Сакраменто

      Мы оказались на некой поляне с густой и сочной травой. В опасный момент я сконцентрировался на том, чтобы просто-напросто оказаться как можно дальше от Таддеуса, и поэтому не знал точную локацию, однако был уверен в том, что мы там, где нас никто не найдет. Обессиленно я свалился на мягкую траву с отцом в охапке. С трудом заставив себя подняться на локтях, я безнадежно пытался найти признаки жизни в обмякшем теле родного отца, но тщетно. Словно потерявшийся ребенок, я отказывался верить в произошедшее.       Что теперь я один.       На самом деле один.       Один.       Это слово пульсировало в моей голове и уже напоминало заезженную пластинку, заслушанную до дыр. Но я не понимал.       Не верил.       Пока измученный мозг пытался принять горькую правду, одежда пропиталась чем-то теплым и вязким, неприятно прилипая к коже на спине, груди, животе, руках и ногах. Все горело, и пульсирующая боль расползалась по моему телу. Специфический запах железа ударил в нос.       Понял, но еще не осознал, что это кровь.       Я был ранен, но не от рук Таддеуса. Слишком большой скачок аппарации меня изрядно подкосил. Сознание помутилось.       Последнее, что врезалось мне в память, были невидящие, мертвые глаза отца.       — Прости меня, отец. Я не справился, — мой шепот казался чужим и далеким, казалось, он доносился откуда-то сверху, словно я сам себе шептал на ухо, сожалея.       Больше ничего не помню.       Я впал в беспамятство.

***

      Слышалось пение птиц. Как только я разлепил веки, в глаза бросились листья над головой. Точь-в-точь как тогда на берегу у озера, когда мы лежали с Гермионой под деревом и обсуждали наше будущее.       Когда оно казалось еще светлым, а душа не была изуродована, и тело не пропитано темной магией. Магией, что разрушала ткани, словно ионизирующая радиация, поедающая понемногу каждую клеточку тела, заставляя гнить ткани.       Мне хотелось верить в то, что все это было лишь ужасным сном, что сейчас я повернусь и увижу кучерявую копну волос любимой девушки рядом со мной.       И она не исчезала вовсе.       И совсем не обманывала.       Отец был бы жив.       Отец.       Глаза захлопнулись, их будто обдало кипятком. Горло запекло.       Как же дурно.       Не пристало мужчине плакать. Однако все, что происходило со мной, толкало на это постыдное, как мне казалось, действо.       Я не раскрывал век. Не мог набраться храбрости и столкнуться с реальностью, где нет кудрявой макушки рядом, но есть хладный труп родного отца.       Пусть все остается так. Пускай я останусь в сладком неведении.       Так легче.       Так хорошо.       Так спокойно.       И не больно.       Однако неожиданно я услышал детский голос:       — Он проснулся! Папенька, он только что открыл глаза!       Девичий голосок, такой приятный и невинный. Тут же раскрыв веки, я попытался встать и сфокусироваться на чем-либо. Но как только сделал движение, то почувствовал разлившуюся боль, что чуть было не отправила меня снова в бессознательность. Голова закружилась, и я не сразу увидел, что происходит вокруг.       Я хрипло выдавил:       — Где я? Кто вы?       После детского лепета послышался грубый мужской, но довольно добродушный голос:       — Все в порядке, молодой человек. Вы в поселении аммонитов. Здесь вам ничего не угрожает, а я представитель нашей деревни. Лежите, не вставайте, ваше тело еще не оправилось.       — Что… Что за поселение?       Недалеко от меня прямо на большом камне сидел коренастый мужчина лет пятидесяти с раскрасневшимся круглым лицом. Одет он был в простую рабочую одежду и мягко улыбался мне.       — Это религиозное движение. Мы отдалились от всех в силу своих правил, но об этом потом. Как вы себя чувствуете? Помните, как здесь оказались?       — Не совсем, — мой голос был слаб. Я искал глазами тело отца. Позади мужчины заметил толпу ребят, с любопытством разглядывающих нас. Точнее, меня. — Где… Где мой отец? — Паника накрывала меня, и мозги стали плохо работать, ноющая боль отвлекала разумный ход мыслей, бессвязно путая их.       — Ваш отец? О... — Он поменялся в лице. — Очень жаль это узнать. Мы нашли рядом с вами мужчину, но, к сожалению, он не выжил. Нам пришлось похоронить его на местном кладбище, надеюсь, это не оскорбит вас, вдруг у вас свои обычаи, — он осторожничал, а минуту спустя добавил, что соболезнует о моей утрате.       Немного погодя я пытался поблагодарить его за доброту, но связки в горле будто распухли, трудно было хоть что-то вымолвить.       Нужно было срочно взять себя в руки.       Через какое-то время меня отпустило, и я все же спросил:       — В какой части Британии мы сейчас находимся?       Мужчина поднял бровь в изумлении и медленно поправил меня:       — Извольте, мы не в Британии. Вы находитесь в Мексике.       Срань.       Что?       Как?!       Этого еще не хватало.       Мне должно быть послышалось.       — Вы не очень то похоже на мексиканцев, — скривил я губы, с горем подавив скептическую ухмылку.       — Мы поселение, сбежавшее из Европы еще в 19 веке, когда только начались войны. Наших мужчин забирали на войну, тогда как наша религия запрещает насилие и использование оружия в любом виде.       Как же сложно переваривать информацию. Слова его превращались в странное жужжание в голове. Теперь я верил в существование мозгошмыгов.       — Ясно, — бросил я, потому что от меня ждали хоть какой-то реакции.       Нихрена не ясно, если быть честным.       Кроме того, что это магглы, раз он говорил о религии. Как я оказался именно здесь? Настолько далеко?       Действительно, переместись я без страховки в виде нашего с Таддеусом «бессмертия», аппарация на такую дистанцию убила бы на месте. Поэтому меня практически разорвало напополам. В этот раз точно останутся шрамы, а никакого Таддеуса рядом нет, чтобы залечить их как в прошлый раз.       — Как долго я был без сознания?       — Неделю с лишним, — просто ответил мужчина.       По мере разговора ко мне постепенно возвращалось чувство осознанности, некой трезвости и частичной ясности ума. Я заметил, что лежу на кушетке, а листва над головой была только в моем воображении. И старик на самом деле не сидел на камне — это был стул. Затем я заметил, что все тело было обмотано бинтами и под ними явно была какая-то пахучая лечебная мазь. Судя по тому, что бинты были повсюду, я смог сделать вывод, что раны имели характер разрывов и были довольно обширными       Голова, по-видимому, тоже была затронута, раз мне мерещилось всякое.       Бессмертие бессмертием, но я все еще человек.       В разговоре с главой поселения я наплел ему о том, что ничего не помню, кроме того, что убегал с отцом от кого-то и оказался здесь. Он, конечно же, не поверил мне, но не подал виду, за что я был ему безмерно благодарен. Мужчина заверил меня в том, что я могу остаться здесь столько, сколько будет нужно для моего восстановления, и если пожелаю — остаться навсегда, но с условием, что в будущем буду соблюдать их правила, которые они свято чтили.       Я поблагодарил его, обещав долго не докучать им своим присутствием и как только появятся силы, оставлю их, дабы не злоупотребить их гостеприимством.       Все то время, что я был в отключке, за мной ухаживала одна миловидная девушка. И она продолжила это делать после того как я очнулся, но уже тайком, ведь как оказалось, здесь не одобряли лишней связи молодых людей, и даже самые невинные встречи осуждались.       Это напомнило о Дурмстранге.       Забавно.       Тогда я был достаточно наивным и думал о том времени, как о самом худшем отрезке в своей жизни.       Ее звали Энн.       Красивая девчушка лет шестнадцати. Ее серые глаза и аккуратно заплетенные длинные русые волосы цепляли взгляд. Приятная и спокойная, она почти всегда улыбалась.       — Теодор, поешь. Ты должен набраться сил, — настойчивости ей не занимать.       — Энн, мне ничего не нужно, оставь меня, — устало просил я.       — Пожалуйста! — Упрашивала она меня каждый проклятый день.       Девушка заботилась обо мне. И не сдавалась, даже когда я премерзко себя вел.       Моя зависимость от курения и алкоголя давала о себе знать. Хотя алкоголем я не особо баловался, так как нужно было сохранять ясность ума.       Но, Мерлин, сейчас бы хоть одну сигарету… Затянуться и успокоиться.       Хотя бы на две жалкие минуты.       Почему бы просто не сдаться?       Я уже почти все потерял.       Осталась только Гермиона, но ее предательство и, как выяснилось, систематическая ложь, причиняла боль.       Если раньше я находил в ней покой, теперь только лишь волнение.       О чем еще она лгала?       Эти мысли не давали мне покоя.       Энн приходила ко мне, когда все садились трапезничать. В это время в лечебном помещении никого обычно не было. И иногда ранним утром, до рассвета, так как девушка уже знала, что я не сплю.       Восстанавливался я почти четыре недели, учитывая двухнедельную отключку, и все свое свободное время она посвящала мне. Постоянно пыталась развеселить меня, находила откуда-то угощения. По утрам приходила ко мне и держала за плечо, подстраховывая, чтобы я не упал, когда хотел пройтись.       Пытаясь использовать магию втихаря, я смог излечиться достаточно быстро для таких массивных повреждений, благо они сохранили наши палочки: вернули отцовскую и мою родную шестидюймовую из вишневого дерева с сердцевиной из сердечной жилы дракона.       Львиная доля заслуги за мое выздоровление принадлежала именно Энн.       Мне хотелось для нее лучшего — ее доброта и простодушие подкупили меня. Когда появились силы полноценно колдовать, я один, но не без труда, пробрался к их земельному участку, где они обычно сажали овощи и фрукты, и на каждый отдельный участок наложил чары плодородия. Это отняло уйму сил, но стоило того: еще пару лет земля здесь будет давать хороший урожай и радовать жителей небольшой деревни.       Это меньшее, чем я мог отблагодарить.       На следующий день, когда солнце еще и не вздумало выходить из-за гор, Энн снова помогла мне встать и прогуляться по окрестностям. Ее нежные и хрупкие на вид руки крепко держали меня в равновесии.       Чаще всего я молчал, но после тех чар настроение поднялось, и впервые за очень долгое время трещал без умолку.       Я видел их радостные лица, когда только клубники собрали чуть ли не целый вагон да и других плодов было достачно.       Энн же напротив была крайне молчалива.       — Ты сегодня не многословна. Что-то случилось?       Наш медленный ход по извилистой тропинке остановился. Мы стояли посреди высокой травы, освещенные лишь светом угасающей луны и светлячков.       — Я, кажется, влюбилась в тебя, — тихий шепот девушки отдался оглушительным эхом в пустоте моей души.       Последовало долгое молчание. Оно прерывалось лишь трекотней ночных сверчков.       Вот так просто она призналась в своих чувствах.       Дивная девушка, действующая на меня так благотворно. Совершенно ни на кого не похожая. Самый комфортный человек в моей жизни, который не давал мне этих разрушительных эмоциональных скачков.       Почему нельзя все бросить, жениться на ней и зажить простой жизнью? В будущем она могла бы быть хорошей женой, приятным собеседником и человеком, который не сделает мне больно.       Может, я смог бы полюбить ее со временем.       Кого ты обманываешь, Тео?       Ты не сможешь ее полюбить, как бы не старался.       И я прекрасно это понимал.       — Энн… Мне очень жаль, — это не те три слова, что мечтает услышать каждая девушка. Но еще три слова, и я, возможно, услышу звук разбивающегося сердца. — Я люблю другую.       Энн впервые за этот день взглянула мне в глаза и поникла.       Нет.       Никаких звуков не было. Сердце разбивается бесшумно, а последствия при этом колоссальные. Так и ломаются жизни.       С ее алых щек текли горькие слезы, но девушка не проронила и слова. Только отвела взгляд и потянула меня за локоть, продолжая нашу прогулку. Она тихо помогла дойти до моей кушетки, мягко уложила и покинула меня, не попрощавшись.       Энн пришла на завтрашний день и продолжала приходить все последующие. Но больше она со мной не заговаривала.       Вот и все.       Я потерял еще одного человека. Единственного человека, который заботился обо мне сейчас, и который за короткое время стал мне дорог.       Никого не осталось.       Ни Гермионы.       Ни отца.       Ни образа матери.       Ни брата.       Он теперь только цель, которую следовало устранить.       Таддеус.       Нельзя более прохлаждаться.       Нужно действовать.       Прошло чуть больше месяца с того дня, как я оказался здесь. Навестив в последний раз могилу отца, я попрощался с ним. Это было первым местом, которое я посетил, как только смог встать на ноги.       Скромный христианский крест из дерева отмечал место его захоронения. Я вернусь и заберу его в семейный склеп, иначе он в гробу перевернется. Хоть я и ненавидел его временами, сейчас мне не хватало отца больше всего на свете. Он все еще оставался человеком, кто меня вырастил, с кем проводил все свое свободное время, которого у него в принципе не было.       Жаль, что я это понял, когда уже вырос. Он приходил ко мне после изнуряющих поисков потерявшегося сына и обучал меня всему, что знал. Возможно, отец это делал не ради мести за мать.       Да, конечно, это было причиной его стремлений. Но возможно он действительно просто хотел защитить меня знаниями и умениями.       Глаза защипали. Я ухмыльнулся:       — Не ругайся, отец. Это минутная слабость.       После я направился к старику, что был старшим в этом поселении.       — Безмерно благодарен вам за то, что спасли мне жизнь и столько времени ухаживали за мной. Я обязательно вернусь и отблагодарю вас всех за вашу доброту. К сожалению, я больше не могу оставаться здесь, меня ждут обязанности.       — Понимаю, Теодор. Да хранит тебя Господь, мой мальчик, — он подошел ко мне и взял за плечи, закрыл глаза и прочел молитву, благословил и отпустил с Богом.       Не уверен, что их Бог сможет мне помочь, но я не стал сопротивляться, только улыбнулся. Покидая деревню, я попрощался со всеми, только не нашел Энн, сколько бы ни искал. Применять магию, чтобы ее найти, было безумием, ведь по утрам много народу, и они везде, поэтому пришлось выдвигаться в путь.       Пешком я дошел до того места, где никто бы не заметил, как я аппарирую. Оглянувшись еще раз, чтобы убедиться, нет ли никого, кто мог бы меня поймать за магическим перемещением, я похвалил себя за осторожность и наблюдательность, ведь издалека в мою сторону стремительно приближалась маленькая фигура.       Было очень далеко, но я смог различить длинные русые косы бегущей девушки.       Энн.       Добежав до меня, она предстала передо мной с распухшими от слез глазами и розовым мокрым личиком. Энн взглянула на меня и не решалась заговорить: может, из-за тяжелого дыхания, может, из-за переполнявших чувств.       Не знаю.       Девушка бросилась ко мне в объятия, и я крепко обнял ее, наклонившись из-за разницы роста, и слушал ее тихие всхлипы.       — Не уходи. Прошу тебя, Тео…       — Энн, пойми, я не могу остаться. Честно говоря, я не думаю что достоин и волоска такой прекрасной и доброй девушки как ты. Никогда не буду. Ты самый светлый и чистый человек из всех, кого я встречал. Будь счастлива. Прости меня, — прошептал ей в шею. Незаметно достав палочку, я применил на ней конфундус. Она потеряла ориентировку в пространстве и обмякла в моих руках, закрыв глаза.       Я посадил ее на мягкую траву и встал за ее спиной:       — Прощай, Энн, — прошептал я и аппарировал в тот же миг в городок, что был неподалеку.       Как же было мерзко от самого себя.       В любом случае надо скорее двигаться, у меня был новый план.       Если бы я держал себя в руках, старый план сработал бы на ура, но сейчас, так как меня ищут, и я теперь официально в бегах, моя задумка была не совсем простой в исполнении.       Но кто сказал, что будет легко?       Пора заново включать хладнокровие и браться за дело.       Кое-как разобравшись с билетами в аэропорту, не без помощи «Империо», я нашел прямой рейс из Мексики в Эдинбург.       Шестнадцать часов перелета и я оказался в Британии. Как хорошо, что я посещал Маггловедение, иначе никогда бы не выбрался из Мексики.       Но земли Британии были для меня опасны. Повсюду ошивались люди министерства, что находились под контролем Темного Лорда. Они наверняка были осведомлены о том, что меня нужно задержать.       Увы, но никакого оборотного зелья у меня с собой не было, нужно было импровизировать, используя ряд заклинаний трансфигурации на самом себе. Так я направился прямиком на Черный рынок Эдинбурга, о котором когда-то слышал. Здесь должны были продавать зелья.       С собой у меня было только фамильное кольцо Ноттов и платиновые часы отца, которые мне вернули аммониты вместе с волшебными палочками, до того как похоронили отца. Пришлось продать их и получить нужную сумму для приобретения необходимых в настоящий момент вещей. Сердце сжалось, когда я расстался с дорогими памяти предметами.       Ничего.       Я их верну обратно.       Скоро.       Я неимоверно рисковал, пробираясь в Хогсмид, но это был единственный шанс как-то связаться с Пэнси. Она была мне нужна. Никто, кроме нее, не сможет мне помочь в этой ситуации.       Был выходной день.       Под оборотным зельем я все искал глазами фигуру, что ни с кем не спутать. И не поверил своему везению — она была одна. Пэнси лениво рассматривала украшения на витрине, но отчего-то не заходила в магазинчик и выглядела довольно грустной.       Осторожно подкравшись сзади, предварительно проверив, нет ли Таддеуса поблизости, я дотронулся до ее локтя. Она повернулась и уставилась на меня, как на прокаженного.       — Чего тебе, старик?       — Красивое ожерелье, не правда ли?       Она узнала мой голос. Глаза ее округлились, она чуть не отпрянула, но додумалась не делать резких движений.       Снова повернувшись к витрине, она тихо прошептала:       — Чего ты здесь делаешь? Ты в розыске.       — Ты мне нужна.       — Зачем? Думаешь, я стану тебе помогать? Таддеус мне все рассказал, ты хочешь его убить. Я не дам тебе этого сделать.       — Только ты знаешь об этом или все уже в курсе?       — Я. Остальные только то, что ты предатель и на стороне Ордена.       — Пэнс, мне нужно с ним поговорить. У меня мало времени, просто скажи, что видела меня и что мы должны встретиться с ним. Пусть подойдет завтра на рассвете на квиддичное поле. Мы должны поговорить с глазу на глаз, это очень важно.       — Ответь только на один вопрос: зачем тебе убивать его?       — Он все равно умрет, его тело принадлежит Темному Лорду. Думаешь почему именно Таддеус стал его наследником? Его не спасти. Из-за всего этого умерла моя мать, отец пал от рук моего брата. И ты, наверное, заметила эти его приступы — ему будет лучше за чертой жизни. Подумай об этом.       Пэнси молчала. Когда она решилась снова повернуться ко мне, меня уже не было. Издалека я заметил, как она быстро смахнула слезу, скатившуюся по ее бледной щеке и уверенным шагом направилась в сторону замка.       Удивляло только то, что она была одна. Я и не надеялся на такой поворот, но это в разы облегчило задачу.       Но все же интересно, что произошло?

***

      Проклятый дом.       Проклятые родители и брат, намеревающийся избавиться от меня.       «Отец искал тебя, Таддеус.»       Ложь.       Они все лжецы.       Но дело даже не в моей смерти.       Меня разрывает от того, что жизнь имеет свойство кончаться.       Меня разрывает от того, что по окончании нам все равно.       Мне все равно.       И этот диссонанс для меня, для людей: всю жизнь бояться смерти, после которой будет все равно, всю жизнь думать о том, как эту чертову жизнь прожить так, чтобы вобрать все, изъять из мира всю полноту и отдать всю свою целостность, отдать всего себя, ведь что мы?       Жизнь настолько велика и мала одновременно.       Я рассыпаюсь об это скалистое непонимание.       Меня разорвет, если я открою глаза.       Что мы есть, кроме организмов? Что мы можем дать?       Я сливаюсь с чувством бесполезности людей: люди ужасные, мерзкие, люди сволочи, я ненавижу человечество.       В этой жизни есть небо, и мы словно в ответе перед его неимоверной, чувственной, яростной и сосредоточенной красотой, оно давит своим изяществом, своей неописуемой чуткостью. И мы… кто мы? Сгустки энергии, потворствующие своим привычкам. И я один из них. И не могу себя изменить.       Почему мне это не удается? Я живу и ненавижу себя. И каждый раз, когда начинаю вдумываться, меня разрывает. Я взрываюсь, чувствую, как расширяется моя гортань, как перестаю чувствовать конечности, они слабеют.       Это все бред.       А ты видела эти мосты, Сахарок? Гнилые люди построили эти великолепные сооружения! Это же просто….Как это красиво, когда один бетонный блок переплетается с другим, извивается над эстакадой, а на него падает свет холодного, почти неонового фонаря. Каждый раз это зрелище душит меня, расщепляет, я не получаю от него удовольствия, потому что он дает осознать жизнь и ее быстротечность.       Ты видела это?       Я ведь даже не знаю, к кому обращаюсь, моей спутницы больше нет, без нее невыносимо одиноко.       Она покинула меня, как только я сорвался.       Когда убил отца, сжег портрет матери и чуть не убил Тео.       Она не произнесла и слова.       Поэтому я разошелся.       Меня никто не контролировал. Я делал все невпопад, убивал, когда хотелось, только потому что я могу.       И забыл о том, что Пэнси не должна была знать. Подозреваю, она уже все знает. Она далеко не глупа.       Но мы молчим. Она просто отмалчивается.       И мне это нужно, ведь я больной.       О душевных болезнях никто бы ничего не сказал. Моя душа кипит от отсутствия объективного смысла. Я не могу поверить, что его нет. А сама эта жизнь, без смысла, представляет собой упорядоченный хаос.       Удавись своим тщеславием, жизнь.       И что я скажу теперь? За что мы боремся? И тут есть весьма лаконичный ответ. Все ответы есть, кроме самых важных.       Кроме ответа про то, как найти свой смысл…       Удавись.       Задуши меня, а когда будешь душить, все спрашивай, как я продолжил бы жить, если бы ты меня отпустила. Но при этом убей — ведь я не сдержу свое обещание.       Я есть прокрастинация, свой самый большой страх перед этим миром. Я откладываю и буду откладывать жизнь до самой смерти.       Потому что я не знаю, как жить.       Пустота разъедала меня изнутри.       Пэнси старалась, но не могла помочь. Она не была со мной всегда, но всегда была в моей голове. Часть ее покинула меня. И поэтому я старался быть с ней как можно чаще. Уже реже выходил на поле боя.       Знал, что меня потом не остановить.       Мы сидели и читали ночами сказки Барда Бидля, где Сахарок перечитывала для меня о воскрешающем камне. Ее голос утешал, я был одержим ею, без нее я не мог существовать. И она понимала это. Пэнси ничем не отличалась от голоса в голове, она ведь была им. Только теперь голос в своем теле, а я должен научиться существовать иногда без нее.       Чего мне абсолютно не хотелось.       — Пэнси, если в какой-то вселенной ты не будешь моей, я сожру тебя изнутри и натяну на себя, чтобы мы всегда были единым целым, — заявил я ей как-то раз.       — Ты псих, — заявление от нее.— Хотя… Я бы сделала тоже самое, — она сонно улыбнулась.       Пэнси была по-особенному красива, когда только просыпалась. Я протянул ей рисунок, что нарисовал, пока Сахарок еще блуждала в Царстве Морфея.       Таких рисунков у меня были тысячи. Больше тех, что я рисовал после каждого своего убийства.       И это радовало.       У нас был портключ, через который мы могли переместиться из школы в Нотт-мэнор, там мы могли делать все, что вздумается. Ведь дом был пуст. Никого не осталось. Только я и временами Пэнси.       В последнее время она грустила. Подозреваю, это из-за моей деятельности. Пэнси не нравилось то, чем я занимаюсь. Конечно, она узнала о том, что случилось. Я рассказал ей все. И только часть правды Беллатрисе Лестрейндж, которая ворвалась именно тогда, когда я собирался убить брата. Теперь все узнали — он предатель.       Зачем я умолчал о том, что он хочет грохнуть меня?       Затем, что это только наше личное дело.       Семейное.       У Темного Лорда полно своих дел.       С Теодором же я сам разберусь.       В первый раз за все время Пэнси сказала, что хочет побыть одна и направилась в Хогсмид, чтобы погулять. Не хотелось ее отпускать, но она настояла на этом.       Зря я ее отпустил, ведь как только она вернулась в Нотт-мэнор через портключ, беспокойно бросила:       — Таддеус, надо поговорить, — вид у нее был нервный. — Когда я гуляла по Хогсмиду ко мне подошел старик. Но… Оказалось вовсе не старик. Под оборотным зельем был Тео.       В груди что-то взорвалось. Я подошел к ней и взял за голову двумя руками, погрузив пальцы в гладкие волосы цвета вороного крыла. Комната осветилась красным свечением исходящим с моих рук, и я вторгся в ее разум, увидев все, что произошло, весь их разговор.       «Его не спасти»       «Он все равно умрет»       Голоса в голове бушевали, кричали, словно резанные, требуя крови.       Родной крови.       Надо же, братец. Ты повторяешь слова отца, а ведь в начале ты вроде как сомневался.       Злость восстала с новой силой.       — Он правда хочет со мной встретиться? — Пэнси вырвалась из моей хватки и отшагнула от меня. — Моргана, да он спятил. Тео не ровня мне, он проиграет. Мой братец завтра придет к собственной смерти.       — Таддеус, он силен. Я видела его в дуэлях и слышала о его поступках и достижениях, когда он был Пожирателем…       — Он не был Пожирателем! Все это время он обманывал нас! Этот человек предатель крови. Благо, что Темный Лорд был занят поисками бузинной палочки и поставить метку не успел. Иначе это было бы позором нашей великой идеи.       — Ты говоришь, как фанатик, — она закатила глаза. — Послушай, просто не иди завтра никуда. Прошу тебя.       — Милая, я хочу с ним встретиться и посмотреть в глаза. И тогда он умрет самой мучительной смертью.       — Ты не можешь убивать людей просто так. Это неправильно! Должен быть другой выход…       — Ты не возражала о моих убийствах до этого. Чего ты печешься о его жизни? С чего вдруг ты начала возражать? Тебя ведь все устраивало до этого.       — Во-первых, меня ничего не устраивало из того, что ты делал. Во-вторых, не смей больше лезть в мою голову! Это неприятно и ненормально. Я не допущу такого отношения к себе.       Что-то внутри щелкнуло и я взбесился. Надвинувшись, я бросился на нее и, схватив одной рукой ее затылок, а второй щеку, большим пальцем уперся в подбородок.       — Не. Надо. — Процедил сквозь зубы.       — Ну давай! — Провоцировала она. — Сделай мне больно.       Я вдруг замер, переваривая ее слова. И злость сменилась возбуждением. Ее голос не выражал ни капли страха, он был ровным и спокойным. Полуопущенные веки прятали угрожающий блеск глаз цвета незабудок. Один такой ее взгляд, и я оказывался у нее в плену.       Что же она творит со мной?       Проведя большим пальцем по ее алым губам, я оттянул ее нижнюю губу, чуть обнажая белоснежные зубы. Вспомнилось, как она больно зажимала во рту мои пальцы, когда мы занимались сексом в последний раз.       Даже не стараясь сопротивляться порыву, я потянулся, чтобы поцеловать ее в губы, оттянул ее волосы на затылке, собирая пальцы в кулак. Пэнси морщится и неожиданно для меня отворачивается.       Что сейчас произошло?       Я зол, сбит с толку, чувствую зудящее до одури раздражение, и едва снова наклоняю голову, как она отворачивает лицо.       Это первый раз, когда она отказалась со мной целоваться, и я застываю статуей на месте. Мои губы замирают у самой ее щеки, и, видимо, она задержала дыхание — я не чувствовал дуновение воздуха.       — Сахарок, ты никогда от меня не уйдешь. Оборачиваться бесполезно.       — Я не принадлежу тебе, чтобы ты так говорил, — Пэнс яростно выплюнула, не глядя мне в глаза.       — Это ты так думаешь, — я злорадно ухмыльнулся.       Силой повернув ее лицо к себе, я поцеловал ее насильно, грубо, резко, больно покусывая алые губы, толкаясь языком ей в рот. Пэнси сопротивлялась, пыталась вырваться, царапала до крови мои руки, чтобы я отпустил ее, но это только сильнее возбуждало меня.       Невербально я расширил кофейный столик, что стоял позади нее. Как только в размере он стал шире, я рывком поднял ее за талию, с глухим стуком опустив на спину на поверхность стола.       Больно. Как она и просила.       Черное платье задралось, длинные ровные ножки моей любимой на соблазнительно высоких каблуках пытались оттолкнуть меня, я раздвинул их своими бедрами. Еще одно невербальное — и ремень моих брюк слетел, я небрежно вытащил пульсирующий член наружу одной рукой, второй удерживал Пэнси за горло. Затем освободившейся рукой разорвал ее нижнее белье прямо на ней, силой потянув вверх и оставляя багровые следы на ее бедрах.       Она задыхалась, билась и своей бессознательной магией коснувшись меня ладонями обожгла плечи.       Я прошипел:       — Ох, милая, ты ведь знаешь, что мне не чужда боль. Я живу ею.       Теперь мои ладони скользили по ее волосам, откидывая черные пряди со лба, быстрым движением я взял ее обеими руками за кисти и прижал к столу, наклонившись над ней. Губы мои жадно прижались к ее горлу, больно покусывая и посасывая нежную, белоснежную кожу. Закончив, я зализывал пострадавшее место языком, и прочертил влажную дорожку до самого ее уха.       Она любила, когда я целовал ее шею таким образом. Я это знал.       Как бы ее сознание не сопротивлялась, ее тело отвечало на мои «ласки», и Пэнси хрипло простонала о том, как ненавидит меня, обжигая горячим дыханием лицо.       Ложь, да и только.       — Так попроси, я тебя отпущу, милая.       — Ты подонок, — ее злой голос только раззадоривал.       — Сама ведь этого хотела.       Она поджала губы, ничего не ответив.       — Вот видишь, — усмехнулся я, сверля ее взглядом. — Ты не хочешь, чтобы я отпускал тебя.       На что она раздраженно отозвалась:       — Таддеус, просто трахни меня уже!       Великолепное создание!       Невольно я разразился сумасшедшим смехом и потянулся рукой к затвердевшему члену, прижимая головку к ее сладким складочкам.       Раздался характерный влажный звук.       Она зажмурилась, почувствовав давление на узкой дырочке. Я сымитировал толчок, но не вставил, лишь оставил головку у входа во влагалище, дразня предстоящим проникновением. Сильно сдавив бедро, прикусил мочку уха, сделал плавную фрикцию, после чего резко толкнулся в нее до упора.       Она выгнулась и громко застонала гортанным звуком, заставляя волну страсти накрыть нас обоих с головой. Я ускорился. Ножки стола звучно скрипели по паркету с каждым безудержным толчком в ритм хлюпающим звукам.       Пэнси все хваталась за меня, оставляя царапины на груди и обожженных плечах. Приятная боль расползалась в местах соприкосновения ее цепких пальчиков, и я глухо постонал от удовольствия. Не останавливая поступательных движений, довел ее до первого оргазма, охватившего ее хрупкое тело безудержными конвульсиями. Женские ноги сжали мои бедра, и она громко и сладко кончила.       В этот момент неожиданно для нее я вытащил влажный и горячий член и с силой проник ей в анальное отверстие.       Протяжный крик боли Сахарка вперемешку с моим криком удовольствия громом пронеслись по стенам Нотт-мэнора.       Узкий сфинктер плотно обхватил мое достоинство, чуть не заставив меня кончить прямо в то же мгновение.       Чистый наркотик.       Однако я остановился, чтобы не дать этому случиться.       Еще рано.       Ее острые коготки впились в обожженные плечи, и я почувствовал экстаз, протекающий по артериям и распространяющийся по всему телу.       — Моя сладкая, — низко прохрипел я, — как же хорошо ты меня знаешь.       Она выкрикивала мое имя и кричала желанное «Да!», пока я с диким наслаждением трахал ее в зад.       Любовь моя, хоть сейчас подо мной ты, мы оба знаем, кто кому на самом деле подчинен.       Пэнси моментально кончила, я отстранился и наблюдал за вздрагиванием мышц ее восхитительно красивого тела, за трепетной дрожью в животе и обильно стекающей смазкой, что текла с расширенной от возбуждения и беспрерывных оргазмов щелки.       Власть.       Да это она имеет власть надо мной!       После очередного анального оргазма причины моей одержимости, я вытащил член, рывком поднял ее со стола и наклонил, перевернув на живот. Она обхватила ребра стола и поддалась ко мне навстречу, ожидая желанного проникновения.       — Моя ненасытная прелесть.       Пэнси лишь жалобно промычала что-то в ответ и качнулась бедрами, еще шире раздвигая ноги.       Упоительное зрелище!       Блаженная ухмылка не сходила с моих губ, я намеревался делать совсем другое. Наклонившись, я засунул пальцы в ее рот, обильно намочив их ее слюной, и снова встал ровно, изучая эту невероятно завораживающую картину.       Влажные дырочки моей нимфы манили меня, как свет манит мошек к своей погибели.       Я опустился на колено и ввел пальцы в ее влагалище. Горячие, нежные и мокрые стенки пульсировали, я согнул пальцы и стал водить ими вперед и назад, увеличивая темп и резкость движений.       Она томно произносила мое имя, лихорадочно шепча о том, как хочет, чтобы я вошел в нее членом.       Как же прелестно!       Быстрыми поступательными движениями я довел ее до кондиции, когда после сильных стонов и обильной течки Пэнси лежала тихо на столе, обессиленно сползая с края.       Теперь можно и самому капитулировать.       Приподняв ее за ягодицы, вставил в ее прелестную задницу твердую плоть и возобновил фрикции. Она мямлила что-то нечленораздельное, иногда выкрикивая мое имя.       Музыка для ушей.       Достигнув предела, я наклонился и взял ее за горло одной рукой, потянув за подбородок на себя, второй рукой сжал грудь. Скрип под нами стал громче, стол двинулся вперед, но я поддался навстречу и резкими яростными толчками извергся в нее, достигнув кульминации.       Удовлетворенно я навалился на нее всем телом, прижимая теперь к столу и уткнулся в ее шею.       Блаженство.       Если где-то и был для меня рай, он находился рядом с Пэнси.       Оставив легкие поцелуи на ее плечах, я встал и медленно вытащил член из ее соблазнительной задницы.       Призвав палочку, очистил ее и себя, восстановил ее черные кружевные трусики и сам одел их на нее, попутно целуя ее бедра. Затем обессиленную потянул на себя, повернув к себе и всмотрелся в ее потемневшие, усталые глаза. Трансгрессировав ее в свою комнату, уложил спать, расположившись рядом.       Сахарок мигом уснула.       Голова моя очистились, не было никаких мыслей. Я чувствовал себя хорошо. Голоса молчали. Это был один из редких моментов прозрения, когда я мог назвать себя нормальным, здравомыслящим человеком.       И в этот период прозрения, до меня наконец дошла правда. В момент странной осознанности меня посетили мысли, режущие тупым лезвием правды измученную душу.       Первая — я убил отца.       Где-то в другой комнате послышалось тиканье часов.       Вторая — сжег портрет матери.       Тиканье стало почему-то громче.       Третья — отобрал у Тео все.       Тик-так, тик-так.       Словно молотком по голове, звуки стали настолько громкими, что, казалось, эти проклятые часы пригвоздили в череп прямо через уши.       Четвертая — они с отцом были правы.       Что я наделал?