Всё равно придём куда-то

      Под Новый год Дима приносит целый полиптих из пяти картин-раскрасок по номерам вместе с кистями и красками.       – Каждому и каждой по одной, – с гордостью утверждает он, пока Игорь, придавленный грузом из нескольких мольбертов как черепаха панцирем, пытается установить их – и главное себя – в вертикальное положение. – Будет нашим символом.       Юля придирчиво рассматривает упаковку, на которой изображено то, к чему им всем стоит стремиться. В том, что пятеро, отличных друг от друга по уровню мастерства, сородичей (то есть, конечно, четверо сородичей и один Олег) смогут хоть сколь-нибудь похоже качественно повторить эту роспись, не превратив полиптих в хаотичную разношёрстную смесь стилей, больше напоминающий лоскутное одеяло, чем цельное произведение, её терзают смутные сомнения. «Так в этом и прикол», – заявляет Игорь.       – Это Венеция, – с сомнением произносит Сергей, и на лице у него гримаса особой гадливости, словно у него к Венеции что-то личное. Дима часто-часто ему кивает.       – С Питером не было. Но города похожи, мы можем представить, что это он.       Мольберты в гостиной расставляют так, чтобы свет ночных фонарей от панорамного окна падал прямо на холсты. Дима придирчиво расхаживает между деревянными подставками, то и дело поправляет, то один, то другой. За ним, не отставая ни на шаг и периодически заглядывая Диме за плечо, семенит Сергей.       – Я тоже хочу красить, – подаёт голос Птица.       Уверенно объяснявший поначалу принцип раскраски Дима теперь замолкает и потерянно переводит взгляд с них на белые холсты, безуспешно пытаясь соотнести в своей голове пять картин с – теперь уже – шестью кадрами. Мухтар прыгает вокруг него и, к счастью, желания поучаствовать не выказывает, и этим спасает бедного Диму от совершеннейшего расстройства.       – Ты можешь красить со мной, – Игорь снимает с мольберта среднего размера полотно и ставит его рядом с соседним. – Я всё равно дальтоник.       – И как я это, по-твоему, проверну? – запихнув Птицу на задворки сознания коротким «цыц», едко интересуется Сергей.       Игорь подводит их к ближе к стоящим на одном мольберте заготовкам картин, исключительно заговорщически наклоняется к уху:       – Смотри, Серёг, – он указывает на первый холст. – Один глаз на нас, – и тут же, на второй, – другой – на Кавказ.

***

      В просторной Игоревой квартире для ёлки нашлось место только пару дней назад, а до того он яростно упирался всеми силами своей недюжинной упрямости. Всё больше распаляясь, он утверждал, будто каждый раз, когда он пытался нормально отпраздновать, случалась «полная херобора, помнишь пятнадцатый, Юльк?». Юля в аргументации не отставала, по её разумению, при верных тезисах Игорь приходил к неверным выводам: ведь «херобора» случалось с ним абсолютно всегда и независимо от времени года, а потому, чтобы оставаться последовательным, стоило бы оградить себя не только от празднования Нового года, но и от любого шевеления в принципе. И раз от шевеления Игорь себя не ограждал, значит, он просто выёживается. Игорь с ответом не нашёлся и в ту же ночь скорбно тащил на горбу по высоким лестницам массивное дерево, попутно отплёвываясь-отряхиваясь от иголок, опадающих с веток ему в рот и за шиворот. Олег всё бурчал, что не ёлка это никакая, а самая настоящая пихта, но до его ворчания никому не было дела. Юлина роль была тоже крайне важна: ей приходилось управлять процессом и Мухтаром, норовившим откусить от ёлки колючий кусок ветки – одной рукой, и держать телефон, снимать это действо – второй.       Красавица сияла новенькими гирляндами вперемешку с блестящими боками шаров, которые, в свою очередь, перемежались старыми советскими стеклянными игрушками, добровольно пожалованными Димой и четой Прокопенко. Вместо звезды в потолок упирался рукодельный коловрат, для того, чтобы водрузить его на верхушку, Юле пришлось усесться Игорю на плечи. С остальными игрушками дело пошло легче.       – В прошлом веке партия всё порывалась запретить наряжать ёлку, – Диме слегка прилетело по лицу отпущенной Игорем веткой, и в суматохе он чуть не потерял очки. – С переменным успехом.       Игорь, за пару секунд успевший продемонстрировать лицом весь спектр от «ойбля» до «всё идёт по плану», хмыкнул и почесал сизоватую щёку.       – Это наши были. И правильно, я считаю.       – Зачем оно вам? – спросил Олег, деловито сметая в яркий синий совок опавшую хвою.       Он попытался филонить, обернувшись волком и вовлекая Мухтара в шутливую борьбу, но получил пинок под зад сначала Птицы, которого в порыве весёлого возбуждения чуть не снесли с ног, потом от Игоря – тот не хотел страдать в одиночестве, как ты мог бросить своего братишку, Олег.       – Это, вроде как, христианская символика.       Христианская символика сейчас возвышалась на фоне карты мира, немного пожёванная, но такая же величественная, под стать самой квартире: хоть и на ладан дышащей, но просторной, и днём наверняка светлой, с высокими потолками. Толстый слой пыли покрывает многочисленный хлам, Игнат был бы доволен – мини-версия его собственного логова. А может, на том они и сошлись. Дело о барахле, место действия: Апрашка и Невский, – закрыто в нулевых.       – Я покопался, значит, – Игорь, прикусив язык, елозит кисточкой в банке с краской, ему видится жизненно необходимым закончить свою часть работы как нельзя лучше. – Был предсказатель такой, Гром, аж в тысяча восемьсот девяностом. Будущее предсказывал.       – А прошлое не предсказывал? – отрывается Сергей от своего занятия.       Юля оставляет последний взмах кисти на участке под номером 47.       – И что он предсказывал?       – А вот! Что Россия, она восстанет!       – Ну, – Дима стирает с носа мазок красного, – Пушкин тоже такое предсказывал.       – Да ну тебя! Что Пушкин! А вот – Гром! Вот это интересно!       – Не важно кто напротив, важно кто рядом, – соглашается Олег.       Это всегда происходило именно так, они собирались вместе, и комната наполнялась шорохами и смехом, такими хрупкими поначалу, потом смех перерастал в гвалт и шутливую потасовку, и ясно становилось, что хрупкость – это иллюзия и нет ничего твёрже и прочнее.       – Марго, врубай плейлист для вечеринки у деда, – просит Птица. Они с Серёжей как-то умудряются рисовать одномоментно, и даже становится интересно, это Птица – левша, или же они и вовсе амбидекстры.       – Хорошо, Сергей.       Из принесённой колонки льются знакомые ритмичные переливы «Не верь слезам», и Юля от того как мгновенно насупливаются Игорь с Олегом не сдерживается – смеётся. Дима при его словах неожиданно как-то оживляется, подбирается и очень серьёзно теребит дужку очков.       – Ты дал ей имя?       – Всем нужно имя.       – Я не это имел… – начинает он. – Постой, давай-ка кое-что проясним.       – Конечно.       – Твою ворону зовут Марго.       – Правильно, – кивает Сергей.       – И твою виртуальную помощницу тоже зовут Марго.       – Всё так, – снова соглашается он.       Дима пялится на него, в раздумьях пожевывая изнутри щёку.       – Ну ладно, – всё ещё озадаченно. У него просто потрясающая неконфликтность.       Но Птица сдаёт его с потрохами:       – Он намекает, что у нас фантазии нет.       Кисточка останавливается на полпути, не достигая своего пункта назначения в виде области 15, и Сергей медленно поворачивает голову к Диме. Он моргает несколько раз, ведёт головой к одному и другому плечу, будто разминает шею. Глаза его хаотично меняют цвет.       – Здравствуйте, – очень серьёзно говорит Птица. – Я бы хотел приобрести лицензию на рыбу.       – Что? – не понимает Дима.       – У меня дома живёт рыба – Эрик.       – Ты не… чего?       – Откуда вы узнали, что меня зовут Эрик? – удивляется Сергей.       – Нет, нет! Мою рыбу зовут Эрик. Он палтус.       Общий смысл от Юли немного ускользает. По её правую руку с холстом возится Игорь, лишившийся своего помощника, и потому оно ему быстро надоедает, особенно, когда на фоне замаячило нечто поинтереснее. Он отбрасывает кисточку в банку и рассаживается поудобнее, с интересом наблюдая за разворачивающимся цирком. Дима неуверенно поправляет съехавшие на нос очки.       – Вы сейчас наизусть разыгрываете диалог Пейлина и Клиза?       Игорь крутит головой то к нему, то обратно к Серёже с Птицей.       – Кого? – спрашивает он.       – …две щуки, обе по имени Норман, а у великого Марселя Пруста жила пикша, и, если вы назовёте автора «В поисках утраченного времени» сумасшедшим, я попрошу вас выйти со мной наружу.       – Постой, Серёж, хватит. Я всё понял!       – Я не понял! – кричит Игорь.       – Хорошо, хорошо. Вам нужна лицензия?       – Олег!       Единственный, кажется, заинтересованный в рисовании больше, Олег едва поднимает голову от холста.       – Меня всегда удивляла ваша уверенность в том, что я могу их контролировать.       И невозмутимо возвращается к своему медитативному занятию. Забытая колонка продолжает послушно проигрывать музыку. Подпевая играющему Альянсу, начинает выть Мухтар.       – У вас всех там зовут Эрик?       – А что в этом странного? В зверинце Кемаль Ататюрка всех звали Абдул.       От нарастающей какофонии начинает потихоньку гудеть голова. Дима с усилием давит пальцами на веки.       – Послушайте, я был неправ. Я прошу прощения.       Птица замолкает прямо посреди фразы и усаживается обратно на стул, с которого успел соскочить в порыве своего праведного гнева.       – Хорошо, – мирно уступает он.       – А ты не мог извиниться чуть позже? – вставляет Сергей. – Там скоро должна была начаться моя любимая часть – про мэра.       Всё ещё с закрытыми глазами, Дима утыкается лбом в деревянную поверхность мольберта.       – И всё? – у Игоря выражение ребёнка, которого подманили конфеткой и жестоко облапошили. – Кина не будет?       Кто-то оглушительно и протяжно сигналит за окном, долетает даже до них, и Мухтар кидается в сторону звука – облаивать презренного нарушителя установившейся динамической гармонии. Напоследок Дима с лёгким стуком прикладывается лбом к доске.       – Я не уверен, что мы готовы к этому кину.       Сергей со своего насеста вдруг начинает сиять – чуть не буквально. В его глазах загораются искры блестящей идеи.       – Точно! Давайте глянем Воздушный цирк! – под тихий Димин вздох предлагает он.       Вялое сопротивление сметается практически полным единодушием. Не то чтобы Дима действительно против – его лишь раздражает смена планов, когда настроился совсем на другое. Игоря распаляет любопытство – его уже заинтересовали предложением и, главное, актёрским мастерством, с которым была разыграна незнакомая сценка. Он не любит чего-то не понимать, и в этом Юля с ним солидарна, а Олег – просто Олег. Когда он молчит, его отношение к ситуации и вовсе невозможно понять. Сергей тащит ноутбук, водружает на столик: у него целая коллекция, прямо на жёстком диске. Всем также выдаётся побочное задание – найти удлинитель на этой свалке барахла старой квартиры.       Дима подзывает к себе Мухтара – тот полез под кровать вслед за Сергеем, явно не для того чтобы помочь искать шнур. С тем, что рисование откладывается на неопределённый срок, он уже смирился.       – И всё-таки, почему Марго?       – Это сокращение, – Сергей вылезает из-под кровати с добычей в руках. – От «Маргарет Хэмилтон». И ещё отсылка – на «Королева Марго».       В раздумье Дима подносит руку ко рту и хмыкает, однозначно одобрительно.       – Да, – заключает он. – Это достойно.       Их отвлекает глухой стук: в огромное окно бьётся сокол. Острые когти невольно задевают стекло, вызывая тонкий противный скрежет, и Юля вскакивает со спинки дивана, на которую успела опереться. Под занавес текущего года Коле удалось продавить ужесточение условий ввоза в Петербург материалов из-за границы, что позволило ей прийти к Баатару с деловым предложением. Знать о том, что инициатива по импорту была её идеей, ему совершенно необязательно. В вопросах коммуникации, как видно, старик остаётся старомодным, плохо лишь то, что птице удалось разыскать Юлю вне капеллы. Она становится недостаточно осторожна.       – Это мне, – она указывает соколу в сторону кухни, – прошу извинить.       К шершавой когтистой лапе прикреплено сообщение – дата и место встречи. Огромная птица поводит головой, встряхивается и, тяжело оттолкнувшись от её руки, вылетает в открытую форточку. Есть время до конца января. Если Дагбаев клюнет…       – Юлька! – зовёт Игорь. – Ты идёшь? – они уже всё подключили. Юля захлопывает форточку и возвращается в зал. Бумажка в её ладони темнеет и сморщивается.       С Воздушным цирком выходит гораздо лучше, чем с предыдущим их опытом знакомства с британцами. Дима тогда показывал им всем Отбросов, глобальный просмотр которых им с Валентином, в свою очередь, устроила до этого Лиля, утверждая, будто он до гениальности отвратительный, и им обязательно понравится. Неделя киноночей закончилась глобальной истерикой к середине второго сезона. На первой половине очередного эпизода непривычно затихли Сергей с Птицей, чтобы к концу уже полноценно разрыдаться, бесшумно и незаметно, никто и не обратил внимания, пока Юля не потянулась через них к бокалу на столике. Первым в себя пришёл Игорь, он сгрёб их в охапку и утащил в другую комнату, а вернул уже относительно спокойными. Что именно их обоих настолько расстроило, так, кроме, наверное, Игоря, никто и не узнал: до смерти Саймона из будущего оставалась целая серия.       По ту сторону узкого дисплея ноутбука человек, одетый в греческую робу, отправляет мяч в ворота.       – С-с-с-сука, – свистяще выдыхает Игорь и заходится хриплым смехом. – Маркс утверждает, что был офсайд, – и за ним вслед смеются уже все, потому что это невозможно – слышать его хохот и не покатиться в ответ. Дима старается сдержаться, но его выдают предатели-плечи: дрожат.       – В этом нет никакого смысла! – бесцельное переливание пустого в порожнее со стороны Юли всегда встречало глухую стену непонимания; в лучшем случае оно вызывало лишь скуку, но в отдельных ситуациях, до покалывания в пальцах – желания запустить заклинанием и покрепче – выводило из себя.       – Шуток про разные авторские концепции можно было бы и поплотнее напихать, – Дима понимает её по-своему. – Но тогда шутка с Аристотелем бы не взлетела.       И если Игорю приходится по вкусу философский футбол, то Олегу уморительным видится то, как студенты не успели выучить приёмы самообороны от бананов, и Дима обещает, что обязательно воспользуется его услугами, когда в следующий раз за ним погонится злоумышленник с яблоком; ему самому нравится испанская инквизиция – импонирует оружие в виде неожиданности, страха, безжалостности и хорошей одежды – Сергей и Птица пытаются расслышать текст убийственной шутки хотя бы на немецком – на его лице отпечаток тяжелейшего мыслительного процесса синхронного перевода на английский, если кто и сможет разгадать слова, скрывающиеся за этой белибердой, то только они. Сама Юля, к стыду своему, начинает сыпаться, едва кто-нибудь из них спросит, почему никто не помнит имя Иоганна Гамболпутти.       Это совсем не смешно, оно не должно быть смешно – она тихо хихикает. В мягкой темноте просторной комнаты на продавленном диване можно не думать ни о Коле, ни о Дагбаеве и его нидерландском мальчике, о Востоке и Западе, почему задерживают отделочные работы в Лахте, и даже, кто именно из ответственных исполнителей прошляпил договор на термостаты. Просто подтянуть к груди колени и смотреть, как человек на экране после очередной необдуманной фразы надевает себе на голову пакет.       – А у них всегда так?       Димин смех угадывается скорее вибрацией, что отдаётся ей в плечо от сокращений диафрагмы, больше выдыхаемым воздухом, чем звучанием, сегодня они с Серёжей и Птицей – специалисты по британскому юмору.       – Это театр абсурда. Но у них действительно странные шутки.       – А так с ними всё нормально, – вставляет Сергей.       Целая толпа людей влезает в маленький ящик, чтобы спеть Иерусалим Блейка.       – На нас похоже – дождавшись, что все обратят на него внимание, Игорь тычет большим пальцем в монитор. На его лице белыми отблесками – свет от экрана. – Вы заметили?       Его большая ладонь опускается на плечо, то ли Юле, то ли Диме, громадная лапа хватает обоих, второй рукой он уверенно тянется в сторону Сергея с Олегом. Мимолётная мысль проскальзывает в сознании, и тут же гаснет – не в первый раз за прошедшие два года, не в первый раз она её отбрасывает. Юле этого не нужно, нельзя, да и не очень хочется, только копошатся под бледной кожей зачатки любопытства. Она прикрывает глаза и утыкается лбом в мягкую шерсть Игорева свитера. Тело под её щекой становится каменным. Как она и думала.       – В следующий раз мы смотрим «Документалистику сегодня», – обещает Дима.