Сакраменто

      — Привет, Тео.       Я застыл на месте.       Нет, милая.       Солнышко моё, только не сейчас.       Я был бы на седьмом небе, если ты подошла ко мне год назад, но в настоящее время я боюсь, что потеряю контроль над собой.       — Грейнджер, — холодно отозвался я.       Мы спускались с Астрономической башни вниз после урока, и хоть народу было мало, но всё же свидетели были.       — Как провёл каникулы? — Пролепетала она.       Вспомнилась вся тяжесть и причина, по которой сейчас я не мог наброситься на неё с признаниями.       — Хорошо, спасибо. Тебе что-то нужно? — Вышло слишком раздражённо.       Я видел, как она вмиг побледнела. Сердце разрывалось, наблюдая за тем, как она расстраивается из-за меня.       — Я, — запнулась она — просто хотела...       — Что? — Грубо перебил я.       Теодор, можно же было полегче.       К чёрту.       — Прости, Грейнджер, но я тороплюсь.       — Я просто хотела вернуть тебе книгу, — пробормотала девушка, смущенная моей грубостью. Она протянула мне том, который я давал ей ещё на втором курсе. Её тонкие пальцы держали твердый переплет старинного экземпляра, и я заметил, как дрожали её руки.       Как не похоже на неё.       — Прости, что не вернула раньше. На третьем курсе ты исчез на год, а на четвёртом я забыла книгу дома. Остальные книги были записаны на библиотеку, их я вернула в срок, — она смущённо посмотрела на меня снизу вверх из-за разницы в росте и так умилительно покраснела до самых кончиков ушей, что я готов был сдаться и бросить всё к драклам.       Но произнёс лишь сухое:       — Благодарю, — я взял книгу, задев подушечками пальцев её нежную кожу.       Электричество прошлось по телу с места соприкосновения, дойдя до самого сердца, заставив меня трепетать. Тёплая волна возбуждения прокатилась по венам, оставляя за собой ворох мелких мурашек. Давно сердце так не мчалось, а моя грудь высоко вздымалась от каждого его биения и становилось труднее дышать. Какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что как только я коснусь её снова, лёгкие наконец наберутся воздуха, и мне станет гораздо легче.       Я запаниковал.       Я ощутил, как теряю контроль над ситуацией. И как можно скорее ушёл оттуда, одарив её кивком и сдержанно-холодной улыбкой на прощание, попутно ослабив узел галстука.       Далее у нас был совместный урок с Гриффиндором по Уходу за магическими существами.

***

      Хагрид вернулся к зиме и один ждал учеников на опушке Запретного леса. Зрелище он представлял собою неутешительное: ушибы были окрашены в лиловые, зеленые и желтые тона, некоторые раны были совсем свежими и кровоточили. И в довершение зловещей картины на плече у Хагрида лежало нечто, похожее на половину коровьей туши.       — Сегодня занимаемся здесь! — Радостно встретил нас Хагрид, кивнув головой в сторону тёмных деревьев. Но никто из студентов не разделял его радости. — Поукромнее будет. Да и они больше любят темноту.       — Кто это там любит темноту? — Послышался голос Малфоя, в котором звучали панические нотки.       — Готовы? — Весело спросил Хагрид, обводя взглядом учеников, игнорируя слизеринца. Возможно, причина была в третьем курсе и в гиппогрифе, но я не был уверен в этом. — Лесную прогулку приберегал для вашего пятого года. Ну, теперь пойдём посмотрим на этих животных в естественной среде обитания, так сказать. Значит, кого мы изучаем сегодня, то они довольно редкие. Я, думается, только один в Британии сумел их приручить.       — А точно ли приручили? — Совсем уже раздражённо спросил Драко. — А то ведь вы не раз уже давали нам диких животных. Кажется, даже Министерство магии в свое время вмешалось.       Я был прав, дело в третьем курсе.       Среди наших слизеринцев пробежал одобрительный смешок, да и у некоторых гриффиндорских было такое выражение на лицах, как будто Малфой озвучил их опасения.       — Конечно, приручил, — насупясь, сказал Хагрид и поправил на плече сползшую коровью тушу. Было видно, что великан недоволен.       — Но ваше лицо говорит об обратном, — Малфой настаивал на своём.       — Не твое дело! — Повысил голос Хагрид. — Если кончили с дурацкими вопросами, идите за мной! — Он повернулся и зашагал в лес. Ребята явно не горели желанием следовать за ним. Но Кудряшка со своими друзьями обречённо вздохнули и двинулись первыми.       Я успел остыть после того эпизода на лестнице, но мне было жутко стыдно, что я убежал и так ужасно обращался с ней. Но сказанного было не вернуть. Я искуплю свои ошибки. Я уверен в этом.       Мы шли минут десять и остановились перед чащей, такой густой, что под деревьями царили вечные сумерки, и совсем не было снега. Крякнув, Хагрид свалил тушу на землю, отступил назад и повернулся лицом к нам. Многие ещё плелись, переходя от дерева к дереву, и нервно озирались, словно в любую минуту на них могли напасть. И я был солидарен с их мнением.       — Собирайтесь, собирайтесь, — подбадривал Хагрид, — их привлечёт запах мяса, но я все равно позову — им приятно слышать, что это я пришёл, — просиял он и повернулся, тряхнув косматой головой, чтобы отбросить волосы с лица. Лесничий издал странный пронзительный вопль, огласивший дебри, словно крик какой-то чудовищной птицы.       Никто не засмеялся: одна половина онемела от испуга, вторая не понимала, что происходит.       Хагрид снова завопил. Ученики робко озирались по сторонам, заглядывали за деревья, ожидая появления чего-то неведомого. И вот Хагрид опять тряхнул головой и набрал воздуху в исполинскую грудь, чтобы завопить в третий раз.       И тут я замер. Я до последнего думал, что мне тогда показалось в прошлом году, но вот они, появились во всей своей смертоносной красе.       Из сумрака приближалась пара белых светящихся глаз, потом обозначилась острая морда обтянутая кожей, шея и, наконец, скелетообразное тело громадной черной крылатой лошади. Секунду она оглядывала нас, взмахивая длинным черным хвостом, потом наклонила голову и острыми клыками стала отрывать куски от коровьей туши.       Я выдохнул с глубоким облегчением.       Наконец-то подтверждение тому, что они мне не померещились. Я с любопытством обернулся к Блейзу, но тот по-прежнему вглядывался в чащу, а через несколько секунд прошептал:       — Почему он больше не зовет?       У большинства учеников на лицах было такое же недоумённое и настороженное выражение, как у Блейза, и смотрели они куда угодно, только не на лошадь. Лишь двое её увидели:       Невилл Долгопупс, наблюдавший за взмахами длинного черного хвоста, и Гарри Поттер, который встретился со мной взглядом.       — А вот идёт еще один! — С гордостью объявил Хагрид, и между деревьями появилась вторая чёрная лошадь, которая прижала к телу перепончатые крылья, наклонила голову и стала рвать мясо. — Ну-ка, поднимите руки, кто их видит! Да-да, я знал, что ты увидишь Гарри. И ты тоже, Невилл, да? И вы, мистер...       — Теодор Нотт, — ответил за меня Драко, показывая своё раздражение повышенным тоном голоса. — И что мы должны тут рассмотреть? — Усмехнувшись, злобно спросил парень, который и попытки не сделал, чтобы что-то увидеть. Он даже не смотрел вперед. Казалось, весь мир его был сосредоточен на аккуратно подстриженных ногтях, которыми любовался парень, показывая всему и всем, как ему тут скучно.       Вместо ответа лесничий показал на коровью тушу. Несколько секунд все смотрели на неё, потом кто-то ахнул, а Парвати завизжала. Я понял почему: куски мяса отрывались от костей и растворялись в воздухе — картина действительно необычная.       — Отчего это происходит? — Парвати в ужасе отступила за ближайшее дерево. — Кто это ест?       — Фестралы, — гордо сказал Хагрид, и Гермиона тихо охнула за плечом у Поттера: ей это слово хоть что-то говорило, в отличие от остальных.       — У Хогвартса здесь целый табун. Ну, кто знает? Глядите, вот еще пара…       Еще две лошади тихо вышли из чащи, одна прошла совсем близко к Парвати. Та вздрогнула и прижалась к дереву со словами:       — Кажется, я что-то почувствовала. Мерлин, оно рядом!       — Ты не бойся, он тебя не обидит, — терпеливо сказал Хагрид. — А теперь кто мне скажет, почему одни их видят, а другие — нет?       Кудряшка подняла руку.       — Ну, говори, — обрадовался Хагрид.       — Фестралов могут видеть только те, кто видел смерть.       — Правильно, молодец, — торжественно произнес Хагрид. — Десять очков Гриффиндору. Фестралы, значит…       — Кхе-кхе, — раздался позади нас неестественно тоненький голос. Это была Амбридж.       — Здравствуйте! — С улыбкой сказал Хагрид, обнаружив источник звука. Она появилась из неоткуда в своей мерзко-розовой шубке.       — Вы получили записку, где я уведомила вас, что буду инспектировать ваше занятие?       — Да, — бодро подтвердил Хагрид. — Сегодня у нас фестралы.       — Простите? — Громко переспросила Амбридж, приставив к уху ладонь. — Что вы сказали? — По слогам медленно произносила она.       Хагрид немного смутился.       — Ну… фестралы! — Гаркнул он. — Ну, знаете… такие большие лошадки с крыльями. —Хагрид непонимающе уставился на неё, не в силах разобрать, почему она ведет себя так, как будто он не понимает нормальной речи.       У Гермионы от ярости выступили слезы.       — Ведьма, старая и злая ведьма! — Прошептала она, когда Амбридж подошла к Пэнси. — Я знаю, что ты задумала, гнусная, злобная, испорченная… — шептала девушка себе под нос.       — Ну так вот… — Хагрид изо всех сил старался поймать потерянную мысль, — да, фестралы. Да. У них много хороших качеств…       — Как вам кажется, — громко спросила Амбридж у Паркинсон, — вы в состоянии понимать речь профессора Хагрида?       У слизеринки, как и у Гермионы, были слезы на глазах — только Пэнси давилась от смеха и поэтому едва смогла ответить инспекторше.       — Подлая, лживая, старая горгулья, — бушевала полчаса спустя Гермиона, когда все толпой возвращались в замок по нами же протоптанным коридорам в снегу. Кто-то обсуждал фестралов, кто-то Амбридж, а кто-то об увольнении Хагрида или о чем-то своём. Пока Драко с Монтегю увлеченно обсуждали игру, я незаметно коснулся своего уха палочкой, чтобы услышать о чём говорит впереди золотая троица.       — Вы поняли, к чему она клонит? — Возмущалась Гермиона. — Это её помешательство на полукровках, хочет представить Хагрида каким-то безмозглым троллем, а всё потому, что у него мать была великанша! Несправедливо — урок был совсем неплохой, если честно. Конечно, если бы опять соплохвосты… а фестралы славные — в смысле для урока то, что надо.       — Амбридж сказала, они опасны, — возразил Уизли.       — Хагрид и сам сказал, что они умеют за себя постоять, — продолжала Кудряшка. — Думаю, обычный преподаватель, вроде Граббли-Дерг, не показал бы их нам раньше, чем к экзаменам на ЖАБА, а они ведь интересные, правда? Кто-то их видит, а кто-то — нет. Хотела бы я их увидеть... — слишком мечтательно произнесла девушка.       Я не видел её глаз, но уверен, что сейчас они горели любопытством ярче Капеллы. Мне захотелось показать ей этих существ, однако это было крайне проблематично.       — Неужели? — Тихо сказал Гарри.       До неё только теперь дошел страшный смысл её слов:       — Ой, Гарри! Извини! Конечно, нет, какую глупость я сморозила...       Она наверняка покраснела и теперь чувствует себя виноватой.       — Бывает, не огорчайся.       — Я удивляюсь, сколько народу их видит, — сказал Рон. — Смотри, у нас целых трое.       Рыжий говорил слишком громко. Его услышал даже Драко:       — И мы удивляемся, Уизли, — громко раздался рядом со мной злорадствующий голос. — Если бы при тебе кто откинул копыта, может, ты и квоффл увидел бы?       Гриффиндорец покраснел от гнева, а Гермиона взяла его за плечо и шептала, чтоб тот игнорировал нас. Затем она вынула волшебную палочку и заклинанием создала поток горячего воздуха, чтобы растопить в снежной целине тропинку к теплицам. У них Гербология, урок совместный с Когтевраном, потому мы разминулись: нам нужно было идти в сторону поля для квиддича.       Наши уже ушли, но Драко не двинулся. Он глядел ей вслед, задержался и только спустя какое-то время заметил, как я наблюдаю за ним. Его светлые брови сошлись на переносице, он смутился и поспешил заявить:       — Это не то, что ты думаешь.       — Конечно, — согласился я.       Всю дорогу до раздевалки мы молча топтали по снегу, иногда нагревая воздух, как делала Гермиона, чтобы пройти сквозь метровые сугробы. Драко хмурился, а я представлял, какая борьба сейчас идёт в нем.       О, друг мой, мы оба влипли.       Я, в свою очередь, был совсем не в духе от того, что по расчётам я должен был научиться делать Патронус уже давным-давно, но ничего не получалось. Потому я решил уйти пораньше с тренировки и усиленно позаниматься только Патронусом и ничем более, даже если мне нужно будет просидеть до утра без сна.       Так я и поступил.       Но сколько бы я не старался, у меня ничего не выходило. Слабая дымка не в счёт. Нужно было научиться делать полноценный телесный патронус.       Я глядел в потолок гостиной Слизерина, откинувшись на спинку бархатного дивана у камина.       Нужно было передохнуть.       В последнее время жить стало тяжело: я стал видеть всё, понимать слишком многое. Как бы я ни старался, в памяти снова возникала она. Обычно я сразу отбрасывал эту мысль в ту самую комнату в своих чертогах, где хранилось всё связаное с Гермионой. В последний раз я посещал это место в поезде, когда ехал в школу.       Я закрыл глаза и расслабился. В своей голове я подошёл к двери того самого помещения и медленно отворил её. Как киноплёнка, в памяти пробегали образы Кудряшки.       Салазар, почему я так люблю ее?       Ответ на этот вопрос хранился в этой комнате. Я не выходил из неё, разрешив воспоминаниям проникать в моё существо, я отдался им и, наконец, нашёл успокоение.       Было так... Умиротворенно.       Ты от минувшего свободен, но не от памяти своей...       И до меня дошло.       Воспоминания недостаточно счастливые для Патронуса.       Память о матери была омрачена тем, что я узнал недавно. Думать о ней стало больно. Друзьям открыться я не мог и держал их на расстоянии. Школа приносила радость информацией и квиддичем, но этого было мало. Победы в дуэльном клубе не были счастливым воспоминанием, это было скорее сродни решённой задачки. И то, что приносило мне хоть какое-то счастье — я запер здесь и не выпускал.       Конечно у меня не получится Патронус.       Я отбросил все дурные мысли и воссоздавал в голове её прекрасный образ, думал о том, как сегодня она жаждала узнать, как именно выглядят фестралы. Я не мог видеть ее лица, но точно мог вспомить, как она выглядела, когда ее пытливый ум жадно и неравнодушно реагировал на что-то новое: брови чуть приподнимались, словно бы в удивлении, глаза искрились залежами изумруда в шоколадном омуте, а пухлые губы чуть приоткрывались, когда она неосознанно поднимала свой подбородок — будто хотела физически дотянуться к новым знаниям. В такие моменты мне хотелось взять ее в охапку и крепко-крепко обнять, зацеловывая каждый дюйм ее кожи.       Вот бы показать ей этих животных, обойдя единственное условие при котором их обычно видят. Любопытная Кудряшка всегда хотела больше знать.       "Хочу быть умнее всех" — говорила она тогда на Кингс Кросс, будучи совсем маленькой.       Хотелось сделать для нее хотя бы это. Я и так всё время горел желанием сделать для нее что-то, что обрадовало бы ее. Чтобы глаза ее светились от радости именно благодаря мне; быть причиной ее положительных эмоций. Чтобы её душа цвела благодаря мне. Я желал, чтобы она была счастлива, но Салазар, я эгоист — мне хочется, чтобы её счастье зависело от меня. Она должна быть только моей. И да разразит меня гром, я сделаю так, чтобы она об этом не жалела.       А может, я всё же смогу показать ей то, что она хочет?       Воодушевляющий огонёк вспыхнул в душе. Нужно хотя бы попробовать. Я всё думал, как бы это реализовать: первым в голову пришёл омут памяти, но его не достать здесь. Вариант с оклюменцией не подойдёт, она вряд ли занимается этим. Взгляд упал на книги, лежащие на столе у камина, где была изображена лошадь, как пример телесного Патронуса. И вот оно — решение. Как же я раньше не догадался? Я улыбнулся, как дурак, забывая о том, что у меня и дымка-то еле выходит, куда уж там телесный патронус, да ещё и на выбор.       Но попытка ведь не пытка?       Может рискнуть использовать воспоминания, связанные с ней? Опасно, но всё же...       Я вспомнил наш танец.       Как тогда я был счастлив, когда держал её подле себя, когда она была вся моя, только в моей власти. И она смотрела на меня так восхищённо, что я чувствовал — она тоже счастлива. Её улыбка, ямочки на бархатных щеках и миллионы созвездий веснушек на миленьком носике.       Вспоминая это, я даже не заметил, как на автомате произнёс заклинание:       — Экспекто Патронум.       С кончика палочки вырвался яркий свет и постепенно обретал черты. Я внимательно смотрел на скопление света, которое приобретало образ...фестрала!       Я не мог поверить своим глазам. У меня получилось!       И я вскочил с места. Собрал вещи, призвал теплую одежду и выбежал из подземелий.       Уже наступил рассвет.       Возможно, что из-за резкой экзальтации или, быть может, потому что я не спал всю ночь, я не обдумал свои действия и направился в сторону той самой скамейки, где сидел с ней осенью во внешнем дворе, хотя я не был уверен, что она сейчас там. Однако что-то подсказывало мне пойти именно туда и прямо сейчас. Что двигало мной тогда, я не знаю.       Голова плохо работала, и я просто отдался своим инстинктам и бежал со всех ног. Зимний ветер дул мне в лицо, осыпая снежинками волосы и одежду. То ли от чрезмерного волнения, то ли от бега, но я чувствовал невероятный жар в теле. Я остановился прямо перед тем местом, где она подарила мне тот самый шарф, с которым я не расставался всю зиму.       Скамейку всю замело, но сидение было очищено, и будто сам рок велел — она сидела на том же самом месте. Но я совсем не удивился. Я будто находился во сне, в своеобразном вакууме, где всё шло так, как должно.       Я подошёл к ней, уже замедлившись и восстановив дыхание.       И сел рядом.       Она не подняла на меня свой карий взгляд — и так поняла, что это был я. Гермиона заговорила:       — Я видела тебя во сне. Ты просил, чтоб я пришла сюда. И я пришла, хоть это был всего лишь сон. Странно, правда?       — По-моему, всё так, как должно быть.       Она хмыкнула.       Мы молча разглядывали замёрзший фонтан. Я прервал тишину и тихо сказал:       — Прости меня. Ты когда-нибудь поймёшь.       Она посмотрела на меня озадаченно, а я взмахнул палочкой, и серебристый свет вырвался с его конца, приняв обличие прекрасного в своей смертной красе фестрала. Гермиона застыла и завороженно наблюдала за животным.       — Это же... — она не закончила предложение.       Как она смотрела на него! Вот бы она посмотрела на меня также.       Мы сидели так вместе в полной тишине. Она восхищённо наблюдала за животным, а я безмятежно глядел на неё.       Благодаря тому, что встретил тебя, солнце моё, я смог немножко полюбить этот мир.       Вдруг она совсем тихо прошептала про себя:       — Во мне - ветер поля, в тебе - океана воля. Отчего же так сильно каждый друг другу нужен?..       Я не двигался, замер и не смел даже дышать, тем более переспрашивать. Это наверняка были мысли в слух. Но стало вдруг тепло, спокойно, и по телу растеклась сладкая истома от осознания того, что я дотронулся до самого интимного, что может быть — до её мыслей. И мне всё стало ясно.       Ох, Теодор! Ты думал, что у тебя хорошее зрение. Но ты видишь мир так, словно тебе приставили к глазу телескоп, а к нему еще и микроскоп. Слепец!       — Тео... Почему ты видишь фестралов?       Мой Патронус взглянул на меня большими белыми глазами, взмахнув снежными ресницами, и будто тоже ожидал ответа.       — Мама... — только смог прошептать я.       И в это же мгновение фестрал исчез, растворившись на ветру. Я вспомнил, наконец, что меня здесь не должно быть. Что из-за меня она может пострадать. Горло запекло. Стало так тяжко. Я встал со скамьи и посмотрел на мою Гермиону. Я теперь мог думать о ней в таком ключе, потому что она страдает так же, как и я. Она любит меня так же, как и я люблю её.       Я чувствовал это.       Я это знал.       Но я оставил её.       Оставил одну.       Я ушел.

***

      Я решил прогуляться по Хогвартсу, как раньше, когда только наступал рассвет. Зря я забросил ранние прогулки. Мне хотелось спрятаться от всего мира. Мне было это необходимо.       Я раза три cделал круги по коридорам восьмого этажа и остановился возле какой-то стены. Мне нужно было побыть одному, о чем я и думал пока бродил тут. Задумавшись о таком месте, я несколько раз прошелся вдоль стены. И вдруг я увидел проём, на который ранее никогда не натыкался. Это было странно, ведь я думал, что уже изучил Хогвартс. Я попробовал отворить массивную дверь, и она легко поддалась мне. Это было огромное помещение, а внутри лежал всякий хлам.       И никого.       Прямо то, что мне было нужно: идеальное место, чтобы спрятаться.       Комната разожгла мой интерес, и я, наконец, немного отвлёкся от мира за пределами этого чудесного помещения, разглядывая всякие интересные вещички и всяческую мебель, загруженную весьма забавными "сокровищами". Я снова почувствовал себя ребёнком, трепетно изучающим комнаты Нотт-мэнора. Были тут и книги, и одежда, и пустые бутылки, диадема смешно висела на голове какого-то бюста. Кажется, здесь можно было найти всё что угодно. И создавалось странное ощущение, что я защищён и никто тут меня не найдёт.       Я всё блуждал и блуждал, рассматривая всё вокруг, открывал всякие шкафчики, утоляя своё любопытство. На пути встретился огромный шкаф, накрытый простынёй. Без задних мыслей я сорвал простынь и открыл дверцу, как вдруг оттуда появился чёрный туман, вытекая, словно жидкость, из недр шкафа.       Я инстинктивно попятился назад. Каждым волоском на коже я чувствовал опасность, исходящую от него. Чёрный, как смоль, дым начал обволакивать всё вокруг, приближаясь к ногам. И вдруг я увидел очертания человека, который медленно выходил из большого шкафа.       Сердце отбивало безумный ритм, этого я не ожидал совсем.       Я мгновенно направил палочку в его сторону. И был уверен, что возьму ситуацию под контроль. Я бросил в него парализующее заклинание. Оно не сработало. Снова попробовал атаковать — Импедименто, Диффиндо, Инкарцеро, Орбис — ничего не срабатывало. В ход пошла запрещённая магия.       Из-за густого тумана я не видел лица надвигающегося человека. Но вот из мглы начали отпочковываться тонкие струйки, похожие на жирных червей. Они медленно поползли ко мне. Ни одно заклинание не срабатывало. Я начал нервничать. Но то, что я увидел дальше, ошеломило меня.       Мои нервы не выдержали: ужас поглотил всё мое существо, леденящий душу страх сковал меня.       Бежать нельзя.       Я прирос к месту и не мог двинуться.       Передо мной стоял злорадно улыбающийся юноша, являющийся моей точной копией. Только зелёные глаза выдавали его личность.       Таддеус.       Я будто увидел своё отражение, но в чёрном одеянии. Искорка интереса пронеслась в его изумрудном взгляде, но быстро сменилась полным равнодушием. Всё, что я изучал до этого, к чему столько времени готовился — разнеслось в пух и прах при виде своего брата.       И на него ничего не действовало.       Ни-че-го.       Все это было напрасно.       Он улыбнулся и заговорил моим голосом.       — Теодор, братец мой. Чего раскис?       Я не мог вымолвить ни слова.       Ноги мои налились свинцом, язык не слушался, меня буквально парализовала паника, а моё тело перестало мне подчиняться. Липкий страх охватил всё вокруг.       Он обошел меня сзади и прошептал мне в ухо:       — Ты не сможешь меня убить, Теодор. Это я убью тебя. И твою грязнокровку вместе с тобой. А тебя заставлю на это смотреть.       Он усмехнулся. А я просто не мог сопротивляться. Тело не слушалось совсем. А между тем, он продолжал уже громче:       — Хотя знаешь, она ничего такая, я бы наверное взял ее себе, отымел бы хорошенько такими способами, о которых она и в самом страшном сне представить не могла. От нее ничего не останется. Кто знает, может я заделаю ей Таддеуса младшего за всё это время? — Это он уже сказал мне в лицо. Глядя мне в глаза. Он упивался моим отчаяньем.       Таддеус ехидно улыбнулся и зловеще добавил:       — А может, это будут близнецы?       Он страшно захохотал. Я обессиленно закрыл глаза, изо всех сил пытаясь побороть себя.       Таддеус внезапно стих и снова перешёл на шёпот:       — Она будет страдать, как наша мать. Только похуже, — он наклонился ближе, его дыхание разъедало кожу, словно кислота. — Когда мне надоест, я отдам ее Пожирателям, чтобы оприходовали грязнокровку, как следует. А там как пойдет. Пусть делают с ней, что хотят. В итоге она всё равно умрёт самой долгой и мучительной смертью.       Он сделал шаг назад, встал напротив меня и прищурился:       — Как думаешь, всего этого достаточно, чтобы очистить хоть на долю ее грязную кровь? Ты ведь любишь её, правда? Зря ты так. Из-за этого она и пострадает. Ты не сможешь ей помочь. Как не смог помочь матери. Ты ничего не можешь сделать. Не сможешь. Ты не исправишь ни-че-го. И никого не спасёшь.       Таддеус резко взял меня за плечи и снова приблизился. Он дышал мне в лицо, отчётливо проговаривая каждое слово:       — Ты. Всегда. Будешь. Один.       Казалось, прошла вечность. Приложив огромное усилие я, наконец, смог совладать со страхом. Кое-как собрался с мыслями, окклюменцией запихнув этот страх в воображаемый сундук, отбросил подальше от себя. Мысли с этого момента стремительно забегали, и я мигом смог всё понять. Туман, который был в голове, уже не был таким плотным. Он рассеивался, и страх понемногу отпускал. Он убрал руки с моих плеч, шагнул назад и я почувствовал, как камень упал с души.       Это не он.       Это всё нереально.       Собрав всю волю в кулак, я твердо произнес:       — Она моя.       Я медленно поднял палочку и прокричал:       — Редикулус!       Боггарт с рёвом превратился в облако конфетти, а заклинанием я сдул мелкие остатки в шкаф.       Я еле стоял на ногах, дыхание участилось. Горло охватил спазм. Мне начало казаться, что стены сжимаются, они начали давить на меня. Стало ещё труднее дышать. Я задыхался. Я судорожно развязал галстук. Встреча с боггартом забрала последние силы. Я чувствовал, как волны истерики меня сносят, как прорывают плотины. Я схватился за голову, закрыв уши — мне казалось, Таддеус всё ещё шептал мне в ухо зловещее предсказание:       Ты не исправишь ничего.       Или это мой голос?       Ты никого не спасёшь.       Я уже не знаю...       Ты не сможешь.       Я не понимаю...       Не сможешь.       Не сможешь.       Не сможешь.       Я кричал и бил стену, требуя, чтобы он ушел из моей головы. А он все смеялся и смеялся. Я сбил костяшки в кровь. Я не понимал, что реально, а что нет.       Ты не сможешь меня убить, Теодор. Это я убью тебя.       Я не мог дышать. Моё третье дыхание закончилось, и я прислонился к стене, на которой алела моя же собственная кровь.       Я снова потерял контроль.       Я боялся самого себя.       А голос в голове все смеялся и смеялся.       "Чего раскис?"       Или это голоса?       Чувствуя, как меня трясёт, я медленно начал оседать на пол, не способный дальше сопротивляться тьме, окружавшей и давившей со всех сторон. Сил больше не осталось. Я чувствовал себя уязвимым, будто стоял на самом виду.       Салазар, я так слаб. Я невероятно слаб.       Я не готов. Я ещё не готов. И я устал. Я действительно устал быть под постоянным напряжением.       "Чего раскис?"       Это был мой голос.       Его голос.       Наш голос.       Я не справлюсь.