Испанские сказки для центрбека

Модрич предлагает заехать за продуктами на какой-то фермерский рынок — Серхио в общем-то все равно: до Мадрида несколько часов дороги и пятнадцать минут ничего не изменят. — Как я спать хочу, — глухо бормочет Модрич, падая на пассажирское сиденье. — Ты машину вести сможешь? — Да, — отвечает Серхио. — Сейчас семь утра, не знаю, какой гений организовал игру в такую рань. — Я посплю? — Модрич откидывает спинку кресла. — Если устанешь, буди, я захватил права и смогу тебя сменить. Серхио кивает и утапливает в пол педаль газа. К сожалению, разрешенная скорость сто двадцать километров, и он честно не нарушает правила. За окном мелькают виды Аликанте, Серхио отключает кондиционер и открывет окна, теперь в салон доносятся сладкие запахи спелых фруктов из садов, которые они проезжают. Модрич тихо посапывает рядом. Серхио иногда смотрит на него и думает, что тот на удивление не вызывает раздражения, хотя друзьями им по-прежнему не быть. Через пару часов, устав, Серхио останавливается на заправке, покупает несколько сандвичей, воду и кофе для Модрича. — Эй. — Вернувшись в машину, он трясет спящего за плечо. — Вставай, если твое предложение сменить меня еще в силе. — Да-да, сейчас. Где мы? — Вильярробледо совсем рядом. Держи кофе. — Ух ты! Ты умеешь быть нормальным человеком. Модрич делает глоток и счастливо улыбается. — И если ты не перестанешь комментировать, то это ненадолго, — ворчит Серхио и отдает один из сандвичей. — Поедим и меняемся. Я тоже хочу спать. Модрич кивает. Едят они в тишине, слушая, как поет какая-то мелкая птичка, сидя на крыше заправки. — Я готов! — Модрич стряхивает рукой крошки с губ. Они пересаживаются, и Серхио прикрывает глаза. — Тебе будет мешать, если я буду тихо петь? Серхио из вредности собирается сказать да, но сам не знает почему говорит правду: — Нет, если это не американская попса. — Спасибо. Модрич поет на хорватском, и у него даже, оказывается, есть слух. Какие-то народные песни — так думает Серхио, засыпая. Чувствуя, что движение прекратилось, Серхио открывает глаза. Они припарковываются около какого-то рынка — доносятся крики, запах ризотто и специй. Он чувствует себя разбитым: спина затекла в неудобной позе, хочется пить, и Модрича в машине уже нет. Нашарив на заднем сиденье кепку, Серхио надвигает ее по самый нос, капюшон толстовки натягивает сверху и идет искать Модрича. Тот находится практически сразу: он азартно торгуется, покупая сладкие перцы. Серхио таращится на это, как на что-то невиданное. В самом деле, на их счетах столько денег, что они могут скупить весь рынок и даже не заметить. — Проснулся? А я тут кое-что прикупил, — говорит Модрич и приподнимает несколько объемных пакетов. — Хорошо, что ты пришел — я смогу купить все что нужно. Серхио жалеет, что не остался в машине, сразу, как Модрич нагружает его всеми покупками... — Сколько стоят баклажаны? Серхио не понимает, почему они не спросили про баклажаны у предыдущего продавца. — Один евро двадцать центов. — Это слишком дорого, — возмущается Модрич. — А может скинете? Когда с баклажанами покончено, они идут в мясные ряды. — Зачем ты торгуешься? — стонет Серхио, изнывая от жары в кепке и капюшоне. — Это весело и мне, и продавцам — им же скучно весь день сидеть. А тут хоть какое-то общение. И кепку можешь снять: нас тут никто не узнает. — Они футбол не смотрят? — удивляется Серхио. — Смотрят конечно, просто они вряд ли решат, что мы можем покупать еду на рынке и торговаться. Серхио согласен с продавцами. Кепку он все-таки снимает, они ходят по рынку еще час, прежде чем под завязку забивают багажник ауди. — Мы не могли купить это все в магазине? Серхио садится за руль — до дома остается километров тридцать. — Могли, — вздыхает Модрич. — Но, когда я приготовлю еду, ты поймешь, насколько она вкусная. Дома Модрич сразу идет на кухню раскладывать покупки на столе и зовет Серхио. — Начнем! Серхио тяжело опускается на стул. — С чего? — С хорватского алфавита. Модрич вытягивает из спортивной сумки тетрадку и протягивает ее Серхио. — Разве у вас не латиница? — Нет. У нас гаевица. Похожа, но есть отличия. Модрич не тратит время, он вынимает из пакетов купленные овощи и промывает их под проточной водой. — В хорватском очень много диалектов. Но так как ты не будешь общаться с моей мамой, то учить мы с тобой будем литературный хорватский. Серхио так и хочет спросить, обязательно ли ему это все зубрить, но он и сам знает ответ на вопрос, поэтому он молчит и смотрит, как ловко Модрич вырезает из толстых сладких перцев сердцевины. — Что ты будешь готовить? — Не знаю как это по-испански. Punjene paprike. Это вкусно. Не отвлекайся. Я подробно расписал, но проговорю буквы, которые в хорватском звучат по-особенному, — говорит Модрич, его глаза горят, и Серхио понимает, что тот гордится своим языком. — С — «ц», č — твердый звук «ч», ć — более мягкий звук, напоминающий «чь»… — Помедленнее, — стонет Серхио. — Давай я хоть повторять буду. Модрич кивает, выкладывая фарш на сковородку. В голове Серхио гул, словно тысячи злых пчел роятся в его мозгу, он уже ничего не соображает, когда Модрич ставит перед ним тарелку, полную фаршированных перцев. — На сегодня хватит с тебя хорватского, — оценивает его состояние Модрич. — Приятного аппетита. — Спасибо, — благодарит Серхио, набирая ложку густой подливы. Они молча едят. — Ты не такой раздражающий, как я думал, — нарушает тишину Серхио. Модрич в ответ смеется, губы Серхио сами собой разъезжаются в улыбке. — Меня зовут Лука. Модрич протягивает руку для рукопожатия. Серхио с удовольствием принимает этот знак примирения и дает свою ладонь в ответ. — Тебя теперь зовут Серхио, — со вздохом говорит он. — Уже вечер, ты сейчас что делать хотел? Предупреждаю, только не снова учить хорватский. — Домой собирался. — Может фильм посмотрим? — сам не зная почему, предлагает Серхио. — Как-нибудь в другой раз, — вежливо отказывает Модрич. — Я, если честно, очень хочу спать. Серхио проглатывает шутку про спящую красавицу — он искренне хочет наладить с Модричем общение — и желает спокойной ночи. Оставшись в одиночестве, Серхио не включает фильм, а идет в ванную. Ему давно пора расслабиться. И горячая ванна после такого дня — то, что сейчас нужно. В шкафчике находится пена, которую он выливает под хлещущие струи воды. Быстро раздеваясь и бросая вещи на кафель, Серхио зажмуривается и опускается в ванну. Плечи расслабляются, когда он откидывает голову на бортик. Пузырьки лопаются, в комнате все заволакивает паром, мышцы ноют, и Серхио чувствует легкое возбуждение. Не вовремя. Он совсем не хочет дрочить, находясь в теле Модрича. Расслабленное обмякшее тело словно живет своей жизнью. Серхио медленно гладит себя по плечам, груди и животу. Хотя может это и к лучшему: наверняка после самоудовлетворения он почувствует себя значительно лучше. До всей этой кутерьмы он привык вести нормальную половую жизнь. Серхио трогает лобок, тот все еще полностью без волос. Модрич явно эпилировался незадолго до обмена телами. Все еще не до конца считая это правильным, Серхио опускает ладонь на свой член. Это приятно: немного другие ощущения, чем раньше — чуть чувствительнее под уздечкой. Но ощущение члена в руке сбивает: он слишком толстый, перевит выступающими венами. Непривычно. Рука скользит по члену, и Серхио стонет. Голос Модрича вырывается из его груди, и кажется, что Серхио в ванной не один. Это ужасно, он даже помаструбировать не может без дурацких мыслей. Злясь на себя, хоанетов, всех хорватов вместе взятых и особенно Модрича, Серхио продолжает дрочить, потому что остановиться он уже не в силах. Возбуждение нарастает. Он из принципа стонет громче, раз уж не может изменить ситуацию. Все равно это приятно, Серхио держится одной рукой за бортик ванны, чтобы не уйти под воду с головой. Мокрые волосы облепляют лицо — раздражает. Он хочет их смахнуть, но для этого надо убрать руку с члена. Серхио пытается потереться лицом о плечо и бросает случайный взгляд в зеркало, висящее на стене. Большая ошибка! В отражении — всклокоченная голова Модрича с приоткрытым ртом и закатывающимися от удовольствия глазами. Черт-черт-черт! Серхио, к его ужасу, нравится то, что он видит. Видимо возбуждение вышибает последние мозги из его головы: оскальзываясь, он поднимается в полный рост, вылезает из ванны и, пройдя два шага, становится прямо перед зеркалом. Его взгляд перебегает от лица к члену и обратно. Щеки Серхио пылают румянцем — ему самую малость стыдно, что он с такой жадностью разглядывает и трогает чужое тело. Даже воображать ничего не надо, достаточно просто смотреть в зеркало. Серхио вздрагивает всем телом и кончает, забрызгивая стекло. Он смотрит на стекающую сперму, и в голове пустота. Салфетки находятся в настенном шкафчике, Серхио аккуратно все вытирает, спускает воду с остатками пены в ванной и становится под душ. Физически ему стало легче, но в мыслях у него полное смятение. Ему плевать на пол партнера, но его всегда привлекали симпатичные люди… Он еще раз бросает взгляд в зеркало. Красные пятна до сих пор покрывают щеки и грудь, в глазах пляшут отсветы гуляющего в крови удовольствия, приоткрытый рот блестит от слюны — наверное, Серхио сходит с ума: сейчас это все кажется привлекательным. Он заканчивает мыться, идет в спальню и голым ложится на кровать. Берет телефон, ставит будильник — завтрашнюю послематчевую тренировку никто не отменял.

***

Серхио горд собой: он играет на позиции полузащитника не хуже хорвата. Надо отдать и тому должное — Модрич с защитой тоже справляется. Но и карточек от судей собирает не меньше, чем обычно Серхио. Это веселит. Все как-то устаканивается, Модрич ведет дела, оставленные ему Серхио, достаточно хорошо — ездит на конюшню, управляется с недвижимостью и активами, иногда привозит отчетные ведомости на проверку. Серхио же живет очень размеренной жизнью: лишь играет в футбол и почти все свободное время учит хорватский. Этот сезон — один из самых лучших в Реале. Серхио уверен, что они если и не завоюют первые места, то уж в финалы всех чемпионатов с командой пробьются. В ноябре Анчелотти продолжает устраивать какие-то безумные, но, кажется, хорошо работающие тимбилдинги. На пейнтболе они с Модричем попадают в одну команду, и после нескольких часов, к концу, остаются с ним вдвоем, защищая импровизированный флаг, в качестве которого выступает вымпел Реала. Они сидят на крыше старого здания и отстреливают всех, кто появляется в слуховом окне. Дует пронизывающий ветер, забираясь даже под несколько слоев одежды. Серхио просит прикрыть его в случае чего, убирает ладони с оружия и подносит ко рту, чтобы согреть дыханием. — Я чертовски замерз, — шепчет Серхио. — Модрич, это какой-то ужас, в твоем теле постоянно холодно. В окошке появляется Касильяс, и Модрич снимает его выстрелом в плечо. — Это я в детстве несколько лет жил в гостинице без отопления и с выбитыми окнами, было постоянно холодно, и теперь у тела нарушена терморегуляция. Посмотри в моем рюкзаке, я туда термос с сандвичем положил. Серхио запускает руку в рюкзак и достает искомое. В этот момент он практически обожает Модрича. В термос налит сладкий и обжигающий какао, Серхио чуть не стонет от удовольствия, когда делает первый глоток. — Лука, спасибо! — с чувством благодарит он. Модрич от неожиданности прочищает горло и чуть не пропускает выглянувшего Варана, в последнюю секунду успевая выстрелить первым. — Ты назвал меня по имени. — Наверное. — Серхио хмыкает. — Тебе оставлять половину сандвича? — Нет, глоток какао оставь. Они сидят практически вплотную — Серхио думает, насколько будет нормальным прижаться к боку Модрича и хоть чуть-чуть согреться. Он на это так и не решается. Противный гудок оповещает о конце игры — их команда выиграла. Радости от победы никакой. Модрич легко вскакивает на ноги, протягивает ладонь, помогает подняться Серхио и хмурится. — Идем-ка сдадим оборудование и в автобус. — Ладно. Модрич поднимает рюкзак и забирает из трясущихся от холода рук Серхио почти пустой термос. — Быстрее, ты сляжешь с простудой! Серхио плетется еле-еле, даже ноги переставлять тяжело. В автобус Модрич его практически вталкивает и шипит ему на ухо: — Дьявол, Рамос, ну почему ты не оделся теплее? Серхио с ногами залезает на сиденье автобуса — его колотит мелкой дрожью. Модрич садится сзади него, но это сейчас интересует мало. Рядом через пять минут опускается Касильяс. — Лука, что с тобой? — Голос доносится до Серхио словно через толщу воды, и кто-то трогает его лоб ледяной рукой. — Ты весь горишь! Блять, Лукита. У нас скоро Копенгаген. Карло! Серхио не слышит, что отвечает Анчелотти — он уже спит. Утром он с больной головой, саднящим горлом и заложенные носом просыпается от настырного телефонного звонка. Во рту пустыня, и он с трудом произносит: — Слушаю. — Ты как, Лука? — Голос Анчелотти звучит напряженно. — Плохо. — Серхио мечтает о жаропонижающем. — Вчера Рамос с Касильясом тебя домой отвезли, сегодня командный медик к тебе приедет, к десятому числу ты нужен мне живой и здоровый. — Хорошо. Серхио сбрасывает вызов и оглядывается: на тумбочке лежат таблетки и стоит стакан воды — наверняка подарок от Модрича, вряд ли Касильяс нашел бы аптечку в ванной. Раздается звонок в дверь, и Серхио, замотавшись в одно из одеял, идет открывать, думая, что приехал обещанный врач. На пороге стоит мама. — Серхио, дорогой. — Она приобнимает его и целует в лоб. — Иди ложись, я сейчас на кухню еду занесу и подойду. — Кухня направо по коридору, — сипит Серхио и идет в гостиную. Голова словно чугунная, он ложится обратно и натягивает второе одеяло. Глаза слезятся, и он прикрывает их. — Мне Лука вчера позвонил, сказал, что ты заболел. — Серхио слышит в голосе мамы легкий укор, что сын не сделал этого сам. — Я принесла бульон и лепешки, скажи, если голоден. Серхио мычит что-то отрицательное. Она садится рядом и гладит его по спине. — У тебя полный холодильник еды, но бульон сейчас полезнее. — Это Модрич готовит. Занимается со мной хорватским и приносит еду, — с трудом говорит Серхио. — Ничего не говори, хороший мой. — Она продолжает гладить его по спине, как в детстве, и от этого хоть чуть-чуть становится легче. — Лука очень приятный человек, он иногда звонит нам, рассказывает, как у вас дела. Хорошо, что ты нашел с ним общий язык. Снова раздается звонок. — Ты кого-то ждешь? — Врача. Пожалуйста, подожди на кухне: не хочу объяснять, что моя мама делает в доме Луки Модрича, — хрипло отвечает он. Врач осматривает Серхио минут десять, дает рекомендации, оставляет лекарства и обещает вернуть его в строй к Копенгагену. С кухни тянет вкусными запахами, и Серхио плетется туда. — Я бы тебе принесла, — говорит мама и ставит на стол глубокую тарелку бульона. — Лекарства действуют, мне уже лучше. Серхио съедает половину, прежде чем чувствует, что сил нет. — Спасибо, мам. В гостиной темно: шторы все еще задернуты, и глаза болят не так сильно. Серхио сворачивается под одеялами, надеясь, что начнет потеть. Мама садится в кресло и что-то рассказывает — он не вслушивается. Снова звучит звонок в дверь. — Я никого не жду, — бормочет наконец согревшийся Серхио. — Я посмотрю, кто там. Из прихожей доносятся приглушенные голоса и смех мамы. В комнату она возвращается уже с Модричем. — Привет, Рамос. — Его голос отвратительно бодр. — Ты как? — Как говно. — Серхио! — возмущается мама. Она садится рядом на диван, а Модрич плюхается в кресло. — Я пришел заниматься. Глаза тебе напрягать нельзя — будешь слушать. Серхио хочет умереть. — Не буду вам мешать, мальчики. Лука, позвони мне потом. — Конечно, Паки, спасибо. За что Модрич благодарит его маму, Серхио не понимает. Когда она уходит, он пытается надавить на совесть: — Лука, может я просто подохну? Не надо сегодня хорватского. — Даже не надейся. — В голосе Модрича слышится веселье. — Ты не так уж и умираешь, это просто простуда. Я буду читать тебе хорватские сказки, там простой и понятный язык. Если какое-то слово будет незнакомо, спрашивай. Серхио молчит. — Жил был лев. Однажды он заболел и лежал в своем логове… К удивлению Серхио, он понимает достаточно, чтобы следить за сюжетом. Модрич заканчивает про льва и читает про девочку, которая научила старика чему-то новому. Он почти засыпает под тихий голос Модрича, когда тот замолкает. — Ты что-нибудь хочешь, Рамос? — Спать. А вообще гитару, я так давно не играл. Она лежит в шкафу на втором этаже у меня дома. — Да, я видел. Спи. Наступает тишина, Серхио кажется, что Модрич, уходя, поправляет его одеяло, а может ему это уже снится. Утром следующего дня первое, что видит Серхио, открыв глаза, — это гитара, стоящая в кресле, где вчера сидел Модрич. На деку наклеен стикер: «Uživaj». Серхио улыбается. Хотя нос все еще заложен, голова болит и его знобит, ему физически становится лучше от того, что он может протянуть руку и взять свою красавицу. Пальцы, непривычные к игре на гитаре, самовольно несколько раз зажимают не те лады, прежде чем Серхио приноравливается. Он пробует петь — чертовски плохая идея: голос хрипит и в ноты он сегодня не попадает. Просто игра на гитаре — это тоже неплохо. В интернете легко находится народная хорватская музыка, и Серхио, проказливо улыбаясь, подбирает ее на гитаре. Ему почему-то хочется сделать Модричу приятно. Он играет несколько часов, пока не начинают болеть пальцы. Оставив гитару, Серхио собирается пойти на кухню, когда кто-то звонит в дверь. На пороге стоит Касильяс с бумажным хрустящим пакетом в руках. — Я войду? — Конечно. Серхио пропускает его внутрь дома. — Я не знаю, какая у вас в Хорватии народная медицина, а мы, испанцы, быстро лечимся. Идем, я кое-что тебе принес. Серхио молчит, потому что тоже совершенно не в курсе, какая на родине Модрича медицина. В гостиной Касильяс выгружает на журнальный столик несколько банок и сверток. — Что это, Икер? — Серхио опускается на диван. — Шоколад черный. Если рассасывать маленькими кусочками, горло будет болеть не так сильно. Шафран с маслом — втирай в виски, и головная боль уйдет. Настойку шафрана пей в час по чайной ложке. Лук с темным медом — несколько раз в день по две чайные ложки. — Спасибо. — Серхио отламывает кусочек шоколада. — Поблагодари от меня Сару. — Лука, это гитара Рамоса? — В голосе Касильяса растерянность. — Мм, да. — Серхио судорожно придумывает, что сказать. — Он вчера забыл. — Он с ней не расстается. Лука, ты взрослый, и я не имею права тебя учить. Серхио — хороший человек и мой друг, но он иногда ведет себя как жестокий мальчишка, не обожгись. Серхио лающе смеется и закашливается. — Ладно, я понял. — Касильяс улыбается в ответ. — Выздоравливай, Лукита. Он хлопает Серхио по плечу и уходит, насвистывая. Сидя завернувшись в одеяла и посасывая очередной кусочек шоколада, Серхио думает о словах про свою жестокость. Касильяс не прав — он никогда бы не позволил себе смеяться над чьими-то чувствами. Какой-то мерзкий внутренний голос шепчет, что Серхио врет: над Модричем он бы с охотой издевался еще несколько месяцев назад.

***

Модрич ходит к нему заниматься хорватским и в результате заражается — за день до поездки он сваливается с температурой. Серхио же успевает к Копенгагену прийти в норму. И пока он играет и даже забивает гол на двадцать пятой минуте, Модрич остается в Мадриде. Реал выигрывает ноль-два, и Серхио прямо из аэропорта едет к нему на такси. — Как ругался Анчелотти! — Серхио улыбается, глядя на замотанного в шарф и одеяло Модрича. — Возмущался, что я тебя пустил на порог своего дома. — Откуда он вообще узнал? — Я сказал, что ты меня кормил. И занимался со мной испанским. Модрич смотрит на него с недоверием. — Ты не боишься, что, когда вернешься в свое тело, твой образ крутого парня будет окончательно испорчен. Серхио улыбается и мотает головой. — Хочешь подниму настроение? Посиди тут немного. Серхио оставляет Модрича на диване и в сопровождении Урко и Икаро идет на второй этаж. Собаки вертятся вокруг, виляя хвостами, и Серхио думает, что охранники из них так себе. Он достает из шкафа одну из своих гитар — не самую любимую, но не ехать же за той — и спускается обратно. — Кстати, у тебя еда есть? А то я могу привезти из ресторана что-нибудь. — Холодильник битком, но есть не хочется. Серхио кивает, он отлично понимает, что Модричу сейчас кусок в горло не лезет. Он поудобнее перехватывает гитару, садится на барный стул и играет хорватские мелодии, которые успел выучить. Он не воспроизводит в точности все ноты, но это и не надо: фольклорная музыка от импровизации только живее. В звуках легко раскрываются образы зеленых гор, чистых озер, шумных рек и ласкового моря. Серхио играет и сам наслаждается не меньше Модрича, который прикрывает глаза и напевает какую-то хорватскую песню. Музыка смолкает. — Спасибо, — хриплым то ли от простуды, то ли от чувств голосом говорит Модрич. — Хочешь, сыграю и спою на испанском? — Давай. Серхио играет и поет, стараясь раскрыть то, за что обожает музыку — страсть и восторг. Модрич смотрит на него удивленно. — Так красиво! Серхио польщен. Он знает, насколько хорош, и приятно, что Лука это оценил. Когда Серхио идет домой, он практически счастлив. Он думает о том, насколько все изменилось. Выздоровевший Лука, видимо, решает восстановить репутацию Рамоса как плохого парня — ничем другим объяснить, почему тот зарабатывает удаление в матче с Осасуной, Серхио не может. В Луку словно бес вселяется. В перерыве Анчелотти высказывает все, что думает. Серхио в чем-то даже согласен, хотя — ворота надо защищать. Через день Лука приходит в пять утра и будит Серхио звонком в дверь. — Ты псих? У нас единственный выходной. Через два дня Олимпик. Я хотел выспаться, — возмущается Серхио. Лука молча проходит в дом и сует в руки Серхио какой-то горшок. — Это что? — Пойдем в гостиную, — требует Лука. Серхио плюхается на диван и заглядывает под крышечку — в горшке лежат золотые эскудо. — Ты ограбил музей? — Не смешно. — Лука не садится, а ходит из стороны в сторону. — Я долго думал над словами Паки. «Маги оставляют хоанетов хранителями своих сокровищ». Какие у Магов могут быть сокровища, интересные простым людям? — Какие-нибудь зелья, книги по магии… — Я думаю, что это просто деньги. — Лука кивает на горшок в руках Серхио. — И евро ты в горшок не насыпал, потому что?.. И где ты вообще взял золото? — Серхио становится интересно. — Купил на аукционе у коллекционера. С твоего счета списал половину, половину — с моего. Евро чеканят не из золота. Вряд ли хоанеты как-то договариваются с колдуном об охране. Думаю, он приносит сокровища, хоанеты их стерегут, потому что сами любят золото. А когда колдун хочет его забрать, он с помощью магии отгоняет фей, или замораживает, или еще как-нибудь. — Звучит бредово, — честно говорит Серхио. — То, что можно поменяться телами, тоже звучит бредово. Я хочу поехать в лес, где мы были, оставить в нем горшочек — хорошо бы найти тот овраг — и попросить вернуть все обратно. — Почему же мы не сделали этого раньше? — Серхио подскакивает, прижимая к груди горшок. — Потому что не каждый день выставляют на продажу золото шестнадцатого века. Собирайся, оденься на этот раз по погоде, в шкафу есть теплая куртка. Лука везет их на ровере, Серхио сидит на пассажирском кресле, нервничает и держит драгоценный горшок. — А если ничего не выйдет? И мы не поменяемся обратно. — Значит, идея принести дары провальная. Я не думаю, что мы с тобой сильно обеднеем, потеряв деньги от покупки золота, — сухо отвечает Лука, глядя на дорогу. — Я на успех не очень рассчитываю. Едут молча. В голове Серхио много вопросов, но он почему-то не решается их высказать вслух. Через пять часов они паркуются около леса. Голые кроны на фоне серого неба навевают мрачные мысли, деревья скрипят на ветру, и Серхио зябко ежится. — Замерз? — интересуется Лука, доставая с заднего сиденья рюкзак. — Нет, просто засиделся. — Серхио не хочет признавать, что ему неуютно. — Тогда пойдем. Они плутают по лесу пару часов, комаров нет — слишком холодно, и они все умерли — Серхио мстительно рад этому. Корни все так же торчат из-под земли, и Лука идет рядом. — Как нам выйти к тому оврагу? Его же даже на карте нет. — Никак. — Лука качает головой. — Найдем большой бук и оставим горшок около корней. — Мм, Лука, мы прошли уже много буков. — Помолчи, пожалуйста, я думаю. О чем тут думать, Серхио не знает. Вокруг сплошные буки — выбирай любой. Лука ходит еще минут двадцать, что-то бормоча себе под нос, впереди открывается прогалина, на которой растет огромное дерево. — То что нужно! — объявляет довольный Лука. Темно-серая кора вся в трещинах, между корнями растет мох, исполин будто замер в ожидании весны. — Давай сюда положим, — предлагает Лука, садясь на корточки у особенно узловатого и выпирающего корня. Серхио опускается рядом, они с разных сторон берутся за горшок и ставят его на выбранное место. — Эм, хоанеты, — обращается Серхио, чувствуя себя полным дураком. — Мы принесли вам золото, пожалуйста, расколдуйте нас обратно. Звучит это как-то жалко, и ничего не происходит. — Будем надеяться, что это сработает, пойдем, Рамос. Они плетутся обратно. В машине Лука достает из рюкзака термос с кофе, пару пластиковых стаканчиков и несколько булочек. — Спасибо. — Серхио берет свою часть. — Ты хороший человек. — Звучит как эпитафия, — мрачно отмечает Лука. — Я пытаюсь быть вежливым. Серхио смотрит в окно — почти черные ветки тоскливо тянутся в серое небо. — Если нас не поменяет обратно до Рождества, надо думать, как будем выкручиваться, — бормочет Лука и хмурится. — А в чем проблема? — Я обычно провожу праздники с семьей, и это не только родители. Мои сестры удивятся, если с подарками приедет не их брат, а Серхио Рамос. Серхио пялится на Луку с ужасом, он живо представляет лица своих родственников, которые придут к родителям. Рождество в их доме всегда шумный праздник, на котором собираются больше пятнадцати человек. — И что нам делать? — Я-то откуда знаю? — огрызается Лука. Серхио смотрит в его грустные глаза, и на лице расползается улыбка. — Ты мне доверяешь? — Нет. Серхио не расстроен. — Я знаю, как решить этот вопрос. Я гений. — А скромный-то какой. — Лука заводит мотор. — Давай, порази меня. Серхио пристегивается и засовывает последнюю булочку в рот. — Ты и вся твоя семья проведете Рождество в доме моих родителей. Серхио косится на Луку, ожидая увидеть восторг — тот не впечатлен. — Как ты себе это представляешь? В качестве кого я… — вернее, ты в моем теле — появлюсь в твоем доме? Да еще и не один, а с толпой хорватских родственников. — Просто друга. У меня как-то Икер с семьей на Рождество были, никого не удивило. Я вообще-то очень гостеприимный. И общительный. Лука молчит всю оставшуюся дорогу. Он хмурит брови, и Серхио почему-то очень сильно хочет, чтобы тот согласился. И дело даже не в возможных проблемах с родственниками с обеих сторон, а в чем-то личном. Серхио искренне желает понравится Луке — не вынужденно, а как другу. Сейчас их бывшая неприязнь кажется очень глупой. В ожидании ответа Серхио напряжен до самого подъезда к своему дому. — Ладно, — соглашается Лука, — другого варианта, кажется, нет. Серхио выдыхает. — Выходи, очень хочу домой, я десять часов за рулем. Он остается один на гравийной дорожке и чувствует легкий укол вины, что не предложил самому сесть на обратном пути за руль.

***

Серхио не сомневается, что его родители согласятся, и они не подводят. Его мама разрешает позвать любое количество Модричей, если они будут хотя бы в половину такими же милыми, как Лука. До Рождества остается всего ничего, когда Серхио понимает, что нужны подарки, в том числе Луке и его родственникам. В магазинах столповторение, и на надвинувшего на глаза кепку Серхио никто не обращает внимание. В предпразничной суете Серхио чувствует себя странно, словно он не на своем месте. Так происходит с ним каждый год: на какое-то время он становится просто человеком в поисках подарков. Кто-то задевает его плечом, не извинившись, и Серхио видит магазин с антиквариатом и разными странными безделушками — то что надо. Он думает, что Лука, сдержанный и очень вежливый, вряд ли обрадуется чему-то безумному. Самого Серхио устроил бы любой подарок — от книги или лошади до пушечного ядра с пиратской шхуны. — Здравствуйте, — обращается Серхио к миловидной улыбчивой женщине за прилавком. — Мне нужен подарок. — Для кого-то особенного? — Для друга, он из другой страны. — Серхио улыбается в ответ. Продавщица достает коробку, в которой лежат серебряные запонки в форме птиц и зажим для галстука. То что надо! Серхио собирается оплатить, когда видит необъятную коробку с винтажными штучными игрушками на елку. Он просит завернуть и ее тоже. Ему очень интересно, что же подарит ему Лука. Серхио гуляет по центру города еще несколько часов, выбирает подарки для племянников, пьет горячий глинтвейн, купленный на рождественской ярмарке, и все время думает о том, как пройдет Рождество. В шесть вечера в сочельник, стоя с огромными пакетами в руках, Серхио на гравийной дорожке перед домом своих родителей ждет семейство Модричей. Он надеется, что сестры Луки будут заняты чем угодно, только не разговорами с ним на хорватском. Он нервничает — приветственные и общие фразы он вызубрил, но этого может оказаться недостаточно. Ровер останавливается, и у Серхио легкое ощущение дежавю. Лука в смешном свитере с оленями (сам Серхио никогда бы такой не надел) галантно помогает выбраться родителям и сестрам из машины. — Лука! — радостно визжат Ясмина и Диора и что-то говорят по-хорватски. Серхио удивлен и рад, он понимает примерно половину. Они похожи на Луку, и он улыбается им как можно шире. — Bok, cure, — здоровается Серхио. — Невежливо говорить по-хорватски, здесь Серхио, — делает замечание Стипе, переходя на английский и кивая в сторону Луки. Серхио ему очень благодарен. — Давайте пройдем в дом, — просит Лука и смотрит в глаза Серхио. Они заходят внутрь — пахнет индейкой и миндальными марципанами. — Мама, у нас гости, — кричит Лука. В прихожую вылетает куча-мала из племянников Серхио, они подбегают к Луке и вопят что-то про подарки. Появившаяся в переднике Паки наводит порядок: — Ну-ка брысь отсюда, шалопаи. Папа Ноэль принесет подарки ночью. Она обнимает Луку и подмигивает Серхио. — Проходите. Серхио, дорогой, помоги всем раздеться. Лука. Подойдете ко мне на кухню оба как сможете. — Она треплет Серхио по плечу и уходит. Они идут в гостиную, где Лука представляет всю родню Серхио. Это впечатляет — он никого не путает. Серхио старается незаметно просигналить Луке, чтобы отвлек своих сестер. У него ничего не выходит — это только привлекает всеобщее внимание. Диора, хихикая, обнимает Серхио за шею и шепчет ему в ухо: — On ti je ljubavnik? — Mi smo prijatelji, — справляется с ответом Серхио, надеясь, что она не обратит внимания на акцент. Кажется, она не верит, отходит к Ясмине, и они смеются уже вдвоем. Луке в этот момент не легче, Рене подкалывает его за выбор свитера — тот игнорирует. — Хороший свитер, — вступается Серхио. Лука — гость в этом доме, даже если Рене об этом не знает, и Серхио не даст его обижать. Он готов застонать: все смотрят на них и, кроме Радойки и Стипе, потешаются. — Нас звала мама, — с нажимом говорит Лука, и они спасаются бегством. — Это была дурацкая идея, — говорит Серхио, и Лука хлопает его по плечу, подбадривая. — Если нас не расколдует к следующему Рождеству, будем отмечать с тобой вдвоем. — Это всего одна ночь, просто надо пережить. Они заходят на кухню, и Серхио кажется, что от ладони Луки остается легкое тепло на его плече. — Мальчики, вырвались? — Мама улыбается, вручая им фартуки. — Лука, пожалуйста, помоги мне с салатами. Серхио, просто расскажи, как у вас дела. Серхио садится на барный стул и смотрит, как под руководством мамы Лука режет овощи — еще полгода назад это бы было безумием. В кухне появляется Рене и спотыкается, глядя на Луку. — Сесе, ты умеешь готовить? Или это ты пытаешься произвести впечатление на своего друга? — Рене, прекрати себя вести как гадкий мальчишка! Серхио бы взорвался с ответной колкостью, но… — Мам, меня это не трогает, — говорит Лука и равнодушно смотрит в сторону Рене как на пустое место. Серхио весело: он отлично помнит, как это равнодушие может выводить из себя — Лука мастер в ответах на поддразнивания. Рене вспыхивает, но при матери не решается лезть в бутылку. Он стоит и смотрит на Луку. — Рене, сходи во двор, — требует мама. — Поиграй с детьми в футбол. Мальчики освободятся и к тебе подойдут. Она смеется, когда за ним закрывается дверь. — Лука! Я наконец поняла, почему ты так раздражал Серхио. Я все недоумевала, ты же такой замечательный. С Рамосами так нельзя, для нас нет ничего хуже безразличия. — Она продолжает улыбаться, намазывая огромный торт кремом. Лука улыбается ей в ответ. Серхио пытается поймать его взгляд, но тот сразу же смотрит вниз на овощи. — Я все еще тут, — замечает Серхио довольно обиженным тоном. — Знаю, дорогой, — говорит мама и целует его в лоб. Серхио не собирается идти во внутренний двор, Лука тоже. Они помогают накрыть стол в столовой. И в девять вечера все садятся за стол. Серхио сидит между двух сестер Луки и мучается: слушать их щебет невозможно. Серхио узнает, что старшая окончила институт и — по секрету — скоро приведет жениха для знакомства с родителями. Диора рассказывает про концерт, на котором была, и про барабанщика ее мечты. Он так счастлив, когда настает время обмениваться подарками, что не сразу замечает перекошенное лицо Рене, который сжимает кулаки, глядя на спокойного Луку. Это уже не смешно, он ничего не успевает сказать, когда вмешивается отец: — Рене, уймись! Серхио, прекрати издеваться над братом. Лука пожимает плечами и хмыкает. Серхио решает разрядить обстановку и вручает свои подарки. Он заранее упаковал каждую елочную игрушку в отдельную коробку и теперь просто раздает всем по штучке, детям — огромные коробки с лего. Все тоже обмениваются подарками. К Луке Серхио подходит последним и отдает коробочку. Получая взамен сверток. Ему хочется узнать, что в свертке, но реакция Луки на подарок Серхио интереснее. Тот поднимает крышку, и на его лице застывает удивление. — Очень хорватский подарок. Спасибо, я тронут. Серхио не понимает, что хорватского в запонках и зажиме для галстука, но, кажется, Лука искренне рад. Пошуршав бумагой, Серхио разворачивает старинный узкий металлический складной нож. — Наваха? Какой красивый. — Серхио вертит в руках подарок и глупо улыбается. — Какого он века? — Семнадцатого. Купил на аукционе вместе с золотом, мне показалось, что тебе понравится. Ему нравится. — Пойдемте все во двор, дедушка Хосе будет запускать салют, — объявляет мама Серхио. Во двор Серхио так и идет с ножом и оберточной бумагой от него. Он становится рядом с Лукой и тянется на цыпочках к его уху. — Почему ты назвал мой подарок хорватским, мне любопытно. Лука наклоняется и шепчет: — Людовик Четырнадцатый после победы в Тридцатилетней войне пригласил за проявленную доблесть хорватских офицеров, которые носили повязки на шее. Ему так понравились наши галстуки, что он распорядился на всех королевских собраниях носить их. «La Cravat» в переводе — «хорват». Из французского это перекочевало во многие языки Европы. И к вам — в испанский — в том числе. Хорватия — родина галстуков. — Я буду думать об этом каждый раз, когда надо будет надеть галстук. — Серхио не отстраняется — они стоят практически вплотную. — Ты школу прогуливал? Мне казалось, об этом все знают. Серхио смеется. — Я ее даже не закончил. Лука открывает рот и неверяще таращится на Серхио. Ему становится еще смешнее. — Пора есть торт! — объявляет мама Серхио после последнего залпа. Дети радостно вопят и бегут в дом. Хорошо что теперь не обязательно сидеть за столом. Серхио берет свою тарелку с куском и опирается на каминную полку локтем. Мамин торт такой вкусный, что он прикрывает глаза. — Что он тебе подарил? — спрашивает Диора громко по-английски. Она явно хочет, чтобы все услышали и поняли. — Ты ему нравишься. Он на тебя все время смотрит. Он красивый. Появившись как черт из табакерки, она тараторит, не давая вставить и слова. Серхио начинает понимать, почему Лука такой сдержанный. — Испанский нож. — Серхио на открытой ладони демонстрирует ей подарок. — Мужские игрушки. Диора закатывает глаза. Серхио ее почти не слушает, он думает над идеей, что нравится Луке. К сожалению, этого не может быть. Они слишком плохо начали. Не то, чтобы Серхио хочет ему нравится, но все стало бы гораздо проще, будь они изначально друзьями. Отец Серхио предлагает всем готовиться ко сну и особенно детям. Модричи начинают прощаться, и Стипе говорит, что они отправятся ночевать в дом Луки. Серхио расстроен, что не может остаться. Все скомканно прощаются, и он вызывает пару такси — слишком много сангрии. Стипе садится в машину с сестрами Луки, и Серхио счастлив, что сам он поедет с Радойкой. — Спасибо, что вы все так организовали, — говорит она, как только они садятся. — Иначе мы бы не провели праздник с Лукой. — Не за что. Серхио улыбается ей. За окном мелькает рождественский Мадрид. — Не обижайся на Ясмину и Диору, они любят Луку. Стипе поговорит, чтобы они к тебе не приставали. И рано с утра мы уедем — сегодня вы общались мало, но, боюсь, завтра они поймут, что ты по-хорватски почти ничего не знаешь. — Я учу, но прошло всего несколько месяцев. — И ты большой молодец. — Она похлопывает его по ладони. — Я знаю, как вам с Лукой трудно, но выбора нет. Они подъезжают к дому — Серхио готов выйти из машины, когда Радойка придерживает его за рукав. — Ты всегда можешь рассчитывать на нашу со Стипе помощь. Следующие полчаса до отхода ко сну — какое-то безумие. Сестры Луки виснут на Серхио, тараторят на хорватском (он с трудом понимает отдельные слова) и веселятся во всю. Остается порадоваться, что от него они реакции не ждут, видимо, Лука тоже просто молчит при их набегах. Лежа наконец в кровати, Серхио прикрывает глаза, он счастлив, что этот день заканчивается. Последняя мысль, скользнувшая в его голове, о Луке, но какая именно, он не запомнил.

***

Через несколько дней команда запоздало празднует Рождество дома у Касильяса. Серхио болтает с Вараном о всякой ерунде, пока тот не спрашивает: — Лука, мы так давно у тебя не собирались. Не хочется быть невежливым, но может ты позовешь нас? — Эм, м-да, хм, да! Конечно. Может на следующих выходных? В субботу после тренировки. — О, здорово. Извини, я просто соскучился по твоей еде. — Варан улыбается так, словно выиграл в лотерею. — Пойду Икеру и Гарету скажу. Серхио растерян, он ищет глазами Луку, которого еще нужно уговорить помочь. Тот сидит с Карвахалем на высоких барных стульях, смеется, ест сладкий хлеб, оставшийся с прошедшего празднования дня трех магов-королей, и на Серхио не обращает внимания. Подходит Бейл, с которым у Серхио ровные отношения, и бесцеремонно тискает его за бока. — Лукита! Варан сказал, что в субботу у тебя. — Да. — Давно не собирались. — Бейл хлопает его по плечу. Лука отходит к столу с напитками, и Серхио спешит к нему, оставив Бейла одного. — Привет, это я, — выдает Серхио отменную глупость. — Я вижу. Лука берет бокал с шампанским и наклоняется чуть ниже, чтобы слышать слова за звучащей музыкой. — Мне нужна твоя помощь. Лука оглядывается, машет рукой, чтобы Серхио шел следом. Они выходят из дома на задний двор. Небо окрашено оранжевым закатом, и Лука задирает голову вверх. — С чем тебе нужна помощь? — Варан и Икер с Бейлом хотят прийти ко мне в субботу. То есть к тебе, ну ты понял. — Да, мы иногда собираемся, включаем какой-нибудь фильм. Серхио смотрит снизу на Луку и думает, что, если они вернутся в свои тела, он будет самым счастливым человеком на свете. — Варан сказал, что ты готовишь на эти встречи. Помоги, я-то ничего не умею. Лука молчит, по прежнему глядя в небо, и вздыхает. Серхио хочет потрясти его за рукав, чтобы тот обратил на него внимание. — Ладно, помогу. — Спасибо. Они стоят молча. На Серхио эта тишина давит, ему почему-то хочется, чтобы Лука сказал хоть что-то, хоть про погоду. Сам он не может издать и звука: в горле пересохло. Ему так жаль, что они оба в это попали. Хотя, раз уж это неизбежно, он бы не желал никого другого для такого обмена. О чем думает Лука неизвестно. Дверь открывается, и в проеме появляется Сара. — Вот вы где, ребята, пойдемте есть торт. — Спасибо, Сара, — говорит Лука и прижимает ладонь к спине Серхио, словно подталкивая к дому. — Подышать ходили? — Спрашивает у них раскрасневшийся Касильяс. — Целовались небось, — хихикает Карвахаль. Лука закатывает глаза и отшучивается: — Точно, и нам не понравилось, тортом пришли заесть. Все смеются, а Серхио чувствует себя странно — он всю жизнь всегда готов первый поддержать дружеские подтрунивания на любые темы. Теперь словно что-то меняется, и с переселением в тело Луки он утрачивает часть себя. Серхио засовывает в рот ложку вишневого торта и, глядя на веселящихся ребят, мечтает о возвращении обратно. Разъезжаются по домам глубоко за полночь… В пятницу вечером Лука появляется на пороге дома с огромным ворохом пакетов в руках, передает их Серхио и возвращается еще за одной партией к машине. — Сейчас мы будем готовить. Причем не я, а именно мы. — Я не умею, — напоминает Серхио, волоча пакеты на кухню. — Во-первых, это ты пригласил на завтра ребят, во-вторых, там ничего сложного, в-третьих, Рамос, это отличная возможность потренировать хорватский, проникнешься колоритом. Серхио хочет проникаться как-нибудь иначе. — Kupio sam janjetinu, svinjetinu i teletinu. Mi ćemo kuhati chivapi naše nacionalne kobasice. Sutra ćeš ih lako pržiti na roštilju. Переведи, что я сказал. — Ты что-то купил. Будем готовить вашу национальную колбасу. Я завтра легко пожарю ее на гриле. Лука улыбается. — Практически. Купил я баранину — janjetinu, — свинину — svinjetinu — и телятину — teletinu. В остальном почти все так. Isprati meso i izrezati ga s kostiju. Pokazat ću ti kako. Серхио стонет. — Сейчас я буду мыть мясо и срезать его с костей? И ты покажешь, как это делается. Лука говорит, что Серхио молодец, и ему кажется, что у него за спиной вырастают крылья. Он под руководством Луки рубит мясо ножом, добавляет резаный лук и специи, неумело формирует колбаски. Кухня через несколько часов похожа на поле битвы. — Ощущение, что здесь прямо сейчас свергли Готтов, — комментирует Лука и, видя непонимание на лице Серхио, добавляет: — Это история. В семьсот одиннадцатом году арабы свергли монархию Готтов и захватили весь Пиренейский полуостров. Вы возвращали независимость почти восемь веков. Рамос, если нас вернет в наши тела, ради всего святого, закончи школу! — Я подумаю. — Серхио с удовлетворением убирает в холодильник приготовленные блюда и торт. — А Готтам просто не повезло, если бы я жил в то время, никто бы Испанию не завоевал. Лука скептически хмыкает. — Точно тебе говорю. — Серхио обводит кухню взглядом. — Я победитель. — Тогда я не буду тебе мешать. Победи этот беспорядок, — поддразнивает Лука. — Я уже вызвал клининг. — Серхио улыбается. — А ты к нам завтра присоединишься? Лука идет к двери и, посерьезнев, качает головой. — Нет, Рамос. Не стоит. Серхио хочет спросить почему, но Лука быстро уходит. Кажется, что предложение было лишним, Серхио не может сказать, почему у него такое чувство.