Сакраменто

            Я привыкла знать ответы на все вопросы. Понимать сущность вещей и всего, что меня окружает. Но, Мерлин прокляни, почему Теодор Нотт ведет себя так странно?       Снова и снова я возвращалась мыслями к нему.       Это было неминуемо.       Ночью засыпала, думая о нем, и на рассвете просыпалась, с мыслями о нем.       Рассвет.       Он полюбился мне благодаря Тео. Это было его время. И олицетворяло его так точно, что ради мнимого ощущения его присутствия в моей жизни, я просыпалась как можно раньше, подходила к окну, чтобы, отворив ставни, вдохнуть свежий воздух раннего утра. В это время ароматы сплетались с чувствами и создавали основу грядущего дня. Меня успокаивал, доносившийся ветерком, терпкий запах леса, что был неподалеку. Я упивалась запахами еловых веток, мха, влажной лесной почвы, особенно после дождя — так пах Тео.       Случай с Фестралом окончательно лишил меня уверенности в своей рассудительности. Наверное, он услышал, что я хотела их увидеть, но тогда я не подумала, не вдумалась в то, что сперва нужно увидеть воочию зловещую старушку Смерть.       Это было несерьезно и глупо с моей стороны.       Любопытно, что в ту ночь я видела Тео в своем сне. Мерлин, каким нереальным он был! И дело не в том, что это был сон. Тогда мне казалось, что нет никого и ничего совершеннее него. Ему не хватало лишь сияющего нимба над кудрявой головой. Эта мысль вызвала у меня легкую улыбку.       В тот момент я не понимала, кто он на самом деле.       Может, Люцифер до своего падения?       Чертовски красив и недоступен.       Ангел, что сменил вдруг сторону, который заставлял меня желать большего. Ангел, из-за которого я металась в постели, не понимая, чего мне не хватает. Хотя нет, я знала. Но не хотела признавать.       Определенно Люцифер — искуситель, шепчущий тихонько в мой разум то, что я на самом деле хотела. Сподвигающий меня на необдуманные поступки. Но кого я обманываю?       Я прекрасно понимала, что однажды паду к нему. Или с ним. Ведь мы живём в таком времени, где наша связь будет считаться предательством, как с моей стороны, так и с его.       Нотт расслабленно сидел, опершись руками о сиденье той самой скамейки. «Нашей,» — называла я ее про себя. Давно он не был таким умиротворенным. Вдруг Тео повернулся ко мне и посмотрел на меня так нежно, с такой нескрываемой любовью и благоговением, с каким я не могла себе позволить, лишь мечтать.       Снег мягко падал с предрассветного неба на наши кудрявые макушки, цепляясь за ресницы. Тихая, спокойная атмосфера зимнего пейзажа затягивала дымкой остатки здравомыслия. В этот самый момент — он так близко — нужно лишь протянуть руку, чтобы наконец дотронуться, бессовестно умерщвляя свое достоинство взамен на жгучее прикосновение.       Однако я больше боялась, что он исчезнет, и потому не шевелилась, даже дыхание задержала, чтобы не спугнуть видение.       Тео ярко улыбнулся, так по-ребячески, что на щеках появились ямочки, и весело воскликнул:       — Да садись уже, чего стоишь? Я так скучал!       Жаль, что в реальности мы чужие.       Но вот во сне ты был моим.       Я жадно ловила каждую секунду, что он проводил со мной, хоть это и нереально все. Хоть это был просто сон.       Ноги медленно вели меня к нему, пока сердце отчаянно билось в грудной клетке, норовя сломать ее и выпрыгнуть прямо к нему в руки. Я робко присела рядом с ним, не отрывая свой взгляд от юношеского лица. Его глаза завораживали. Два сапфира освещали своим синим светом дорожку к моему сердцу — так ты меня нашел, горе мое? Украл этот никчемный орган из груди и безнадежно хранил у себя. Хватит мучить его, эта игра мне совсем не по душе!       Смешно, Гермиона — ведь ты и не сопротивлялась по-настоящему, правда?       Мужественные черты его лица отпечатались в сетчатке моих глаз, а эти родинки на бледной коже сводили меня с ума. Я никак не могла вспомнить их расположение — слишком мало времени проводила с ним рядом, а нагло разглядывать его не позволяла гордость.       Я могла только мечтать о том, как все изменю. Его родинки — мой ориентир. Я бы пересчитала каждую, и губы мои блуждали бы по его телу, утоляя жажду прикосновений и отчаянную нужду в поцелуях.       Но сейчас вот он — рядом со мной. Пододвинулся ближе, сократив невыносимое расстояние между нами, и нежно взял меня за руки.       Наклонившись, Нотт мягко прошептал, заглядывая мне в душу сквозь широко распахнутые глаза:       — Я хочу видеть тебя, но ты не здесь. Приходи скорее. Я хочу взглянуть на тебя, Кудряшка.       Он поправил мои локоны, открыв лицо.       Я улыбнулась несмело — его самого бы назвать кудряшкой. Завитки угольно-черных прядей падали ему на лоб. Хотелось зарыть свои пальцы в его волосы, чтобы наконец почувствовать, какие же они на ощупь. Я устала только представлять себе это, хотелось наконец сломать вдребезги все ненужные правила и делать то, что хочется.       Снежинки, сверкая, осыпали его волосы и застревали в густых ресницах. Взгляд выражал трепет и любовь.       Забавно, я словно смотрелась в зеркало.       — Но я же сижу с тобой рядом, Тео, — удивленно пробормотала я, глядя на него во все глаза. Мое сердечко по-прежнему сходило с ума в его присутствии. Он тепло улыбнулся мне и мягко продолжил, будто пытался объяснить элементарную истину.       Кажется, я перестала дышать.       — Нет, ты так далеко... Приходи сюда скорее. Прошу тебя, приходи скорее. Я хочу показать тебе кое-что. Приходи! — он погрузил пальцы в мои кудри так, как мечтала сделать я, и притянул к себе. Его дыхание обжигало, а я просто глядела в синие, как бескрайний океан, омуты его глаз и добровольно тонула в этой бездне.       Веки мои плавно закрылись, подчиняясь всепоглощающим чувствам, а его горячие губы мягко коснулись моих.       И в это же мгновение... я проснулась.       Стало так обидно, слезы душили меня, и я не смогла их сдержать. Горючие слезинки оставляли невидимые ожоги на лице, стекая по щекам.       Сердце так громко пульсировало в груди, что, казалось, даже в подземельях Слизерина можно было меня услышать.       Я горела. Я хотела тот поцелуй. Думаю, хоть во сне я заслужила его.       Мне нужен был свежий воздух, чтобы привести себя и свои мысли в порядок. Я — Гермиона Грейнджер, должна быть идеальной с самого утра.       Не отдавая отчет своим действиям, поскольку в голове был еще легкий туман, я направилась к той самой скамейке. Напротив нее все так же сверкал голубым свечением заледеневший фонтан — маленькое ледяное Королевство. Через какое-то время я почувствовала, как рядом кто-то сел. Я застыла на секунду. А это все правда происходит? Может я все еще сплю?       Это был он.       Мой Тео.       Я точно знала.       Чувствовала его с закрытыми глазами.       Ощущала всем своим существом.       И стало, наконец, так спокойно. Злость к происходящему и усталость последних дней пропали, а обида медленно таяла.       Остались только он и я.       Словно я и не просыпалась.       Мы говорили мало, и все же печаль отчетливо чувствовалась в его голосе. Что-то произошло, но я понятия не имела, что. В тот момент Тео выглядел безутешным и понурым, будто весь мирской груз лежал на его плечах. Глаза, словно зеркало его души, отражали все отчаяние внутри.       А я никак не могла ему помочь.       Его длинные пальцы выудили из кармана палочку, он взмахнул ею, и серебристый свет вырвался с ее конца. С трудом заставив себя оторвать от него свое внимание, я перевела взгляд на жемчужно-белый свет, который принял обличье ранее невиданного мной существа.       Я замерла и теперь завороженно наблюдала за ним. Это было непередаваемое ощущение, было страшно и одновременно всесокрушающее красиво.       Мерлин всемогущий, неужели это то, что я думаю?       Фестрал!       Боже...       Как грустно, что счастливые воспоминания Тео приняли обличие символа смерти.       Почему же так вышло?       Как же хочется его утешить.       Я бессильна и ненавижу себя за это.       Во мне — ветер поля, в тебе — океана воля. Отчего же так сильно каждый друг другу нужен? — пронеслось в голове... а может, я сказала это вслух?       Патронус глядел на меня большими белыми глазами, взмахнув снежными ресницами.       Какая смертельная красота...       — Тео... почему ты видишь фестралов?       Вопрос выпорхнул до того, как я успела подумать. Я знала, что что-то происходит. И чувствовала это даже через расстояние. Он ведет некую борьбу, о которой знает только он. Мне хотелось знать причину. Может, я смогу помочь?       После короткого молчания он просто произнес:       — Мама.       Короткое слово, два простых слога, в котором поместилось столько горечи и боли. Я ощущала ее всей своей душой.       О Тео...       В это же мгновение Фестрал исчез, растворившись на ветру. Тео встал со скамьи и посмотрел на меня. И взгляд его выражал осмысление, он будто открыл для себя что-то новое. Но это что-то взволновало его, он ушёл.       Из его кармана выпал черный лепесток розы. Наклонившись, я подняла его, нежно касаясь краешка заледеневшими пальцами, прекрасно знала, что это трансфигурация его сигареты в лепесток. Признаться, один я сохранила, высушив между страницами книг.       Кажется, он — единственная моя слабость, которой я не могу противостоять; моя зависимость, которая рано или поздно потянет меня ко дну его бушующего океана.       На пятом курсе он совсем изменился. Было видно, что он постоянно злится, всегда раздражен и аура вокруг него была такая темная и тяжелая, что даже его однокурсники со Слизерина сторонились его. Когда он проходил мимо, создавалось ощущение, что все расступаются, лишь бы в лишний раз не натолкнуться на него. Только слепой мог не заметить, что Теодор Нотт стал кем-то вроде авторитета среди слизеринцев. Если не брать Малфоя в счет. Малфой искал внимание толпы; в то время как Тео обретал ее, как будто не стараясь, принимал как что-то естественное. Теодора побаивались, хотя только в прошлом году его никто не замечал. Тогда он был почти невидимым, чувствовалось его нежелание быть на виду, он старался придерживаться этого до конца прошлого года.       Однако теперь...       Он стал агрессивным. Это было видно на переменах — когда он мог взорваться из-за мелочи и обрушить свой страшный гнев на источник раздражения; в Большом зале — когда он затыкал человека одним своим взглядом; на играх по квиддичу — где его жестокость на поле иногда выходила за рамки нормального. Он с невероятной силой и злобой бил по квофлу, метко целившись в соперников, отчего после тренировок с ним, половина команды бежала к мадам Помфри.       И никто ничего не предъявлял ему.       Никто ничего не мог ему сказать.       Его беспредел, безжалостность и вседозволенность отталкивали, и я стала его бояться.       Мне казалось, что это другой человек.       Ну как мог тот Теодор, которого я знала, вести себя таким образом?       На уроках он был молчалив, только слушал, не отвлекаясь. Однажды я заметила, что он замолкал и переставал черкать пером, когда я начинала отвечать на занятиях, как будто вслушивался в мой голос. А может это паранойя, скорее всего, я придумываю это себе, и все это неправда. Он больше не задерживал на мне свой взгляд и никак не обращал на меня свое внимание. Однако то, что я стала опасаться его, неоспоримо. Да и не только я, ходили слухи, что в слизеринских подземельях устраивались дуэли и Теодор был таким же беспощадным, как на квиддичном поле. Вечно ходил то с рассеченной губой или носом, то с синяками из-за вечных драк и дуэлей. Он мог бы с легкостью стереть следы своего безрассудного поведения, но он демонстративно этого не делал.       Ходячая агрессия.       Бесило то, что Амбридж делала вид, что не замечает ничего. Было бы это у нас на Гриффиндоре, она бы уже давно всех исключила.       Гарри же перестал так легко относится к Тео. После того как он услышал имя его отца на кладбище на испытании Турнира Трех Волшебников, прибавить сюда вызывающее поведение Нотта, слухи, которые его окружали — все это перечеркнуло доверие моего лучшего друга к Нотту. И по идее, в совокупности всего этого, я должна была бы избегать его, ненавидеть или презирать. Но я ничего не могла с собой поделать.       На самом деле я видела другое.       Потерянность.       Понятие не имею, почему. Мне казалось, что раньше, когда его никто не замечал, он был гораздо увереннее в себе, чем сейчас, когда все его боятся и считаются с ним.       Жалость, однако, кроме всего прочего, перебил один факт: он состоял в отношениях с Дафной Гринграсс. Когда я видела, как он приглашал ее на свидание у фонтана этой осенью, я просто-напросто растерялась. Горло обожгло, резко защипало глаза. Нет, я не рыдала в подушку и не кричала о том, как мир несправедлив. Мне просто нужно было время привести мысли в порядок и собраться.       На что я надеялась?       Все и так было ясно с самого начала.       Такие, как он, не выбирают таких, как я.       «Грязную кровь»       Стало так... неприятно.       Обидно.       Больно.       Особенно было прескверно, когда кто-то споил меня амортенцией. И как бы я ни старалась, та сцена сохранились в моей памяти, вцепившись мертвой хваткой за струны моих нервов. Меня все еще бросало в жар от тех воспоминаний. Как его удивление сменилось мягкой податливостью, как он едва коснулся моей шеи, отчего стало невыносимо тяжелой и лишней одежда на теле. Аромат леса и табака ударил в голову, мне показалось, что он даже ответил на мой поцелуй, но затем резко прервал контакт. Я бы сочла это игрой моего воображения, однако ярко алый след от его укуса на моей припухшей губе говорил об обратном.       В любом случае я уверяла себя, что эта сцена ничего для него не значила. «Он любит Дафну, они связаны договоренностью между семьями.» — напоминала я себе. У Нотта все распланировано в его жизни.       И места там для меня нет.       Надо признать это и двигаться дальше.       И я двигалась.       Я постаралась забыть об этом унижении. Мы организовали отряд Дамблдора, я так гордилась каждым, кто становился сильнее, учился чему-то новому и просто совершенствовался. Это было необходимо для того, чтобы хотя бы защитить себя и близких. Но нас поймали, а Дамблдор пропал. После этого перемены стали ощутимее — контроль ужесточился, школа перестала быть похожей на прежнюю. Обстановка вне стен замка тоже накалялась. Неопределенность в магическом мире трогала каждого волшебника и волшебницу. Стало больше новостей о смерти маглов и маглорожденных, совершён большой побег из Азкабана.       И вот настал день, когда наши знания и навыки понадобились нам. Отряд Дамблдора последовал за Гарри в Министерство, Луна Лавгуд предложила полететь на фестралах. Так мы и сделали.       Когда я дотронулась до настоящего фестрала, я словно снова очутилась на той скамейке, заваленной снегом. Не вовремя вспомнились слова Тео:       «Когда-нибудь ты поймешь»       Когда?       Воспоминание кольнуло сердце.       Я отогнала его и сосредоточилась на деле. Кое-как залезла на невидимое животное, намотала гриву на руку, не без помощи Луны, и вместе с ней, Гарри, Роном, Джинни и Невиллом полетели на фестралах в Лондон — прямиком в Министерство Магии.       Произошла бешеная схватка, не явись Орден Феникса, мы бы все погибли. Мы отбивались как могли, в результате я повалила несколько пожирателей, двое из них чуть не убили Гарри, но я успела отбросить его в сторону и сформировать щит, а после обезвредить противников. Но тут Долохов — Пожиратель Смерти, которого я поразила немотой, внезапно наискось взмахнул палочкой, и что-то похожее на язык пурпурного пламени полоснуло меня по груди. Я вскрикнула, обмякла и рухнула на пол; слегка поморщилась и с трудом дотянулась ладонью к ребрам.       — ГЕРМИОНА!— услышала я крик Гарри перед тем как отключиться.       Проклятие Долохова подействовало на меня не в полную силу, поскольку черный маг не успел произнести заклинание вслух. Однако при этом мадам Помфри, осмотрев меня, заявила, что «здесь определенно есть над чем поработать».       Первые дни были самыми кошмарными. Ничего не запомнилось, только то, что меня мучила невыносимая режущая боль в животе, лихорадка и бред. Каждый день приходилось принимать с десяток целебных настоек, но я быстро шла на поправку и с нетерпением ждала, когда же мне, наконец, разрешат покинуть больничное крыло. И всё же один момент не давал мне покоя. Ночью, пока я лежала в тяжёлом состоянии на второй день после министерского переполоха, я проснулась от знакомого шёпота:       — Это я виноват. Мне не следовало оставлять тебя. Не надо было. Но я усвоил урок. Я не дам тебя в обиду, отныне я сам буду беречь и защищать тебя. Ты не будешь одна, я ни за что больше не оставлю тебя. Я обещаю, Долохов получит по заслугам. Ты будешь отомщена.       Я не могла открыть глаза, сил совсем не было, но я жадно вслушивалась в этот шёпот. Я не могла поверить своим ушам, голос принадлежал Тео. Это был его голос.       Тео.       И как бы плохо мне не было, тогда я чувствовала себя счастливой.       На утро я восприняла это как сон, но, скорее всего, это был простой лихорадочный бред. Мне действительно было очень плохо, мозг мог придумать что угодно, чтобы успокоиться.       В голове пронеслись строчки из когда-то прочтённой книги: «Моя жизнь никогда не стоила мне так много. Я живу за двоих — мне душа твоя в душу дышит.»       Кажется, я стала одержимой. Мне это не нравится.

***

      Вот и всё. Министерство удостоверилось в том, что Тёмный Лорд возродился. Суматоха в Министерстве Магии получила широкую огласку. Дамблдора оправдали, он вернулся в школу, и сейчас я ждал за его дверью своей очереди на аудиенцию.       — Мистер Нотт, — послышался голос Макгонагалл, выходящей из его кабинета — можете зайти к директору.       Гермиона сейчас спокойно спала в больничном крыле, слава Салазару ей стало гораздо лучше. В первые дни, когда ее только привезли из Министерства раненой, она была в тяжёлом состоянии. Вся школа говорила об отряде Дамблдора и их вылазке в Министерство. Ночью того злосчастного дня она бредила и шептала что-то нечленораздельное, но я уловил в этом словесном потоке своё имя. Благо никого к ней не подпускали, а я, хорошо подобрав время и зная нужные заклинания, смог навещать ее в первые тяжёлые для нее ночи. Озноб мучил ее, зелья действовали медленно и слабо, хотя их было очень много. Некоторые смешивать было просто нельзя, и я боялся вмешаться и навредить ещё больше. Оставалось надеяться, что мадам Помфри знала, что делает.       — Тео! — в очередной раз тревожно звала сквозь сон Гермиона       — Я здесь, солнышко. Я здесь.       Ее ледяные руки слабо держали мои, она была вся мокрой. Волосы прилипли к бледному лицу, покрытому капельками пота, почти серые губы потрескались, она часто дышала и шептала что-то быстро-быстро, не открывая глаз. Бельё пропиталось влагой, отчего она мёрзла ещё больше, зубы ее стучали. Я убрал одеяло, отчего она недовольно застонала и свернулась калачиком, дрожа всем телом. Стараясь работать быстрее, сначала высушил ее одежду, а затем и постельное бельё, укутал ее уже сухим одеялом и коснулся горячего лба. Она горела. Нашёл полотенце, смочил в воде и аккуратно приложил к ее голове. Она сморщилась от прохладного касания влажной ткани, но быстро успокоилась. Ей стало чуть комфортнее.       — Прости меня, — шептал не переставая.       Она наконец уснула.       — Профессор Дамблдор, — обратился я, вырываясь из воспоминаний прошлых ночей. — Прошу прощения, что отнимаю ваше время, знаю что у вас уйма дел. Но это правда не терпит отлагательств. В прошлую нашу встречу вы говорили, что, возможно, сможете помочь. Думаю, вы единственный, кто может.       Он выглядел уставшим, но всё равно тепло улыбнулся мне при встрече и указал на стул. Но волнение охватило меня с головой, так что было легче стоять на ногах.       — Что случилось, мальчик мой?       — Я обладаю крайне важной информацией о Волан-де-Морте. — бросил я.       Вот так. Резко и просто. Коротко и ясно.       А чего тянуть?       Дамблдор замер, но в следующую секунду взмахнул палочкой в сторону двери, она заперлась и комната на секунду покрылась белой плёнкой — наложил чары, чтобы нас никто не услышал.       — Прошу простить меня, эта мера необходима, думаю, объяснять это не нужно, — довольно спокойно объявил старик.       После того фиаско с богартом, сомнение было во всём. А этот ужасный случай с Гермионой окончательно добил и без того слабую уверенность в своих планах.       Пока я караулил сон моей Кудряшки, я о многом задумывался. И осознал, какие мизерные у меня шансы. Мне нужно больше информации, чья-то поддержка и хоть какая-то опора.       Глупо воевать против армии одному.       — Так что же именно вы хотите поведать мне? А главное с какой целью? — заинтересованно поднял седые брови профессор.       — Вы — единственный, кого Волан-де-Морт боится. Помочь сможете только вы. Это очень долгая история, но постараюсь вкратце пересказать её вам. Если будет нужно принять веритасерум либо дать вам доступ к моим воспоминаниям — я это сделаю.       Директор нахмурил седые брови, сосредоточенно о чем-то размышляя. И промолвил:       — Слушаю вас.       Переборов себя, не без труда, мне пришлось вспомнить и рассказать в подробностях, что случилось с моей семьёй, и к чему это привело. Жутко нервничал, до последнего сомневался в своём решении и потому рассказ получился немного сбивчивым. К тому же пришлось пережить по новой тот круг ада.       Рассказал о том, с чего всё начиналось, об обряде в библиотеке, о Тёмном Лорде, о Таддеусе и Блишвике. О плане, об обучении, о том, что я знаю об опасных боевых заклинаниях больше, чем обычному подростку стоило бы знать, да и о многом другом. Не было ничего, что я пропустил. Включая Гермиону.       — Я пришёл больше из-за нее. И делаю это для нее. Чтобы она была в безопасности.       Директор внимательно слушал меня, затем долго не сводил глаз с одной точки, нахмурив серебряные брови в замешательстве, будто не мог поверить в мой рассказ. Моя взволнованность передалась ему, он всё крутил в руке какую-то бумажку чуть дрожащими руками.       Казалось, прошла вечность. Видимо, Дамблдор пытался всё переварить. Как вдруг резким движением палочки он вытащил из-под груды книг какую-то чёрную дырявую книгу, всю заляпанную в крови, и стал внимательно рассматривать ее:       — Вы можете предоставить мне ампулу с воспоминаниями о том обряде? Не хотел бы внедряться в ваш разум, это довольно болезненно.       — С оклюменцией я знаком и владею ею. Можете хоть сейчас залезть в мой мозг — всё покажу и подтвержу под веритасерумом, как ранее уже говорил, — терпение заканчивалось, хотелось поскорее покончить со всем этим.       Директор всё тянул с решением, тщательно обдумывая свои действия. Пока он медленно шагал по своему кабинету, я отрешённо рассматривал его высокий и худой силуэт. Дамблдор провел рукой по бороде и начал говорить:       — Правда — это прекраснейшая, но одновременно и опаснейшая вещь. А потому к ней надо подходить с превеликой осторожностью. Я верю вам. Действительно, верю. Однако буду вынужден проверить, так как если то, что вы говорите, является правдой — в ответ мне нужно поведать ещё кое-что про Волан-де-Морта. Я увижу то, что видели вы, и смогу подробно изучить обряд и подумать над решением нашей непростой задачки, — он поправил очки половинки.       — Можете делать всё, что потребуется, только бы найти выход из этой ситуации, — дергающееся веко не давало мне покоя       — Постараюсь вам помочь чем смогу, Теодор. Начнём? — он по-старчески добродушно улыбнулся, из-за чего в уголках его рта появилась сеточка морщин.       Кивнув, я подготовился к его внедрению в разум.       Он плавно взмахнул палочкой и оказался у меня в голове, однако входил в разум не так, как это делал отец — тот врывался без предупреждения и ломал всё и вся, что попадалось на пути. А Дамблдор будто окунулся в моё сознание, оттого было не так больно и неприятно.       Он видел всё.       Я позволил ему. Открыл все двери. Ни одна дверца не была заперта, ни один отсек бесчисленных шкафов не был закрыт; показал ему путь к тем воспоминаниям и дал знать, что он может зайти в любую комнату. Он увидел всё, что было ему нужно. Прошло немало времени и, наконец, старик вынырнул из моей головы так же плавно.       Голова немного гудела. Я закрыл глаза и протянул ладонь к лицу, стал тереть пальцами веки, чтобы унять нервный тик, как услышал, что он что-то наливает мне.       — Попейте, вам станет легче, — он напряжённо взглянул на меня и, наклонив голову, протянул мне стакан.       Густая жёлтая жижа в стакане выглядела немного сомнительно, но я ведь обещал, что сделаю всё необходимое, и потому отпил из стакана. Боль мигом отступила и я смог облегченно выдохнуть.       — Мне жаль, что вам пришлось через все это пройти, — взволнованно промолвил он.       — Ничего, профессор, головная боль уже прошла. Интересно, что это за напиток?       — Я не про головную боль, — мягко перебил директор. — Мне очень жаль.       О... он об этом.       Я вдруг задумался. Было так странно. Ощущение само по себе новое.       Ведь он первый, кто увидел правду.       Всю правду.       И про Гермиону он всё знает.       — Счастье можно найти даже в темные времена, если не забывать обращаться к свету, — проговорил директор.       Он нервно вышагивал по комнате, иногда останавливая на мне свой беспокойный взгляд. И вдруг снова заговорил:       — Ваш свет — Гермиона Грейнджер. Так дайте наконец ярким лучам ворваться во мрак, что окружал вас все эти годы.       — Это слишком рискованно, — перебил я его. Я начинал нервничать всё сильнее.       — Рискованнее лишить себя единственного, что движет вашей жизнью. Вы находите в ней покой, так позвольте себе эту слабость. Я бы не говорил вам этого, если бы не был уверен, что вы можете это сделать. Вы видели, что ваша любовь взаимна, вы ведь обещали ей только вчера, что больше не оставите ее. И вы оба достаточно умны, чтобы не попадаться на глаза. Если боль ненадолго заглушить, она станет еще невыносимей, когда почувствуете её вновь. Задумайтесь над этим, — серьезно произнес Дамблдор.       Он говорил так просто и понятно. А у меня в голове будто бушующий огонь столкнулся с глыбой льда. Удивительно как простые слова, переплетаясь друг с другом, могут действовать на человека.       Как же я хотел верить ему.       — А теперь открою вам свою тайну, связанную с Волан-де-Мортом, — строго протаранил он. — То, что вы мне поведали, крайне значимо, и я представляю, каких вам стоило усилий переступить через себя и поделиться такой важной информацией. То, что я вам скажу, должно остаться между нами. Об этом пока знаю только я, и сейчас узнаете вы. В будущем буду обязан рассказать Гарри, но никому больше. Это жизненно важно. Если Волан-де-Морт узнает о нашей осведомленности, всё пропало. Помните, как тот говорил, что один из экспериментов с бессмертием должен сработать? Он был прав. Как думаете, почему он исчез после нападения на семью Поттера? Его проклятие отскочило от Гарри из-за жертвы его матери и попало в него самого. Он практически умер. Но почему же тогда он не переродился в Таддеуса сразу после? — Дамблдор выглядел встревоженным. Переведя дух, он возбуждённо продолжил: — Вот здесь сработал другой эксперимент — крестраж. Всё справедливо, вы поведали мне свою тайну, я свою. Поэтому слушайте внимательно, Теодор, крестраж — это волшебный артефакт, созданный с помощью тёмной магии, в нём заключена часть души тёмного мага. Он создаётся путём совершения преступления, раскалывающего его душу, то есть убийства. Скорее всего, когда в ту ночь на Годриковой впадине умер Волан-де-Морт, его душа не была цельной, чтобы вся переселилась в Таддеуса. Исходя из своих знаний, могу предположить, что нужно полностью погрузиться в смерть цельной душой, чтобы то тёмное заклинание сработало. В случае же с Волан-де-Мортом нужно, чтобы все части его души погрузились во мрак смерти. И вынырнет он цельным в теле Таддеуса. Крестражи не должны вас касаться Теодор, это не ваша миссия, но нужно убить Таддеуса до того, как крестражи будут уничтожены. Увы, вам должно разобраться с братом самому, так как вы — его единственное слабое место. Но это не значит, что я не могу помочь, — заключил он.       Даже Дамблдор уверяет в том, что его нужно убить. Мерлин, неужели Таддеуса правда не спасти? За то короткое время, что я был с этим исключительным и мудрым человеком, я почувствовал целый спектр эмоций — безысходность, вину, смятение, удивление, своеобразную радость от того, что нашел, кто может мне помочь и сменяющую ее тоску и грусть. Когда я входил в его кабинет, я был в отчаянии, затем получил надежду, чтобы она вдребезги разбилась.       — Профессор, может есть другой выход? — мой голос дрогнул, я никак не мог принять эту правду. Всё ещё не мог.       Лицо его выражало искреннее сострадание и будто бы глубокую досаду.       — Боюсь, что это невозможно. Одной ногой он в царстве смерти, другой в нашем бренном мире. Ему больно, он страдает. Где бы он ни был, он разрывается между двумя мирами. А это невероятно болезненно. Увы, его убийство будет милосердием. Я вижу, что вам тяжело, вижу, как вы не хотите этого делать. Но если бы был другой путь, пусть даже самый тяжёлый — мы бы пошли по нему. Придётся смириться, вы сильный духом, не по годам взрослый юноша. Знаю, вы поймёте. Понимание — это первый шаг к тому, чтобы принять случившееся. Но вы не будете больше один. Мы сильны настолько, насколько мы едины, и слабы настолько, насколько разъединены, — заключил Дамблдор и легким взмахом палочки сделал так, что в воздухе появилась запыленная бутыль и два бокала. Бутыль наклонилась и щедро плеснула в каждый из бокалов жидкости медового цвета, после чего они плавно поплыли по воздуху в нашу сторону.       Поймав бокал, я вращал в нем золотистую жидкость, принюхиваясь — это была медовуха.       Кабинет погрузился в тишину. Каждый думал о своем. Я перебил мерный ход его мыслей, задав вопрос:       — Профессор, могу ли я помочь вам со своей стороны? Может я смогу как-то шпионить или...       — Нет, это слишком опасно, — перебил он меня, — и слишком тяжёлая работа для подростка.       — Думаю, с этим я справлюсь. Если вдруг что-то узнаю, могу сообщить вам или доверенному лицу, — мне хотелось, чтобы всё наконец закончилось. И я готов делать что угодно для этого.       Дамблдор прищурился, внимательно разглядывая меня, словно пытаясь залезть в самую душу. Но он и так там был.       — Вы удивительно бесстрашный юноша, точно не из робкого десятка. Слышали об Ордене Феникса? — задумчиво спросил он.       — Немного, отец о нём упоминал, — устало выдавил слова и запил их крепкой медовухой.       — Если будет желание, в будущем можете быть частью этой команды. Но в любом случае вас будут поддерживать, об этом я позабочусь. Дам знать, чтобы в случае чего, вам помогли. Вы можете обратиться к профессору Макгонагалл, если что-то будет нужно, — он замолк и неожиданно выдал:       — Всё будет хорошо, Теодор. Ты справишься.       Мне никто ещё не говорил этих слов.       Всё будет хорошо?       Будет ли?