиной измена", а ток-шоу таки просто пестрили лицами отчаянных "брошенок", которые после измены своего любимого подсели на наркотики и даже предпринимали попытки суицида. Одни из них меня оправдывали (в прочем, все были уверены, что я действительно наркоманка, ни у кого и мысли не возникло по поводу моей невиновности), другие же - наоборот, порицали как только могли, говорили, что это слабохарактерность и заниматься такими вещами из-за неудачной любви не имеет смысла. Досталось и Джареду из-за его брата-"разбивателя женских сердец". Вообще интерес к персонам братьев Лето возрос до невозможного, о них писали в каждом уважающем (и не уважающем) себя таблоиде. В эту же историю начали зачем-то впутывать и Рэйон, героиню фильма "Даласский клуб покупателей, транссексуала, которую сыграл младший Лето. Действительно, когда тебя не касается такой произвол со стороны прессы, ты воспринимаешь все это с саркастической улыбкой, говоря, что этот человек сам нарвался на такую славу, что так ему и надо и т.п. И вот, оказываясь на месте этого несчастного, осознаешь, как же обидно на самом деле быть спонсором чьих-то гонораров - ведь газеты с моим именем раскупались как свежие крылышки в KFC. Но еще хуже то, что ты не можешь объяснить им их неправоту. Выйди на площадь и заори во все горло о том, что ты не накроманка - о да, спасибо за ваш гениальный совет, но он не работает, как и тысячи других. Остается только молча читать газеты и наблюдать за разлагающимся обществом, потонувшем в горячих фактах и сплетнях. - Не волнуйся, дорогая, - Коинс положил свою ладонь поверх моей. - Думаю, сегодня ты будешь ночевать уже дома. Я вяло улыбнулась и закрыла лицо руками, опершись локтями о колени. Я мечтаю об этом два месяца. Я мечтаю вернуться в свой дом уже два месяца. Мечтаю увидеть маму и Шеннона не через прозрачное оградительное стекло и услышать их голос не только по телефону. Мечтаю прогуляться по берегу океана, вдыхать свежий воздух не только когда тебя перевозят из камеры в здание суда. Я мечтаю выбраться из тюрьмы, в прямом смысле этого слова. Мое заключение в следственной тюрьме длится уже пятьдесят семь дней. И если вы ни разу не бывали в местах лишения свободы, то вам не осознать всего ужаса, случившегося со мной. Да, это место предназначено не совсем для заключенных, там находятся те, над кем еще ведется следствие, то есть люди, так скажем, не совсем конченные. И знаете, хуже обычного заключения, может быть заключение с женщинами. За эти пятьдесят восемь дней я увидела шестьдесят одну драку. Женскую драку. И это, поверьте, не те мужские разборки, когда несколько парней бьются стенка на стенку, или же просто два бугая мутузят друг друга в морды. Нет, здесь все намного жестче. Женские драки до такой степени беспощадны и в то же время безмерно глупы, что однажды несколько девушек подрались друг с другом из-за того, что на них была одинаковая одежда. И представьте, что это еще всего лишь следственная тюрьма, а не колония. Мне хочется снять этот отвратительный оранжевый комбинезон, распустить хвост и начать наконец отличаться от моего окружения. Мое состояние уже не позволяет ненавидеть того человека, который подбросил мне наркотики. Мне всего лишь нужно выбраться отсюда и просто поспать в белой кровати, одной, без орущих женщин и надзирателей. Когда я была копом, то считала, что наша судебная система доведена практически до совершенства, и после выхода из колонии преступник перевоспитается и начнет новую жизнь с новым сознанием, станет полезным для общества. Да, со своим критически настроенным ко всему сознанием я действительно так считала. Но сейчас я уверена лишь в одном: после выхода из тюрьмы хочется либо мстить всему миру за его жестокость, либо умереть. - И сколько нам на этот раз ждать приговора? - тихо спросила я у Коинса. - Без понятия, - мужчина пожал плечами в ответ. Я обернулась на зал и, вглядевшись, увидела множество своих знакомых: чуть поодаль от входа сидела Беннингтон, ее допрашивали на первом слушании в качестве свидетеля. Возможно, благодаря ее положительной характеристике, меня не загребли после первого же выступления Хёрсли. Я видела Шеннона - он испуганно смотрел в одну точку, будто застыл от ужаса перед приведением. Он последнее время всегда такой, немного напуганный, усталый, смотрящий на тебя округлившимися зелеными глазами; его острые скулы стали выступать еще сильнее моих, а это, поверьте, страшно, учитывая, что находясь в следственной тюрьме, я довела себя практически до анорексии. Я скучаю по его объятиям, не смотря на то, что Коинс сказал, что не стоит выбрасывать Лето из числа подозреваемых. Теперь, оводя взглядом все дерьмо, свалившееся на меня, наша дурацкая любовь кажется самым прекрасным, что было и, к несчастью или же радости, все еще остается у меня. Взгляд уходит в глубь зала, и я замечаю маму. Мою одиноко сидящую маму с белым, измятым платочком в руках. Ее глаза, как всегда, полны слез и уже красные от постоянного плача. Кожа приобрела желтоватый оттенок и осунулась. Моя мать за эти пятьдесят семь дней постарела на несколько лет, перестала краситься, и сквозь светлые крашенные волосы проглядывала отвратительная серая седина. Я знаю, что эти седые волосы - мой подарок, и вообще все ее состояние - моя заслуга. Не в силах на больше на нее смотреть, я отвернулась, стряхивая болезненные слезы из глаз. Я просила Шеннона не говорить ей о заключении, но пресса все сделала сама. После первого же известия мама прилетела в Лос-Анджелес и каждый день приходила ко мне в тюрьму, принося с собой какую-то еду, которую у меня тут же отбирали, но я не могла сказать ей, чтобы она перестала для меня готовить. Я и так сделала все, чтобы разочароваться во мне, а она остается со мной не смотря ни на что. Она верила мне, что это клевета, и наркота в моем доме - не что иное, как проделки маньяков. Она говорила, что когда я выйду на свободу (а она искренне верила, что меня оправдают, в отличие от всех остальных, включая меня), она устроит меня на работу консультантом в юридическую контору к нашей общей знакомой, что живет в Сан-Хосе. Она говорила очень много, а я слушала ее пустую болтовню, просто наслаждаясь родным голосом и ее, пусть и поникшими, но все еще прекрасными, голубыми глазами. Дверь неожиданно открылась, и из нее вышел судья вместе с присяжными. Весь зал поднялся на ноги, журналисты настроили свои камеры, снова послышались щелчки фотоаппаратов, делая комнату похожей на пчелиный улей. Мужчина в длинной черной мантии пафосно встал за свою кафедру и, внимательно оглядев зал, на несколько секунд остановив взгляд на мне, открыл папку. Он читал постановление. В моих глазах все помутнело от волнения, ладони покрылись холодным потом. Я практически не слушала, что он говорил. Я ждала последнего снова. Последнего слова, от которого будет зависеть вся моя жизнь. - ... на этом основании, мисс Сара Холмс, - судья сделал паузу и еще раз сожалеюще взглянул на меня, - признается невиновной. На меня бросился Джерри, практически задушив в своих объятиях. Он что-то кричал, как и все остальные вокруг. Множество камер было направлено на меня, журналисты пытались протиснуться ко мне или же просто просунуть микрофон. А я ничего этого не замечала. Я стояла как вкопанная на месте и что есть силы рыдала в грудь Коинсу.