Реприза на учёбу

Второй курс. Вторник, незадачливое утро.       Коридоры наполняются уставшими лицами и горбатыми силуэтами. Двери аудиторий скрипят и не закрываются до конца. Один ручей студентов сменяется другим, и так проходит конец третьей пары. Дадзай, валяя дурака, подбрасывает пенал в виде рыжей звезды, купленный из-за смешной нарисованной мордашки. Медлит, выжидает, замечает выученное лицо старосты второго курса факультета математики и спрыгивает с подоконника, закинув на плечо сумку. Растворяется среди групп зазевавшихся девушек.       У Куникиды со вчерашнего вечера всё валится из рук. Он запланировал, что всю неделю будет ложиться в час ночи, а вставать в шесть утра, чтобы, во-первых, успеть сделать сложнейший проект, на который нужно читать-спрашивать-учить в сто крат больше, чем обычно, а во-вторых, бегать по утрам, пока октябрь не убил его морозами. Хотя, вроде, обещают на эту и следующую неделю температуру больше девяти градусов, но верить прогнозам погоды то же, что и Дадзаю. Куникида дёргает плечом, дёргается сам и чуть не задевает рядом стоящих одногруппников. Интуиция резко ударяет по загривку, намекая, чтобы он уносил ноги, да побыстрее.       — Куники-ида-а! — Дадзай вылетает из воздуха, а Куникида готов проклясть себя и то, что сегодня проснулся.       — Дадзай… — обречённо выдыхает Куникида навстречу бесящему однокурснику, который, кажется, на паре не присутствовал.       — Сможешь одолжить конспект по английскому? — Если вы в стенах университета встретите человека в бежевом плаще в любую погоду, то сразу назовёте его имя: Осаму Дадзай. Куникида вздыхает. Идиот.       — Надо было на паре присутствовать, придурок, — устало отмахивается Куникида. Ему нужно сейчас зайти в кафе, обязательно купить капучино и кусочек торта, сегодня новый привоз, и если опоздает на минуту…       — Ну Куникида-кун, — на японский манер сразу выдаёт Дадзай, как-то незаметно пристраиваясь к уходящему Доппо по правое плечо. — У меня резко прихватил живот, пришлось бежать в аптеку.       — Отравился? — Куникида раскрывает свой блокнот, сразу находя сегодняшний график.       — Ага, булочки в столовой пропали. — Белые листки выскальзывают из поля зрения Куникиды, пока сам блокнот забирается Осаму. Доппо, чуть ли не побагровев за секунду, вскидывает голову.       — Эй!       — У-у, ты спишь меньше, чем учишься, — Дадзай, как слизняк, уворачивается от длинных рук Куникиды и не позволяет забрать блокнот. Хоть бери и подножку подставляй, но и это Осаму ловко обходит. День уже начал портиться. — Не боишься слечь в больничку?       — Что? — Доппо почти встревает в пол из больших кафельных плит и изумлённо глядит на однокурсника, пока Дадзай, перелистывая график на следующий месяц, с лёгкой улыбкой цокает:       — Ты не знал, Куникида? Если твои часы сна и учёбы не равны и не прямо пропорциональны, то это скажется на твоём организме: сначала сердце будет хуже работать, потом желудочно-пищевой тракт, а к концу вообще почки откажут, — проговаривает Осаму, закрывая блокнот и протягивая его Доппо обратно, пока на лице последнего отражаются все гримасы ужаса и осознания.       Половину пути до кафе они идут медленнее чем обычно, потому что Куникида записывает под диктовку «последствия недосыпа», мрачно молчав и угрюмо побледнев. Он в сотый раз уверовал, что зря пожертвовал сном во имя знаний. Вторую половину они застревают у торгового центра, ибо ложь Дадзая — «я не лгал, а преувеличивал» — вскрылась, и Доппо, решив размазать всю свою агрессию на этом непутёвом идиоте в идиотском плаще, бегал за ним вокруг центра. Благо, вскоре одумался и, вздохнув, вернулся к расписанию, от которого отбился на десять минут.       — Простите, всё купили, — с грустно сведёнными бровями сообщает продавщица и, завидев задёргавшийся глаз Куникиды, в быстром темпе предлагает альтернативы тому торту, который Доппо заказывает днём во вторник и утром в воскресенье. Потерев переносицу, Куникида выбирает тот, которым он угощается раз в месяц, и следующие пару минут грузно сидит над графиком, что-то зачёркивает, переписывает, вырывает листы и снова пишет, а Дадзай, потягивая крепкий кофе без сахара и молока, читает конспекты по иностранному языку. Идиллия.       — А ты чего со мной пошёл? — вдруг вклинивается Куникида, когда только-только отходит от разочарования собой. Собственные, оформленные по-идеальному труды в перебинтованных руках действуют на нервы.       — Ты же разрешил конспекты переписать.       — Я не разрешал.       — Ну, мне так показалось.       — О боже… — Сдерживая злость, Доппо снимает очки и трёт переносицу. Спокойствие, только спокойствие. Это просто Дадзай. Просто Дадзай с его вечно странной аурой, которую Куникида чует за метры, от которой его передёргивает и почти начинает тошнить. Скоро он упадёт в обморок, и это будет одной из конечных стадий. Перебинтованный придурок беззаботно покачивает ногой в такт, с улыбкой попивает напиток и вчитывается в текст. Лишь бы не испачкал. Доппо грузно вздыхает, выравнивает мысли и открывает блокнот на разделе с главными и большими целями.       Осаму кидает на него взгляд, незаметно дёргает уголками губ и как ни в чём не бывало допивает горячий кофе, вкус которого паром оседает на языке. Задевает мыслями висящие на стене и бесшумно тикающие часы. Слишком правильные строчки будто по линейке выписаны прямо из уст преподавателя по английскому языку, каждый пробел и отступ между абзацами одинаковый, по-Куникидовски идеальный. Дадзай беззаботно перелистывает страницу за страницей в тетради с кольцами и твёрдым переплётом, успевая боковым зрением наблюдать за мельтешащей официанткой.       — Не будешь переписывать, Дадзай? — Доппо наконец-то отрывается от своего блокнота. Следующая цель — зайти в библиотеку на соседней улице.       — Нет, запомню. — Осаму допивает кофе и игнорирует удивлённо-бешеный взгляд от Доппо. Сумасшедший. Дадзай закрывает тетрадь и поднимает руку, обращаясь к официантке: — Простите, можно вас?       Девушка с синяками под глазами и чуть беглым взглядом улавливает слова, растерянно осматривает посетителей и наконец выцепляет Дадзая, держа стаканчик, видимо, неправильно приготовленного американо, только что забранный у посетителя.       И Куникида обещает себе, что больше никогда в своей жизни не свяжется с Осаму, когда официантка подходит с желанием спросить, что Дадзаю необходимо, как спотыкается, едва удерживается за стол и случайно проливает часть того самого американо на обложку тетради с конспектами. Единственное, что удерживает Доппо от остановки сердца — напиток попал только на твёрдый и сплошной переплёт, следовательно, надежда есть…       — Ох, простите, пожалуйста! Сегодня день какой-то… Ужас просто… Вам… Вам принести салфетки?..       — Благодарю, нет нужды. — Осаму так улыбается, что у Куникиды снова дёргается глаз. — Где у вас туалет?       Стоит Осаму скрыться за тёмной дверью туалетной комнаты и увидеть себя в отражении зеркала, как уголки губ автоматически опускаются. Он отрывает бумажное полотенце и промокает следы от американо на тетради Доппо, которую он успел забрать под предлогом «сейчас будет как новенькая, не переживай». Открывает кран, подносит под струю воды ещё одно полотенце и протирает обложку. Осталось вытереть насухо, и в запасе примерно минута, потом игра случая — явится ли Куникида или нет.       Дадзай закрывает кран и облокачивается о раковину, раскрывая конспекты на первых страницах. Снова тот же идеальный текст, который, благо, быстро и легко читать, аккуратные буквы, цифры — в своей клетке. Благодать и дива. Осаму со слабой улыбкой наклоняет голову, когда замечает, что страниц куда меньше, чем в обычных сменных блоках. Доставал и переписывал, а заменить не успел, понятно.       Он включает телефон и фотографирует все развороты конспектов, сделанных в университете, пропуская собственные записи Куникиды, которые он вычитывал и записывал из дополнительной литературы. Кажется, там даже выписаны цитаты-шутки, суть которых заключается именно в английской формулировке. Дадзай сверяется со временем: ещё секунд пятнадцать минимум. Ловит своё отражение в зеркале взглядом, насмешливо улыбается и выходит из туалета, сосредоточенно разглядывая обложку тетради.       — Наконец-то! Придурок, ты чего так долго?! — Куникида, быстро подорвавшись к Осаму, выхватывает свою драгоценность с лекциями и остальным добром, на которое он измотал половину существующих нервов, и на свету, будто под микроскопом, пристально рассматривает каждый сантиметр на наличие повреждений или набуханий.       — Прости, Куникида-кун, хотел вернуть её в полной сохранности, — и не врёт, как ни посмотри, хотя Доппо сомнительно щурится в его сторону, межуется и частично успокаивается, когда на тетради не находится ни доли изменений.       — Ладно, Дадзай, но конспекты я тебе больше не доверю, — выдыхает Куникида, уходя к их столику.       — Да ладно тебе, всё же в порядке, — довольно возникает рядом Осаму, снова улыбаясь и, кажется, не видя в этом никакой проблемы. Доппо снова щурится, отводит взгляд и никак не комментирует собственные сомнения. Как та официантка споткнулась?       Они собираются расходиться на ближайшем проспекте, когда Куникиде пора сворачивать к библиотеке и чуть ли не бежать, чтобы не отбиться от графика хотя бы на минуту. Осаму лишь улыбается, роняет какую-то идиотскую шутку и машет на прощание, порываясь пройти дорогу на красный свет светофора, но его вовремя хватает за шкирку Куникида.       И, вероятно, даже перед сном, когда Доппо будет прокручивать прошедший день в голове, он не до конца поймёт, что официантке ногу подставил Дадзай и сам Дадзай отложил тетрадь так, чтобы американо не задело расписанные листы.       Идиллия.

***

Первый курс. Середина холодящего ноября.       Наладить контакт с миром и тихим жужжанием перегревшегося ноутбука получается, когда пальцы автоматически массируют кожу вокруг глаз и прикрывают веки, наконец-то погружая сознание в приятную темноту. Хотелось бы остаться в библиотеке допоздна, но скоро должно быть закрытие, а дальше хочешь или не хочешь — собирайся и улетай.       Фёдор выключает ноутбук, отставляя в сторону за ненадобностью. Запрокидывает голову, вслушиваясь в приятную тишину пустующей библиотеки, и расслабляет плечи, находясь в явно комфортных условиях. Слабый привкус одиночества, избранного специально, саморучно и в какой-то степени вынужденно, растворяется на корне языка, а сам Достоевский, прислушиваясь к своему чутью (в обществе названного шестым чувством или интуицией), настораживается и, раскрывая глаза, осматривается, в лишний раз не двигаясь.       — Фёдор Миха-айлович, — весёлый голос, узнаваемый из тысячи таких же, раздаётся над головой. В следующую секунду рядом с Достоевским, на свободный стул, усаживается знакомый до ужаса студент с выжженными в памяти чертами лица. Улыбчивый, смотрящий бесхитростно, но с таким скрытым взглядом, что Фёдор первое мгновение молчит, думая, что за ним повторяют.       Осаму. Если принято говорить, что глаза — зеркало души, то его тёмные зрачки — дополнительная баррикада до внутренних, спрятанных в шкафу скелетов.       — Что? — Спустя недолгое молчание, наконец-то разорвав зрительный контакт, Фёдор возвращает ноутбук на рабочее место. Ректор завтра точно попросит скинуть два документа по работе, и лучше их отправить сейчас, нежели ждать сообщения, содержание которого известно уже на данный момент.       Дадзай, повёрнутый корпусом к Фёдору, упирается руками в край стула между собственных ног и чуть наклоняется вперёд. Достоевский никак не комментирует объективно лишние, но субъективно ожидаемые действия.       — Вы заняты? — интересуется Дадзай. Фёдор повторно осматривает его привычную улыбку, довольный и слабый прищур глаз и, сонно моргая, отворачивается к ноутбуку.       — Как видишь. — И, чуть помолчав, переводит тему: — На тебя жаловалась преподавательница по иностранному.       Дадзай понимающе улыбается.       — Она на позапрошлой паре проверяла лекции, которые мы должны были записывать. Но я и тетради не заводил, — буднично отзывается Осаму и краем глаза улавливает бегущую строку отправляемого электронного письма. — Вам не муторно этим заниматься?       — Чем именно? — Фёдор прикрывает крышку ноутбука и, помедлив, вовсе её закрывает. Остальное, впрочем, доделает дома.       — Ну… этим. — Он кивает подбородком на технику в спящем режиме и нехотя выравнивается. — Я бы быстрее повесился, чем каждую неделю отправлял отчёт кому-то.       — Это всё чуть проще.       Они, замолкая, смотрят друг на друга, будто способны общаться мысленно. У Осаму в последнее время взгляд странно-изучающий, глядит поглубже, чем просто на тёмную радужку, при свете отдающую фиолетовым.       — Вы линзы носите? — не к месту интересуется Осаму, когда Фёдор планирует вставать за книгой в другую секцию.       — Что? — Достоевский в недоумении застывает.       — У вас глаза фиолетовые какие-то. Поговаривают, что вы ёкай из Японии.       Фёдор усмехается, внутренне смеётся, всё-таки убеждается, что вопрос нериторический, и спокойно отвечает:       — Нет.       — Фёдор Михайлович, — названный снова застывает, поворачивая голову на обращение, — давайте сыграем?       Достоевский с интересом обращает внимание на него и ждёт, пока Осаму отводит колени в сторону и открывает один из ящиков под столом.       — Шахматы. — С прежней улыбкой Дадзай достаёт сложенную в два раза шахматную доску, при движении которой фигурки, спрятанные в самой доске, ударяются друг о друга и издают характерный шум, такой непривычный в рамках пустующей библиотеки.       Такую заначку Осаму сделал специально пару недель тому назад, видимо, для этого случая. В остальных же ящиках, которые Фёдор иногда и выборочно проверял, кроме листков и записок от учащихся ничего не было. Предугадал и сделал небольшую ставку на ожидание. Фёдор чуть расплывается в еле-еле заметной улыбке.       — На что?       Осаму встаёт со своего места, обходит небольшой в ширине стол и, заходя в другой ряд столов, поворачивает один из стульев точно напротив Фёдора.       — На любое желание. В пределах разумного, конечно.       — Проигрыш?       — Ставка. На того, кто быстрее нас заметит. — Дадзай, в последний раз подарив свою обычно-весёлую улыбку, выкладывает шахматные фигурки на деревянную поверхность и раскрывает доску. Его — белые.       — Разве нет одного ответа на этот вопрос? — Фёдор кладёт локоть правой руки на стол и аккуратно, точными движениями расставляет чёрные фигурки, почти не сводя взгляда на данный момент с соперника.       — Нет. — Осаму же предпочитает следить за тем, куда ставит свои фигуры. — Сегодня на проверку библиотеки назначен господин Фукудзава, а Эдогава Рампо, математик, будет искать его здесь.       — Директор? — Брови Фёдора удивлённо ползут вверх, но быстро возвращаются в прежнее положение, а его взгляд становится более понимающим.       — У наших библиотекарей неотложные дела, и они уехали час назад.       — Тогда суть в том, кто из них раньше придёт сюда?       — В точку. — Дадзай ставит последнюю фигуру — пешку — и довольно улыбается Фёдору, который тоже завершает расставление пешкой.       — Твой выбор? — спрашивает Фёдор, задумавшись.       — Дорогой Рампо.       Достоевский взглядом сканирует шахматную доску, где Дадзай уже сделал ход, и не спеша тянется к пешке g2; обращает внимание на расслабленного оппонента, покачивающего под столом ногой, и молчит, погрузившись в размышления. Осаму может поклясться, что мысли и образы пробегают перед его странно-фиолетовыми глазами быстрой и невидимой строкой, из-за чего взгляд и выглядит немного притупленным. Вся библиотека постепенно теряет краски.       — Тогда Фукудзава Юкити, — негромко объявляет ход Фёдор, и с его взгляда смывается пелена дум.       — Оу? И почему?       — Твой математик… — Достоевский прикладывает палец к подбородку. Да, он помнит его: выдающийся человек с огромным запасом знаний и крайне развитой сообразительностью. Каждый второй бы позавидовал ему, а каждому первому стоит брать пример с такого уровня внимательности. Но заметно, что азы общества и та же самая база человеческих умов, как психологических явлений, ему не до конца ведома. — У него свои приоритеты.       — Да? Не боишься, что он решит караулить директора? — Дадзай закидывает локоть на спинку стула, окончательно искривляясь для эфемерного удобства.       Достоевский, передвигая коня, поднимает отчасти вопросительный и больше задумчивый взгляд на Дадзая. Прикидывает возможности подобного развития событий. И опускает глаза в доску, отрицательно мотнув головой.       — И почему же?       — Зачем караулить? — спрашивает не без усилий, такое бывает, когда все силы положены на обдумывание идей, а разговоры в реальности падают в цене.       — Ну-у, к примеру, чтобы создать эффект неожиданности и занять более успешную позицию в разговоре.       — Ты поэтому его выбрал? — Достоевский снова поднимает глаза на оппонента, но больше чтобы удостовериться, что его не обманывают.       — О? Нет-нет, я его видел у входа в университет, — улыбается Осаму, ловя зрительный контакт.       Видел? Время очень позднее, такие студенты, как Рампо, точно не будут тратить время в библиотеке или сдавать учебные долги. Получается, он правда может занять здесь место для встречи с директором? Достоевский упирает локоть в стол, машинально поднося пальцы к губам.       …Нет, не может. Две информации, что Рампо ищет директора и что Рампо рядом, были даны Дадзаем. Не исключено, что он привирает. Дадзай в это время продолжает улыбаться.       — Предположим, и что дальше? — Фёдор забирает пешку у Дадзая, тот успевает поразиться такому ходу. — Даже если так, то он может остаться у входа в библиотеку.       Осаму хмыкает, глухо стучит указательным пальцем по столу и осматривает шахматную доску ещё раз. Это верно, жаль только…       — Его заманит свет в библиотеке, и он решит посмотреть, кто сидит тут допоздна.       Фёдор глядит на него странно.       — Ты его знаешь?       — Достаточно. — Пожимает плечами Осаму, не спуская улыбки с губ.       Библиотека, что до этого уменьшалась ежесекундно, сузилась до единственных двух точек, играющих в шахматы, и, будто наводнение сонливости вовсе прошло, два чёрных зрачка постоянно возвращались к студенту первого курса. К студенту, внимательно наблюдающему за каждым ходом, движением фигур и плавными движениями Достоевского, замечающими абсолютно всё. Они пересекаются взглядами после каждого хода, иногда пропускают лишние секунды, не отрываясь от доски, но в конечном итоге — друг к другу. Фёдору кажется, что его нашла одна… очень интересная личность.       — Что в твоём понимании «разумность»? — Фёдор роняет вопрос так легко, что он не разрезает тишину, не нарушает её. Брови Осаму едва приподнимаются вслед за взглядом.       — Вы про мои слова «в пределах разумного»? — сразу догадывается Дадзай, в очередной раз мысленно бегая по шахматной доске, и передвигает коня. Молчание служит ответом. — Учитывая объективные границы. Разве упомянутая разумность может существовать без оглядки на социальные нормы?       — Хорошо, — кратко произносит Достоевский, заканчивая слоги выдохом, и выдвигает ферзя. Осаму сразу же напрягается. Его силятся загнать в угол.       — Как думаете, почему библиотекари отлучились? — развивает тему Осаму, медля.       — Могу лишь догадываться. — Фёдор, по привычке грызя ноготь, перекидывает ногу на ногу. Кисть Осаму неуверенно витает над полем битвы и всё-таки передвигают фигуру, на которую был меньший расчёт. Поразительно.       — Один из них сейчас точно на родах у жены. — Дадзай внимательно следит за пальцами Достоевского, которые сразу сделали ход, оставляя всё меньше и меньше возможностей для спасения оставшихся фигур.       — Второй, вероятно, поехал на оформление кредита. — Фёдор за долгое время наблюдает за чуть напряжённым лицом Осаму во время хода второго. Уголки губ незаметно приподнимаются.       — Разве не на его выплату? — Дадзай мысленно скользит от чёрных к белым фигурам и с принятием скорой потери одной из них поднимает взгляд на Фёдора, уже спокойно анализирующего доску и прикрывшего веки.       — Нет, — с замедлением тянет Достоевский, сбивая белую пешку. Атмосфера для Осаму ощутимо меняется, но очень слабо, чтобы бить тревогу. Будто в его комнате внезапно выключился свет. — Он мог выплатить онлайн.       — Он не выглядит тем, кто умеет пользоваться приложениями от банка. — Тёмные глаза наконец приковываются к шахматному полю.       — Он — нет, а его сын…       — Дочь.       Они одновременно отрывают взгляд от доски. Молчат.       — Дети, — заключает Достоевский, слыша про сына из телефонного разговора, а Дадзай — про дочь. — Почему тебя это не смутило?       — Они ругались, — Дадзай двигает ладью, — дочь по характеру бунтарка, идёт против отца-консерватора; он бы не доверил ей кредит. И верно.       — Думаешь, смогла бы подставить? — Фёдор двигает коня.       — Нет, в итоге отец бы начал наглеть и заставил бы переписать кредит на неё. — Осаму жмёт плечом и дольше обычного рассматривает фигуры.       — Как обычно.       — Оно понятно, любимая жена больна.       Фёдор на секунду замолкает. Из-за чего отец и поехал за кредитом: не хватает на лечение. А так как дочь чувствует вину и ответственность, то легко бы прогнулась под давкой отца… Достоевский медленно опускает подбородок на тыльные стороны сцепленных рук. Шахматная доска размывается в периферическом зрении.       — Думаю, она и так хочет забрать кредит, но не предлагает, потому что придётся связываться с отцом больше, чем обычные звонки раз в месяц. — Осаму наконец-то ходит пешкой. И, как итог, с кредитом связаны сын, которому поручили его выплачивать онлайн, потому что отец не разбирается в технологиях, и сам отец, который поехал оформлять новый.       И они оба слишком неестественно замедляются как в движениях, так и в мыслях. Только Осаму в слабом удивлении смотрит точно в тёмные глаза напротив, всё также отдающие фиолетовым оттенком, пока Фёдор едва держит привычное выражение лица. Весь фокус слился к взлохмаченным волосам, аккуратным движениям глаз и губам, сейчас непривычно не улыбающимся. Весь фокус — на Осаму. На Осаму Дадзая, первокурсника, который не заводит тетради по предметам, в том числе физики и прикладной математики, не потому, что глуп и безответствен, как кажется сначала, а лишь из-за того, что схватывает всё на лету. Его бы стоило прозвать… вундеркиндом.       Снова друг на друга. Снова библиотека не имеет никакого смысла, все научные труды меркнут позади Осаму. Фёдор поверхностно выдыхает и наконец-то опускает внимание на шахматы. Ход ладьёй.       — Но его не могли отпустить так просто, — пассивно развивает тему Достоевский.       — Верно, всё благодаря знакомству с директором.       Они снова одновременно поднимают друг на друга взгляд.       — Почему не с ректором?       — В анкетах директора и второго библиотекаря (на сайте университета) указан один город. Тверь.       — Старые друзья?       — Бывшие фехтовальщики.       Дадзай чуть наклоняется над фигурами, снова оглядывая всех белых и мысленно сканируя чёрных, и, кажется, вправду не замечает взгляд Достоевского.       Тот едва не размыкает губ: язык машинально хочет пройтись по ним. Фёдор моргает раз, моргает два, видит следующий ход и не спешит двигаться.       И какой вывод ему сделать? Что-то здесь не так…       — Фёдор Михайлович? — Осаму из-под лба смотрит, едва улыбаясь: — Пропускаете ход?       — Конечно нет, Осаму. — Тихий стук подножия коня о доску разливается над поверхностью стола.       Играют молча: две ладьи Фёдора съедаются, ферзь и конь Дадзая следом попадают под удар. Осаму даже думает вывести положение к крепости, но это слишком не то и немного скучно. Уголки губ Фёдора трогаются, пока соперник медлит и продумывает ходы по два раза. Половина исходов невозможны — их прервёт Достоевский. И теперь приходится штурмовать пути-выходы, где профессор будет бессилен.       — Долго, Осаму, — несильно протягивает первые слоги Фёдор, озвучивая будто приговор. Нынешняя тишина балансирует на желаемом уровне, но стоит только Дадзаю помолчать ещё минуту, как всё рухнет. Фёдор, конечно, не разочаруется, просто появится лишнее доказательство, что, да, это было временно.       Дадзай сверяется с бесшумными настенными часами и снова одаривает библиотеку лёгкой будничной улыбкой.       — Фёдор Михайлович. — Осаму совершает самый простой, но нелюбимый ход из возможных: — Мы подходим к концу.       Достоевский в изумлении приподнимает брови, как скрипит дверь. Главная двойная дверь, оповещающая будто о скорейшей победе именно Осаму. Только вот…       — Добрый вечер, Фёдор Михайлов… Осаму, — твёрдый, мужской голос раздаётся в пустующей библиотеке. Юкити Фукудзава — директор университета, урождённый японец, о котором часто говорят «безлюдный». Он держит руки на груди и оглядывает преподавателя по прикладной математике и выдающегося ученика, чьё имя успело пройтись по всему преподавательскому составу. Шахматная доска меж ними привлекает особое внимание.       — Фукудзава-сан, чё там? — по-своему весёлый голос раздаётся следом, и изо спины показывается макушка дорогого Рампо. Он обратился к директору на японский манер, как обращался до самого приезда в Россию. Так уж вышло, что именно директор определил его в студенты, когда устраивался на должность года четыре назад. Эдогава держит коробочку сока в руках. — О?       — Вы играете в шахматы… в библиотеке? — Фукудзава хмуро осматривает двоих, пока Рампо, задумавшись, как-то странно оглядывает Дадзая. Что-то ему не нравится в Осаму с первого дня знакомства, и Дадзай с улыбкой скидывает все фигуры на стол и быстро пересыпает их вовнутрь доски. Фёдор сразу улавливает переглядки, натягивающуюся нить атмосферы и списывает действия Дадзая на побег от неловкости.       — Мы уже уходим. — Осаму защёлкивает шахматную доску, беззаботно вскакивая со своего места, и торопливо потягивается, пока Фёдор бесшумно укладывает ноутбук в портфель.       — Дадзай… — Но обращение директора прилетает в спину студента, и не проходит пары секунд, как две фигуры скрываются средь стеллажей.       — Доброго вечера! — раздаётся уже следом от уходящего Дадзая, позади которого шагает молчаливый Достоевский.       Фукудзава с сомнением прислушивается к двойным, почти синхронизированным шагам, скрипу главных дверей, и наконец обращает внимание на Рампо, принявшего серьезное выражение лица. Такое изменение в шаловливом студенте удивляет, но Эдогава по-свойски отмахивается от вопроса в лоб и просто интересуется, как Дадзай попал в российский университет.       — Точно, они же могли встретиться ещё чуть ли не за час до закрытия библиотеки, — вполголоса рассуждает Дадзай, когда и он, и Фёдор спускаются по лестнице к выходу.       — Ты знал это.       — Что?       Они останавливаются на одном из лестничных пролётов: Фёдор выше Осаму на две ступеньки. Переглядываются, молчат.       — Ты знал про их отношения, — констатирует явно факт Фёдор, — и мог прийти к верному выводу.       Дадзай не отвечает, лишь его улыбка постепенно скользит по губам.       — Верно, — тянет Осаму, — но я выбрал…       — Наименее возможный вариант. — Фёдор приглядывается.       — Ну, что поделаешь, — с весёлой ноткой Осаму жмёт плечами и, разворачиваясь, шагает дальше. Он слишком весёлый и простой для того, кто специально не старался для своей победы.       Его спину ещё некоторое время провожает цепкий взгляд Достоевского, пока сам Достоевский, размышляя, в итоге снисходительно усмехается и произносит вдогонку:       — Хочешь послушать моё желание?       Осаму тормозит на ступеньках, почти исчезая из поля зрения.       — Я хочу, чтобы ты всё время записывал лекции по иностранному.       Дадзай вскидывает голову, в изумлении наблюдая, как Фёдор разворачивается и собирается подниматься, видимо, на второй этаж к своей кафедре.       — Фёдор Михайлович!       — Свободен, Осаму.       На этом их диалог заканчивается, а Осаму ещё долго сверлит взглядом лестничный пролёт. И проводит рукой по лицу, приходя в себя. Послевкусие слабого-слабого спокойствия.       Удивительно и ожидаемо.

***

Среда, самое начало безморозной ночи бескислородного апреля. Третий курс, как всегда, ленив.       Дадзай зевает, прикрывая рот ладонью, и мученически выдыхает. На электронных часах зелёными цифрами мигает три утра, а он не ложился и не планирует ложиться спать. Да и не хотелось бы в любом случае, кошмары — вещь отвратная, проблема лишь в ноющих конечностях и желании наконец-то заснуть и не проснуться. Но это второстепенно.       Он потягивается, хрустя плечом, и успевает нажать на экран телефона до его затухания, на котором с максимальной яркостью открыты фотографии конспектов Куникиды. Очередная тема дописана, осталось, кажется, две, чтобы окончить курс лекций, и завтра можно с полным спокойствием явиться на паре по иностранному языку. Осаму Дадзай ;) Хочу повеситься Если я понял русский, то это не значит, что я пойму английский Фёдор Достоевский Мог бы выбрать немецкий. Осаму Дадзай ;) Оу, Фёдор Михайлович, это намёк, что вы могли бы меня по нему подтянуть? Фёдор Достоевский Нет, конечно. Осаму Дадзай ;) :) Кто бы мог подумать, что вы не против изучения со мной немецкого? Фёдор Достоевский Осаму, на тебя управы нет.       Дадзай хихикает, спуская вкладку с диалогом, и встаёт обновить воду в стакане. Конечно же, никакого подтекста не было, Фёдор просто упомянул язык, которым он владел отчасти в совершенстве. А Дадзай просто развил тему в идиотском русле. У него переплетено столько мыслей, что он откладывает всё в долгий ящик и не спешит ни понимать, ни разъяснять своё поведение.       Фёдор же, сидя в своей квартире и сверля переписку взглядом, старается сложить очередной пазл и откладывает телефон на кровать.       Осаму правда не управляем. Сомнения веретеном из чёрных комьев вертятся в горле.