Надеюсь, твое горе не знает меры

      Издав громкий рык, Рафаэль прорезал клыками свое запястье. Саймон почувствовал вязкую жижу на губах и вкус металла, заполняющий рот. Сознание помутилось еще больше. Неистовое желание просыпалось в груди и заполняло все тело. Новый вампир изгибался, бился в судороге, жадно слизывая каждую каплю проклятой крови. Взрывы в голове. Биение в груди. Запах крови. Адски… До боли он сжимал пальцами простынь из тончайшего шелка под собой. Биение усиливалось, казалось, он сейчас готов был разорвать в клочья всё, порвать на куски. Абсолютно всё. Жажда. Неуправляемая внутренняя жажда сводила с ума. Сколько это длилось? И чем бы закончилось?       Рафаэль резко оторвал запястье от жаждущих губ. Его довольная улыбка. Всё как в тумане. Голос. Мягкий. Нежный. Едва уловимый. У самого уха.       Слова Саймон не разобрал. Но этот голос завораживал. Таким голосом мог говорить только самый родной человек. Самый близкий. Самый любящий. На миг показалось, что Рафаэль и есть этот человек. И другого быть не может. Это всё судьба.       Саймон поплыл в улыбке.       Тем временем Король медленно расстегивал каждую пуговицу на рубашке молодого вампира, пока тот находился в полупьяном состоянии от древнейшей крови и не отдавал себе отчет. Маленький глянцевый пластмасс. Пальцы Рафаэля ласково касались, он играючи спускался ниже, обнажая еще загорелую кожу.       Холодные пальцы погладили грудь и живот. Рука потянулась к ширинке.       Саймон лежал и только смотрел в глаза Рафаэлю, осторожно дыша. Будто боялся нарушить последовательность его движений.       Наконец в помутненном рассудке стало доходить, что Король собирается сделать. И каким унизительным будет его «утешение». Как только эта мысль пробралась в голову, Саймон вздрогнул.       — Нет, — новорожденный вампир стал отталкивать своего убийцу, — нет!       — Да, — холодно и мягко ответил тот, не обращая внимания на сопротивление, и резко просунул руку в трусы.       — Нет! Только не это! — умоляюще закричал Саймон.       Он толкал изо всех сил, что есть мочи. Но ничего не мог поделать. Молодой вампир, которому от роду один день, против древнейшего вампира, который старше самого Христа. Это просто смешно. Это даже развеселило Рафаэля. Король насмешливо улыбнулся и крепко сжал член под резинкой трусов.       — Тихо, тихо, — Рафаэль склонился и нежно прошептал на ухо. — Советую расслабиться и получать удовольствие. Иначе сам себе больнее сделаешь. Тебе никуда не деться. Тебе никуда не скрыться от меня. Ты мой навеки. Смирись.       Рука опустилась ниже и болезненно сжала яйца. Саймон перестал биться, обмяк и тихо заскулил, кусая губы. Навеки. Он шутит? Нет? Всё кончено? Рабская жизнь навеки. И он ничего не может сделать. Даже вздернуться не поможет. Только кол осиновый себе в сердце вбить. А потом отрубить себе голову. И сжечь. Саймон лежал и всхлипывал. Идиот. А он думал куда попал? Сказки о вечной жизни. Но там, где вечная жизнь, царит совсем другой порядок. Кто сильнее, тот и прав. Кто сильнее, тот и правит всем. Рафаэль его убил, и он же его создал. Вся власть теперь в руках этого ухмыляющегося белоснежной улыбкой вампира, который вот уже несколько минут не церемонясь и по-хозяйски наяривает его член, лапает за задницу и подбирается к дырке заднего прохода. И, как назло, его собственный стояк, от умелых и властных прикосновений, говорил о том, что Саймон всего этого хочет, что ему нравится. Тело откликалось. А душа рвалась на части. Саймон уже почти сдерживал себя, чтобы не начать толкаться ему в руку. Это бы совершенно его обезоружило. Клыки впились в собственные дрожащие губы, подушечки пальцев побелели, с такой силой он сжимал простыни. И почти молил, чтобы не сорваться на стон. Будь проклят Рафаэль. Будь проклят этот день.       Холодный и влажный язык прошелся по груди, обводя вокруг твердые соски. Трусы и брюки были стянуты и теперь болтались ниже колен. Саймон уже не сопротивлялся. Рафаэль перестал удерживать его и спокойно поднялся, чтобы отыскать в тумбочке лубрикант. Особый, по старинным рецептам.       Поначалу немного жгло. Рафаэль аккуратно вводил один палец, а затем засунул сразу два. И раскачивал из стороны в сторону по кругу, водил туда и обратно. Боль от первого вмешательства уходила. И движения стали жестче. Рафаэль ввел уже целых три пальца. Он скалился и ухмылялся, глядя в растерянное лицо Саймона. Нахально и грубо трахал его пальцами, а другой рукой вытирал дорожку из соли на щеке своего подданного. Это было только начало.       «Утешение» еще даже не началось. А Саймон уже взмок. Тело терзали грубыми ласками. Душа была разорвана на части. Всё потеряно. Он умер. Умер. Реально умер. И ждала его вечность и вечное послушание королю Рафаэлю. Который вот уже стащил с себя и него последнюю одежду. Спортивно сложенный. Ничего лишнего. Идеал. Сильный, как сама природа силы. Неутомимый, как сама ярость. Ледяной, как тени в ночи. Два холодных тела диким животным трением нагревали пространство. Жар. Анус тоже жёг. Рафаэль входил в него размашисто. Толкался, вбивая Саймона в кровать. Крик, рык, стон. Все перемешалось. Соль на щеках и кровь на губах. Кровь Рафаэля и кровь Саймона. Всё смешалось. Рафаэль то напористо вколачивал принадлежащее ему тело, то почти выходил и замедлялся. В какой-то момент рычание приблизилось и Саймон ощутил боль укуса на шее. Звериное рычание пронзило слух. Задний проход саднило и жгло, а на шее он ощущал клыки, язык и губы. Мягкие губы и острые клыки. Сколько в нем противоречий. Как он мог говорить таким нежным голосом и одновременно так жестко драть его, без разрешения, против воли.       Убийца и насильник.       — Ненавидишь меня? Я вижу, как ты смотришь. В твоих глазах столько ярости, столько опасного блеска. Ты бы убил меня, если бы мог.       Саймон лишь с ненавистью посмотрел в ответ, скаля выступившие окровавленные клыки.       — Ты ненавидишь меня и хочешь. Можешь это отрицать. Но сейчас тебя разрывают два желания: уничтожить меня и отдаться мне.       Договорив, выдержав немой укор карих озлобленных глаз, Рафаэль сильнее впился с другой стороны обнаженной беззащитной шеи. Одновременно сильнее толкнулся внутрь, трахая своего раба, вбиваясь по самые яйца. Поднимая и широко разводя его ноги. Саймон вскрикнул, задрожал и стал изливаться спермой, капельки выстреливали на живот и на грудь. Он тяжело дышал. А Король продолжал пытку стоящим как кол членом и жгучей смазкой. По телу прошлись иголки. Ощущения усилились. Каждое прикосновение и движение отдавались болью и наслаждением.       — Ненавижу, — шепотом произнес Саймон.       — Меня это заводит, — Рафаэль склонился и впервые поцеловал в губы, затыкая молодого вампира поцелуем.       Рафаэль страстно прижимал к себе уже все тело Саймона. Целовал, будто кусал. Кусал, будто целовал. Наконец прикусил клыками кончик языка, сжав ягодицы под собой, дернул резко на себя и стал кончать, вынув член, брызгая на живот Саймона.       Снова все смешалось. Сперма. Кровь. Слюна.       И их бешеный совместный рык.       Оглушал и заполнял комнату.       Так же, как жар их соития.       Рафаэль не спешил слазить с беззащитного тела. Напротив. Король сграбастал в охапку молодого вампира и прижимал к себе, лаская и царапая спину.       — Мой, — слетало с окровавленных губ, — мой, — кровавый шепот.       Утром Саймон открыл глаза, ощупал простынь рядом. Никого, только следы спекшейся крови. И застывшая сперма. На прикроватной тумбочке — завтрак на подносе и записка.

«Надеюсь, твое горе не знает меры. Потому что я только начал свое утешение. Кушай».

      На подносе — изысканный фужер на позолоченной ножке из чистого хрусталя, украшенный драгоценными рубинами. Красная кровь самого высшего сорта. И белая лилия.