Глава вторая. Взаимодействие.
30 марта 2022 г., 04:14
Примечания:
— ПБ всегда приветствуется, заранее спасибо!
— Что Вы… — пришёл в себя Сяо настолько резко, будто его сбросили с двадцатиметровой вышки прямиком в озеро с ледяной водой. Моментально отстранился и, не рассчитав силу, оттолкнул Кадзуху ударом по руке, что тянулась к его взъерошенным волосам, намереваясь то ли схватить их, то ли вовсе вырвать. — Что Вы себя позволяете! — рявкнул, неотрывно смотря на встревоженного Каэдэхару, который что-то тихо шипел себе под нос, прикусив губу и отряхивая покрасневшую от удара руку.
Математику было сложно выдержать направленный на него взгляд — взгляд, словно вокруг склонилось сотни — нет! — тысячи людей, смотрящих прямо в душу, проклиная и ненавидя, обвиняя и желая смерти. Он сорвался, совершил много необдуманных действий, и одно из них — осторожно подняться на дрожащих ногах и бежать, отчаянно пытаясь добраться до кабинета в конце коридора — единственного места, в котором он в безопасности; в котором в безопасности все остальные.
Захлопнул дверь и щёлкнул ключами до упора, стараясь прокрутить пятый, шестой, до хоть десятый раз, пока замок и вовсе не сломается. Он слышал, он точно слышал чужие шаги позади себя, и сейчас он точно слышит холодное дыхание Смерти прямо за дверью, различает её сладостный голос в протяжном звоне окружающего мира.
— Сяо, ты в порядке? — голос слишком ласковый, слишком тёплый и слишком обеспокоенный, чтобы принадлежать Смерти. — Пожалуйста, открой дверь, — конечно же, он не откроет, не посмеет, ведь он не может знать, что находится по другую её сторону; боится узнать и увидеть воочию.
Тишина повисла в петле страха за чужую жизнь. Тишина, в которой он различал лишь своё и чужое дыхание, что никак не могло выровняться от незапланированного бега. Ноги ватные, подкашиваются, и больше не держат; голос дрожит — он не может ответить; не может выдавить ни слова, ведь иначе выдаст своё присутствие, покажет собственный трепетный ужас, что загнал его в темноту к подкроватным монстрам.
«Что? Что это было? У Казухи разве не должен быть выходной? Как его впустили во время экзамена? Почему преследовал? Почему стоит за дверью? И почему его прикосновения…» — Сяо не позволил себе продолжить. Он совсем потерялся в пространстве, что смешалось с его воображением и приобрело слишком яркие краски тёмно-серых тонов.
— Сяо, пожалуйста, ответь. Я хочу убедиться, что всё хорошо, — умолял Каэдэхара, лаская слух, прогоняя ненужные мысли, позволяя разобраться в ситуации и здраво размышлять. — Я хотел отдать примирительный подарок в качестве извинения за вчерашнее и… сегодняшнее, — несмотря на странное воздействие чужих речей, Сяо упорно молчал, пусть тошнотворный ком в горле уже давно исчез.
Проходит минута, две, десять — по обе стороны двери звенящая тишина.
— Надеюсь, ты в порядке, — наконец пробормотал Кадзуха, поняв, что дожидаться ответа бессмысленно. — Оставлю на подоконнике. Пожалуйста, возьми, хорошо? — не ставил условий, никаких обязательств, не говорил ничего, что могло бы вывести из себя; лишь предлагал, успокаивал и вежливо просил; утешал, приняв всё происходящее, как что-то нормальное, почти обыденное.
Сяо больше не слышал чужого голоса, но слышал шуршание за дверью, а после — тяжёлые, медленно удаляющиеся шаги прямо по коридору. Наступила тишина, словно на кладбище за городом, где едва различим гул ветра, шорох листвы и нервное дыхание нового смотрителя, который больше боялся не сказок о привидениях или восставших мертвецах, а резвую девчонку, разгуливающую в этом жутком месте, как у себя дома. Мысли о ней позволяли протрезвить сознание и чуть отвлечься, но окончательно он пришёл в себя лишь спустя пятнадцать минут прожигания дыры в обваливающейся стене.
Лучиком света среди необъятного потока мыслей стал так называемый «подарок», о котором упомянул Каэдэхара перед уходом. Видимо это и являлось целью его визита. Может, хотел извиниться, может, подлизаться — сейчас это не играло особой роли. Сяо почувствовал, что не может проигнорировать его и должен хотя бы взглянуть, ведь всё-таки, возможно, спасением от собственных кошмаров он обязан именно ему.
Приоткрыв дверь, огляделся. Как и ожидалось, в коридоре ни души. Кажется, даже когда-то давно прописавшиеся здесь уборщицы ушли либо по домам, либо в свою обустроенную подсобку, не решаясь мешать своим ворчанием нервным ученикам.
Покидать импровизированное укрытие было опасно, ведь кто угодно мог притаиться за углом или прямо за его спиной, но в итоге Сяо лишь убедился, что ни ему, ни людям вокруг ничего не угрожает. Выдохнул, двадцать раз прокляв себя за паранойю и легкомыслие, и подошёл к окну, где яркое солнце во всю шпарило на гулявших огромными толпами второклашек. Он не сразу заметил пластиковый, не внушающий должного доверия контейнер, который, к счастью, не походил на те скрипучие коробки, при открытии которых все в радиусе ста метров узнавали, что кто-то решил съесть что-то сладкое. Рядом была оставлено записка, если так можно было назвать вырванный из блокнота клочок бумаги. Бегло прочитав, узнал себя в роли адресата, и после тонны слов извинений и беспокойств, что в теории просто не могли поместиться на подобном обрывке, была небольшая приписка:
— С любовью, Кадзуха
Первую часть подписи он успешно проигнорировал. И либо Каэдэхара не мог нормально написать собственное имя, либо Сяо на больную голову не мог понять его кривой почерк с миллионом закорючек. В любом случае, подарком стал его любимый миндальный тофу — одно из редких блюд, которые Сяо ел с большим аппетитом и которые так и не научился готовить — специально, чтобы вкус не приедался.
Выдохнув и забрав контейнер с обшарпанного и прогнувшегося под тяжестью учеников подоконника, собрал вещи и пошёл домой вместе с обречённо плетущимися с пробников детьми, что были готовы лечь и умереть прям перед аудиторией. Пугающие воспоминания всё равно помешали бы заполнять бумаги, заставляя путаться даже в давным-давно отточенных до автомата действиях, поэтому Сяо даже не стал пытаться, отложив всё «на потом».
***
«Как же холодно…» — вполголоса пробормотал Кадзуха, кутаясь в мягкий клетчатый шерстяной шарф и прибавляя шаг. Под конец декабря зима бережно укрыла всевозможные дороги толстым слоем рыхлого снега, сопровождающего резкие утренние холода, которые и без сугробов по колено убивали желание находиться на улице лишние пару минут. Кому-то могла быть приятна утренняя прохлада, но ему точно не хотелось бы на следующий день лежать с температурой и жалеть о принятом решении, заходясь в приступе удушающего кашля. Успокаивала лишь новость о потеплении на предстоящей недели в связи с небольшими, но частыми снегопадами, что раньше не являлось чем-то особенным для родных краёв. Невыносимый холод отступит, оставив жителей несчастного города в покое, а Каэдэхара, наконец, сможет спокойно прогуляться по любимым заснеженным местам в преддверии Нового года, не опасаясь подхватить простуду или чего похуже. Четыре дня назад он выловил день, когда температура не морозила до костей за десятиминутное ожидание маршрутки, чтобы съездить на другой конец города. Он хотел увидеть находящуюся в больнице маму, так и не пришедшую в себя после аварии. С работы его нехотя отпустили — объяснение, что часы посещения довольно строгие, а по выходным, как назло, не принимают гостей, всё же смогло убедить начальство выдать отгул. Система с посещением всегда казалась ему полным бредом, но, увы, других вариантов не было. Кадзуха работал день и ночь, чтобы обеспечить матери комфортное существование в «бесплатном» госпитале. Времени на отдых оставалось ничтожно мало, что могло привести к исходу похуже обычного переутомления. Только вот Кадзуха предпочитал утонуть в захватывающих сюжетах книг или историях, которые стали плодом собственного воображения, чем поспать «лишние» пару часов. Когда его привели в палату, сердце облилось кровью, сжалось и будто отказалось перекачивать жизненно важную жидкость по организму. Резкая ноющая головная боль, словно его огрели кувалдой, вызвала головокружение. Его взгляду предстала худая, истощённая женщина, никак не реагирующая на происходящее вокруг. Такой же ничего не выражающий, потухший взгляд, как и у сына, когда он оставался в молчаливом одиночестве. Сгорбившаяся фигура, смиренно сидящая в инвалидном кресле. Нулевая реакция на отчаянные оклики и щелчки пальцев перед глазами. Лишь осторожное прикосновение к руке заставляет её вздрогнуть и пугливо поднять небесно-голубые глаза, увидев перед собой бледное лицо сына, который извинялся за долгое отсутствие и говорил, что очень по ней соскучился. Откуда у него силы держаться на позитиве и улыбаться? Не хотел, чтобы морально убитая больничными условиями мама видела его расстроенным, коим он казался, когда светлая улыбка сходила с его лица. Не хотел, чтобы она вновь вспоминала ещё более ужасные моменты, которые вызвали бы очередной нервный срыв не только у неё, но и у наблюдающего за ней парня, который всё ещё оставался для неё сыном. Сыном, которого она так любила, будучи ещё способной здраво размышлять. Женщина отчаянно пыталась что-то сказать, выдавить в ответ кривую улыбку, но сразу одёргивала себя, вспоминая, что когда-то любое её действие заканчивалось унижением, болью и истерией, бьющей по разрушенной нервной системе с новой силой. В итоге она лишь низко опустила голову, словно извиняясь за свою немощность. Смотря на неё, Кадзуха чувствовал всю ту боль, которую она безуспешно скрывала от проницательных глаз маленького мальчика, подходившего и обнимающего её в попытках забрать хотя бы частичку испытываемого ей отчаяния. Вспоминая своё детство, литератор винил себя, что не смог защитить её. Винил, что в какой-то момент он начал привыкать к этому, считать происходящее в их доме нормальным, хотя это никогда не было и не будет «нормальным». Тем не менее, попытка что-то с этим сделать привела к такому ужасному исходу, который он никогда не сможет себе простить.***
Беседа с классом прошла, на удивление, успешна. Дети признались, что «немного» приукрасили свои доносы на временного математика, потому что боялись, что Каэдэхара не воспримет их всерьёз. Однако тем самым они подставили классного руководителя, о чём поняли слишком поздно, а сознаться во лжи так и не решились. Кадзуха понимал их чувства, объяснил ситуацию и ещё раз сделал акцент, что его не нужно боятся, ведь он всегда будет на их стороне. Они пообещали исправиться, сказав «больше такого не повторится», на что с трудом пришлось поверить, сурово предупредив, что это «первый и последний раз» и не дай боже они нарушат данной обещание, ведь иначе не видать им ни доверия, ни единичных отгулов с технологии по четвергам, стоявшей последним уроком. Попросив обязательно извиниться перед преподавателем точных наук, Кадзуха спокойно продолжил оставшуюся половину урока в приподнятом настроении, которому поспособствовало спокойное решение проблемы и понимание со стороны детей. Попросили они прощения или нет — он так и не узнал, но за последнюю пару дней жалоб на технаря не поступало.***
Литератор всегда готов помочь своим ученикам, которые осведомлены о хороших отношениях между их классным руководителем и другими преподавателями, вследствие чего просили поговорить с ними насчёт дополнительных заданий и «подтянуть» в конце семестра. В связи с последними событиями, никто не осмеливался попросить поговорить с завучем. Наверное, чувство стыда давало о себе знать, но просьбы о других учителях никуда не делись, ведь мало кто хотел запороть аттестат. Оказалось, что у многих плохи дела с историей. Видимо, большинство забили на этот предмет и мало кто готовился под окончание семестра сдавать зачёты, из-за чего все хорошие оценки полетели крахом вместе с надеждами на здоровый сон следующие пару недель. Поэтому сегодня он зайдёт к Чжун Ли во время обеденного перерыва, чтобы обсудить внезапную проблему и дать список просящих дополнительные задания, надеясь, что историк примет просьбу выдать и послушать рефераты. Кадзуха знал, что его ученики иногда до жути ленивые, из-за чего ему приходилось их постоянно гонять, чтобы они окончательно не забили на учёбу. Хотя, сейчас об этом не стоило волноваться, ведь до полудня ещё далеко, на часах всего 7:24, а литератор только-только подходил к зданию школы, где сможет отогреть онемевшие от холода конечности.***
Прозвенел звонок, оповещая учащихся об окончании первой смены и отправляя учителей на заслуженный отдых от непрерывного повторения одних и тех же слов на протяжении семи часов, в то время как двое преподавателей сидели в кабинете истории на первом этаже и вели неторопливую беседу. — Сегодня все впервые потрудились выполнить домашнее задание, — глухо произнёс Сяо, заваривая ароматный чай, которого у историка если не ящик, то отдельная объёмная коробка коллекционного набора. Тем временем Чжун Ли терзал запечатанную пачку печенья, любезно подаренную математиком в знак благодарности за своё спасение от ужасной участи наблюдателя на пробных экзаменах. — Я говорил, что Казуха сможет их настроить, — заметил историк, сразу поняв о каком из классов шла речь. Оставив бесполезные попытки изуродовать пакет с цветастыми рисунками, Чжун Ли начал орудовать холодным оружием в виде ножниц, что по закону подлости лежали на самом видном месте, когда он пытался их найти. Математик никогда не горел желанием что-либо рассказывать без должной необходимости, поэтому становился отличным слушателем для Чжун Ли, лекции которого уже порядком наскучили не только старшеклассникам, но и коллегам. Он никогда не перебивал, лишь изредка вставляя комментарии; всегда слушал с интересом, ведь своя работа рано или поздно надоедала, из-за чего хотелось ненадолго отвлечься, утопая в огромном множестве исторических фактов и событий, которые он запомнить не то чтобы не мог, а просто не хотел. В юности он не любил историю, ведь отвратительный лектор из видеоуроков, что-то бубнящий себе под нос, и ужасно скучные учебники вскоре отбили желание вникать в предмет глубже, чем заучивание дат и их краткого содержания с первой ссылки в интернете. С памятью, к сожалению или к счастью, у Сяо проблем не было. Неожиданно послышался стук и просьба войти, сказанная, видимо, для приличия, ведь хлипкая дверь моментально распахнулась, не успев получить какого-либо ответа. Сяо испытал противное чувство дежавю. «Боже… Он меня преследует?» — мысленно взвыл математик, переведя взгляд на более привлекательный пейзаж за окном — серые, заснеженные многоэтажки и голые деревья, стелющиеся кривой линией вдоль зданий и тротуаров. — Добрый день, Чжун Ли! Прости, что без приглашения, — прозвучал певчий голос, принадлежащий нежелательному гостю, которого не то что видеть, а просто вспоминать не хотелось. — Добрый, Казуха, заходи, — приветливо откликнулся историк, после чего донеслись лёгкие, едва различимые шаги, которые можно легко спутать со слабым колыханием воздуха. Они были совсем не похожие на ту тяжёлую, медленную поступь, что запомнилась с их последней встречи. — Кофе нет. Чай будешь? — Какая жалость, — с тошнотворно наигранной грустью произнёс литератор, едва театрально не падая на пол. Сяо аж перекосило, когда перед глазами яркими картинками встали моменты их недавней словесной перепалки. — Я ненадолго. Далее математик сделал вид, что отключился от разговора, но краем уха всё равно вслушивался в бессмысленные речи литератора, который сейчас являлся угрозой номер один для его репутации, места под солнцем и жизни, построенной тяжким трудом. Кадзуха мог в любой момент проболтаться или намеренно пустить слух по школе среди слишком обширного круга знакомых, а там это разнесётся по всему городу, заставив людей вокруг оборачиваться на него, словно на маньяка. Меньше всего он хотел привлекать к себе лишнее внимание. Но Кадзуха молчал. И это играло ему на руку, пусть и приходилось ошиваться неподалёку, контролируя ситуацию и чужой незатыкающийся рот. В попытках занять себя чем-то, чтобы не выглядеть очень уж подозрительно, рука потянулась к недавно приобретённой книге. Математику сложно читать, ведь сейчас под ухом раздавался звонкий, раздражающий голос человека, очевидно отошедшего от темы своего визита. Он просто разглядывал слова, пытаясь вникнуть в суть читаемого, но каждый раз концентрация вновь пропадала вследствие очередного всплеска рук, пойманного боковым зрением. Сначала Сяо скучающе поглядывал на оживлённого преподавателя из-за книги, иногда переводя взгляд на внимательно слушающего историка, пытаясь понять: действительно тому интересно или он здесь ради приличия. Но в какой-то момент литератор резко замолк и кинул на него вопросительный взгляд, что кричал слишком отчётливо: «Я правда тебе так нравлюсь или ты надеешься прожечь во мне дыру?» Математик опомнился не сразу, но, поймав себя на странных мыслях, тут же вернулся к чтению, на что Кадзуха лишь тихонько рассмеялся. Но даже отвернувшись, Сяо не мог перестать думать литераторе. Чужие карие глаза с алым отливом — оживлённые, но в то же время казавшиеся пустыми и холодными, напоминая свежую кровь, текущую в горло из-за носового кровотечения. Улыбка, время от времени появляющаяся на лице и прикрывающаяся неловким движением руки. Смех, что шёл с ней в сопровождении и казался нервозным, словно собеседник вовсе не хотел смеяться, отчего уверенность в словах исчезала, оставляя только море вопросов с липким чувством недосказанности. Его образ, поведения, слова — все это противоречило друг другу. Такое чувство, что его фразы, жесты и эмоции — всё это отрепетировано заранее, идеально спланированные образы, в которых кукловод терялся и путался, совмещая несовместимое. Казалось, даже изъяны, обычно вызывающие уверенность в человеке и подтверждающие его реалистичность, — подстроены. Несмотря на безостановочный и непринуждённый поток мыслей, Кадзуха чётко фильтровал речь и контролировал движения, хоть со стороны он и выглядел, как очень эмоциональный и импульсивный человек. Словно он пытался что-то скрыть. Но что именно? — А? Ты что-то сказал? — обратился Каэдэхара к потерявшемуся на миг математику, давая понять, что тот либо начал бредить, либо неосознанно озвучивать свои мысли. Не получив ответа, продолжил: — Ах, да, наверное, я слишком увлёкся, — неловко почесал затылок и лучезарно улыбнулся — солнышко, скрывающее одни из самых страшнейших скелетов в шкафу. — Думаю, я здесь засиделся, да и перерыв через пятнадцать минут закончится. Мне пора. Математик кинул тихое «ага» на прощание и посмотрел на кивнувшего вслед историка. Вроде как, незваный гость ушёл и больше не потревожит — можно спокойно продолжить чаепитие и комфортные светские беседы, если их можно считать таковыми, но его не отпускало чувство, что он что-то забыл. «О, чёрт, контейнер…» Не успевая всё обдумать должным образом, Сяо хватает рюкзак и срывается с места. Ему нужно отдать вещь, вовсе не принадлежащую ему, и сейчас самое подходящее время, чтобы не мучить себя планированием ненужной встречи в будущем — именно такое оправдание собственным импульсивным действиям он держит в голове. — Подождите! — кричит математик вслед неторопливо подходящей к лестничной клетке фигуре. В следующую секунду он оказывается рядом, оставляя на полу ненавистные уборщицам чёрточки. Ловит на себе озадаченный взгляд уже от гуманитария, но, смотря на него снизу вверх, всё никак не может выровнять дыхание. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает Кадзуха, хлопая себя по карман брюк, будто пытаясь вспомнить, не украл ли он ненароком чего-нибудь. — Заберите, — коротко бросает Сяо, доставая из рюкзака ту самую коробочку, которую пару дней назад забрал из школьного коридора. Каэдэхара разглядывает её секунд пять, тупо смотря то на математика, то на сам контейнер, словно и вовсе не догоняя, что это и почему ему пытаются это всучить. — А… Не стоило, — бормочет Кадзуха как-то слишком устало и трёт глаза в попытках проснуться, но не успевает Сяо что-либо понять, как тот моментально оживляется. — Тебе понравилось?«Что?»
— Мне не нужны подарки, — перемены в чужом настроение совсем выбивают из колеи, как будто у Каэдэхары где-то расположена кнопка, что в корне меняет всё его поведение по простому нажатию. — И обращайтесь на «Вы». — Ох, простите, — исправляется Каэдэхара, радостно сверкая глазами. — Контейнер могли оставить себе, он всё равно не мой, — хлопает Сяо по плечу, но тот только брезгливо скидывает чужую руку. — Тогда… Хорошего дня! Кадзуха уже было развернулся, а Сяо — облегчённо выдохнул, но тут литератор сделал поворот на сто восемьдесят и вновь обратился к математику: — Кстати, у меня есть остальные части той чудесной трилогии, которую Вы сейчас читаете. Если заинтересует, то с радостью могу одолжить, — улыбнулся он и, не дав тому возразить продолжил, — книги в наше время довольно дорогое удовольствие. Проигнорировав навязчивого коллегу, Сяо направился обратно к историку, анализируя странное чувство, появляющееся в компании литератора. Он не знал: было приятно или он хотел свернуть ему шею за его вопросы и действия, поведение и двусмысленные взгляды. Но самое страшное — его всё не покидало чувство, что, отдав контейнер, он подписал себе смертный приговор.***
«… Коридор кажется невообразимо длинным, а собственные шаги — слишком короткими, чтобы успеть сбежать до того, как костлявые лапы чудовища доберутся и будут медленно подводить твою жизнь к неизбежному концу. Но как только ты будешь молить о смерти, Он сохранит тебе жизнь; будет издевательски мучить, пока хочется кричать и исчезнуть одновременно. Сяо бьётся о мебель в непроглядной темноте; взвизгивает от боли и страха, когда осколок только что пролетевшей мимо тарелки вгрызается в ногу и прорубает мясо до костей. В панике дёргает ручки дверей, но каждая из них заперта на замок, ключ от которого звенит на шее у самой Смерти прямо за спиной, что истерически смеётся, преследует и пугает до чёртиков, оставляя этот слащавый голос в подкорке на многие годы вперёд. Задыхается от безостановочного бега, паники и ужаса, что скребёт когтями по паркету, когда он поскальзывается и с грохотом валится на пол, понимая, что допустил непоправимую ошибку, ценой в жизнь. В тусклом свете луны сверкает тесак, который оставляет рубцы на единственной открытой двери его комнаты. Вздрагивая от каждого мощного удара, один из которых запросто вынесет дверь, мальчик держит её всем своим телом, стараясь забаррикадироваться. Лучше уж умереть голодной смертью, чем от такого монстра, как Он. Но вдруг становится тихо. Зловеще тихо. По телу пробегает дрожь. Все звуки мирной ночи заглушаются его тихими всхлипами, пока нервная система трещит по швам, ломит конечности и заставляет теряться в пространстве. Но стоит чуть расслабиться и отойти от потрескавшейся стены, как сзади раздаётся такой тихий-тихий скрежет лезвия о пол, пока в самой голове звучит чужой грубый голос: — Хочешь поиграть в прятки? …» Сяо подскакивает с кровати и сразу же забивается в угол, чтобы всё вокруг было в поле зрения. Дыхание сбивается. Ощущение, что кто-то или что-то сдавливает шею, обезоруживает, выбивает из реальности и вновь возвращает обратно из-за невыносимого ужаса, что холодом гуляет по квартире и ерошит мятые страницы тетрадей на столе. В горле пересыхает настолько, что легче содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать обжигающего кома — страха за собственную жизнь. Из носа течёт кровь, пока сердце колотится слишком быстро, готовясь вот-вот остановиться вместе с разрывом кровеносных сосудов. Руки дрожат так же, как и колени, что он прижал к себе в попытках сжаться до размеров уличной шавки у подъезда в чересчур холодную ночь. Стены слишком маленькой студии давят на черепную коробку, как и в той маленькой комнатушке, где кроме него, кровати и подкроватных монстров больше ничего не могло быть. Глаза в панике бегают вокруг и слезятся: он долго не моргает. Но слёзы не идут. Организм пересох целиком и полностью. Он цепляется за образы в кромешной тьме, выпытывая источник опасности, что притаился во мгле тусклого света луны и подбирается ближе с каждой секундой, при этом оставаясь незамеченным из-за громкости дыхания невинной жертвы. Сяо чувствует, что Он где-то рядом, притаился в слишком огромном шкафу или за стеллажом, или вовсе под его собственной кроватью, распугав и задушив всех монстров, что покушались на его добычу. На ватных ногах, боясь собственных шагов и принимая их за чужую тяжёлую поступь, он ринулся включать весь возможный в объятой мраком и ужасом квартире свет, который всё это время так старательно экономил. Ветер завывает за окнами, раскачивает тяжёлые занавески, выдавая простую ткань за Смерть, приходящую по его душу каждую нестерпимую ночь. Он чуть не роняет стакан с водой, когда вливает её в себя снова и снова. Кашляет и задыхается от нехватки кислорода, но продолжает обжигать горло ледяной жидкостью в попытках избавится от тошнотворного ужаса поперёк горла. Сам не замечает, как вдруг слёзы скатываются по щекам одна за другой, но он не в силах это остановить, ведь губы дрожат, а зрачки сужаются в паническом страхе, когда на столешнице он замечает то самое лезвие, что должно быть не здесь, а в дальнем ящике кухонной гарнитуры под тремя замка́ми с кодовым паролем. Оборачиваться страшно, а когда с карниза слетает сонный голубь и окно резко захлопывается от невозможного в комнате сквозняка, становится уже невозможно. … Мыши скрипят по половицам, прогрызая себе норки в чужих домах — по крайней мере так убеждает себя Сяо, забившись под барную стойку, ведь больше ему спрятаться негде. Теперь даже тусклый свет лампы более не спасёт от ужасающего образа, что стоял перед глазами краше любого кульминационного момента в фильмах про маньяков и психопатов. Он просидит здесь до самого утра или даже следующей ночи, пока хозяйка крошечной студии не найдёт его дрожащим в паническом бреду. И только после аккуратных прикосновений к плечам, убаюкивающего голоса и чужого тепла, Сяо сможет прийти в себя и понять, что все ужасы давно остались в прошлом.
