Don't lie to me, Miss Holmes

Hozier – Take Me To Church

В Лос-Анджелесе сегодня поднялся сильный шторм. Всегда прозрачное и голубое небо затянулось почти черными, бурыми тучами. Океан бушевал и негодовал, заставляя всех жителей и туристов убегать с пляжей обратно в каменные джунгли. По телевизору и на радио передали о штормовом предупреждении. Дороги пустовали, и, казалось, только моя машина одиноко мчалась вдоль Голливудских холмов, как единственная выжившая. Я вела почти вслепую. Глаза застилала пелена горячих слез. Я чувствовала, как они медленно стекают по щекам, оставляя маленькие влажные бороздочки. Внутри меня назревал ураган гораздо сильнее, чем на побережье Тихого океана. Буря мыслей, страхов и эмоций сейчас готова была разорвать меня на мелкие кусочки. Я стану матерью. Внутри меня уже бьется маленькое сердечко, и я не знаю, что с этим делать. Мне страшно. Мне безмерно страшно от неизвестности. Я не знаю, как впустить в свой мир еще кого-то. Я не готова. Я не могу. Сейчас не время. Я потеряла все. Я несостоявшийся человек, как внешне, так и внутренне. У меня нет работы. У меня нет семьи. Отец ребенка такой же потерянный подросток, как и я. Мы не сможем его воспитать по-человечески. Чему сможет научить папа рокер-алкоголик-бабник и циничная, ненормальная, да и к тому же судимая, мама-детектив? Я никогда не была верующей. Я всегда отрицала Бога и его существование. Я никогда не молилась и не просила ничего. Но сегодня я сдалась. Пропала в своей собственной душе. Заблудилась в черных, покрытых пеплом джунглях. Я понимала, что помощи ждать неоткуда. Наверное, именно тогда люди идут в церковь. Когда кроме сомнительного паренька, превращающего воду в вино, никто уже не может помочь. Полная безысходность и отчаяние. Состояние, будто оставили одну на необитаемом острове и заставили выживать. Причем не просто оставили, а сбросили с самолета, предварительно переломав все кости. Я припарковала машину возле небольшого здания, выключила мотор и глубоко выдохнула. Что-то внутри не давало мне выйти наружу. Это что-то заставляло меня чувствовать себя попрошайкой или лгуньей. Неверной. Вытащив ключ из зажигания, я открыла дверцу и все-таки вышла. Передо мной была церковь Святого Мартина и Тоура. Здание не отличалось пышным убранством и ничуть не привлекало к себе внимание. На парковке рядом стояли пара-тройка автомобилей. Наверное, люди в основном ходят сюда по воскресеньям - не знаю, как это происходит. Чувствую себя нашкодившим школьником, которого посадили перед кабинетом директора и вызвали родителей. Я знаю, чего боюсь. Не столько наказания за грехи, сколько порицания. Того, что меня возьмут за шкворник и выпнут, лишив последней надежды. Встав перед массивными дверями, я посмотрела вверх и увидела крест с распятым на нем Иисусом. На глаза почему-то стали наворачиваться слезы, а в груди потяжелело так, будто в нее вонзили горящее клеймо. И первый раз в жизни я перекрестилась. И накрыв голову капюшоном, вошла внутрь. В церкви, видимо, проходила вечерняя служба, и собрался хор. Они пели какую-то неизвестную мне песню, однако, совершенно не знаю почему, она мне понравилась. Я тихо села сзади на скамейку и начала слушать. Сейчас я не помню, о чем была эта песня. Кому она была посвящена. К чему она призывала. От чего спасала. Но я помню ощущение чего-то светлого и теплого, надвигающегося на меня со всех сторон. Неожиданно ко мне подошел священник и сел рядом. - Все в порядке, дитя мое? - спросил он. Я подняла на него свои карие, полные слез глаза и тут же отвела взгляд, потому что побоялась получить то самое порицание. Но Отец, одетый в длинный черный балахон с небольшой белой вставкой на шее, положил одну руку мне на ногу, немного потряся меня, добиваясь ответа. Но я ничего не отвечала и, боясь расплакаться, так и сидела скрестив руки на груди и опустив голову, занавесив лицо волосами. - Я же вижу, что ты страдаешь, - спокойным, добрым голосом проговорил он, пытаясь заглянуть мне в глаза. Я глубоко выдохнула и подняла голову, отрешенным и полным боли взглядом уставившись на хор. - Нет, не в порядке, - наконец ответила я. - Ты можешь мне все рассказать, исповедаться, - говорил он. - Когда ты освободишься от демонов, сидящих внутри, ты наконец обретешь душевный покой. Я снова глянула на него и предательская слеза прокатилась по обожженной ураганным ветром щеке. - Святой Отец, - начала я, глубоко дыша, - иногда меня посещают страшные мысли, например, о смерти. То есть самоубийстве. Мне кажется, я больше не выдержу. Должен уже наступить какой-то свет, но я все глубже и глубже погружаюсь во тьму. Я не знаю, что мне делать. Я никогда не ходила в церковь. Никогда не верила в Бога, но теперь мне кажется, что Он - единственный, кто может мне помочь. - Чем темнее ночь, тем ярче будет рассвет, - философски произнес священник. - Наверняка, в твоей жизни есть что-то светлое. Ты просто этого не видишь. - Я не знаю, - прошептала я, вытирая слезы. - Из-за чего ты сегодня пришла сюда? Что стало последней каплей? - спросил он, заглядывая мне в глаза. Я задумалась и снова шумно выдохнула. - Сегодня я узнала, что беременна от человека, который причинил мне очень много боли. Он меня предал, но теперь говорит, что сожалеет об этом. И я не знаю, смогу ли ему доверять снова, - тихо произнесла я. - Вы любите друг друга? - задал вопрос Отец. Я снова ответила не сразу. - Думаю, это нечто большее, чем любовь, - немного усмехнулась я. - Такое ощущение, что мы искали друг друга всю жизнь. Мы сильно страдаем друг без друга. Но и вместе быть не менее больно. - Тебе нужно простить его, - кивнув, сказал он. - Отпустить обиду. Затаенная обида - это отравленная змея, которая будет душить тебя, пока ее не выпустишь. - Что? - удивленно вопросила я. - Но он меня предал. Он оставил меня одну. Я могла в прямом смысле умереть из-за него. - Мы все совершаем ошибки, - смиренно ответил священник. - Тем более, он раскаивается, а значит, готов меняться. - Люди не меняются, - цинично заключила я. - Меняются, дитя мое, - усмехнулся Отец. - Еще как меняются! Ты даже не представляешь, на что люди идут ради любви. К тому же, Господь наградил вас ребеночком, а это знак того, что между вами не просто связь. Это плод вашей любви. Прислушайся к себе, к младенцу, неужели ты не чувствуешь тепло и свет внутри? Я замолчала и положила руку себе на живот. Только сейчас осознала, какой чести удостоилась. Во мне живет маленький комочек, у которого уже бьется сердечко. Неважно, что с нами будет через год, пять и десять лет, мы всегда будем вместе в этом ребенке. Частичка меня и его навсегда соединились в маленьком малыше. В нашей совместной крови и плоти. У него будут папины глаза и мамина улыбка. Папин бархатный голос и мамины волнистые волосы. Он будет нашим. Общим. Навсегда. Я подняла на священника полные слез счастливые глаза и улыбнулась. - Беги к нему, дитя мое, - сказал он, проведя ладонью по моей щеке. - Да хранит вас Господь. - Спасибо, - прошептала я и выбежала прочь из церкви. На улице лил проливной дождь, дул пронзительный ветер, но я была счастлива. Счастлива и полна света. Забежав домой, я увидела Джареда, сидящего перед телевизором и смотрящего прогноз погоды. Он посмотрел на меня и, указав пультом на экран, произнес: - Сегодня вылет отменяется. Надеюсь, завтра с утра это сумасшествие угомонится, и все будет в порядке. Не хотелось бы отменять концерт. Я, тяжело дыша, просто молча смотрела на него, чувствуя, как по лицу стекает дождевая вода. Лето цинично оглядел меня с ног до головы. - Ну ты можешь остаться у нас, если хочешь, - сказал он. - В гостевой комнате. Я разбужу тебя, если соберемся вылететь утром. Я кивнула и, засунув руку в карман джинсов, направилась на кухню. - Что, кстати, доктор сказала? - крикнул Джаред мне вслед. - Что? - оглянулась я, взявшись ладонью за живот. - Доктор? Все в порядке, просто стресс. Она выписала какие-то витамины. Все будет хорошо. - И отлично, - улыбнулся Джаред и уставился за ноутбук. На кухне был приглушен свет, только в глубине, возле окна, горел небольшой торшер, а рядом на низком стуле сидел Шеннон, попивая что-то горячительное. Дождь хлестал по стеклам, ветер сдувал траву и пальмовые ветки, с глухим грохотом ударяя их о стены дома. Мужчина не двигался. Он смотрел на это природное безумие и был захвачен своими мыслями. Я тихо начала подходить к нему сзади, пытаясь не привлекать внимания, но он, видимо, заметил и неожиданно начал говорить. - Эти небеса такие непредсказуемые, - тихо прохрипел он. - Когда нам нужно ясное небо, он нам его никогда не даст. Когда хочется дождя, его не дождешься месяцами. Почему так? Я ничего не ответила, лишь подошла ближе и провела ладонями по его спине. Шеннон неожиданно выпрямился и развернулся ко мне лицом. Я осторожно убрала руки и, улыбнувшись, опустила глаза вниз. - Джаред говорил, что ты к врачу поехала. Что-то серьезное? - спросил он, боясь ко мне прикоснуться. Да, Шеннон, у нас теперь будет ребенок. - Нет, - соврала я, отмахнувшись, - проблемы с иммунитетом. Все будет хорошо. - Все будет хорошо, - повторил он мои слова, словно молитву. Я оглядела его с ног до головы и поняла, что все, ненависть кончена. Змея выпущена. Грех отпущен. Отравленные страницы сожжены и пущены пеплом по ветру. - Шеннон, - прошептала я. Он поднял меня измученный взгляд с примесью отчаяния и безысходности. Взгляд, который увидел у меня Святой Отец. Взгляд человека, который сжирает себя изнутри, пытаясь найти выход из своих же обожженных джунглей. Мне не нужно искать ответа в этих глазах. Все предельно ясно. Мы причинили друг другу много боли. Забыли, что такое светлые полосы в жизни, но откуда-то сверху в знак того, что мы все-таки должны быть вместе, нам был послан подарок, хранящийся теперь внутри меня. - Прости меня, - прошептала я, улыбаясь, чувствуя слезу, текущую по щеке. Мне теперь не было стыдно за эти слезы. Я отпустила все стереотипы из своей головы, всё, что мешало жить столько месяцев. - За что? - испуганно спросил он, взяв мои ладони, притягивая к себе. Я села к нему на колени, обвив руки вокруг шеи, и пыталась вжаться в него что есть силы, не думая ни о чем, лишь живя сердцем, которое наконец билось спокойно. - За все, - ответила я, закрыв глаза. Он крепко стиснул меня, думая о том же, я уверена. Я чувствовала, как он становится спокойнее. Как все сломанные и разбросанные кусочки вновь собираются воедино. Как мы становимся снова единым целым. Как тогда, теплой калифорнийской осенью. Когда у нас было общее солнце. Когда я была его солнцем. Когда мы дышали друг другом, забывая о существовании этого мира. Когда мы были друг у друга - у нас было все. - Ты даже не представляешь, как я люблю тебя, - прошептал он, проводя пальцами по выпирающим ребрам. Я взяла его лицо в свои ладони и заулыбавшись во все тридцать два, посмотрела в глаза. Он тоже улыбнулся и рассмеялся, сжимая меня в руках, словно невесомую куклу. И тогда я поцеловала его. Как целовала того самоуверенного, пропахшего дорогими сигаретами и кофе рокера. И неважно, что он уже изменился. И неважно, что он уже не тот, кем был. Ничего не важно. Кроме того, что мы теперь единое целое. Навечно.