Всё равно придём куда-то

      Ветер несётся по широкому пустырю, не встречая никакого сопротивления кроме одинокой фигуры. В ушах завывает гулким свистом, редкие островки травы среди тёмных проплешин пыльной земли колышутся, словно волны. Игорь вдыхает всей мощью мёртвых легких. У летнего воздуха особый запах остатков солнца и сочной зелёной листвы, и здесь – в этой части города – чуть отдаёт металлом.       Мягкими шагами легко подступает чёрная тень, не выдаваемая ничем, кроме стеклянного звона откатившейся от носка ботинка осколка бутылки. Мимолётный блеск в глазах отражает свет фонарика. Под тонким кардиганом проглядывает ворот нежно-розовой футболки.       – Классная футболочка, – фонарик отправляется в карман.       Олег кивает.       – Серый подарил.       Он отставляет правую ногу чуть назад, как циркулем чертит по траве подъемом стопы. Чуть сутулится, выбрасывая плечи вперёд.       – Как обычно? – уточняет он прежде чем его фигура начинает расти вверх и становиться шире.       – Проигравший бежит за бухлом! – кричит Игорь и посылает команду конечностям: выше, сильнее.       Он замахивается боковым, и получает мощный в корпус из-под собственной руки, так что хрустят косые мышцы, в любом размене первый удар, всегда, неизменно, до обидного – за Олегом. Левой, подсечка – по икре, в сгиб колена, любой сородич бы завалился набок, а этот только сверкнул своими глазищами, бликом в провале зрачка, да разогнул вторую руку, прямо Игорю в нос. В чёрном мехе проблёскивают белые, коричневые шерстинки. Не бывает полностью чёрных волков – Игорь читал. Мышцы перекатываются под кожей, он чувствует, он стал быстрее, чем раньше, он уже может поспеть за параболами ударов и росчерками когтей. Поспеть – но не пересилить.       Олег прижимает его к земле – коленом в солнечное, чтобы не сильно рыпался, пальцы с вытянутыми когтями крепко впиваются в шею. Перекинуть вторую ногу – и маунт.       – Может хватит? – он даже не запыхался. – С каждым разом мне всё меньше верится в ваше «дисциплина откроется, когда сильно припечёт».       Он не потерял человеческого облика полностью, и на ушах так потешно колышется чёрная шёрстка, что Игорь давится смешком; лапа всё ещё давит на кадык, ещё чуть-чуть и раздробит шею.       – Слезай, – голос сиплый, сам не свой. – Мне ещё РосАл найти надо.

***

      Олег недоверчиво вертит в пальцах бутылку.       – А я себе глаз так не разнесу?       Смеха ради, Игорь предложил обучить его жизненно необходимому навыку открывать пиво глазом. Ему самому это умение уже ни к чему, а передать секретное знание преемнику хотелось.       – Так у тебя же регенерация – дай Боже!       Он смотрит – прямо в глаза, всегда в глаза, у него пунктик такой или что-то вроде. Серёга, вон, обычно смотрит мимо. Интересно, а друг с другом они как?       – Я хомид.       – Да, мне говорили. Эт что значит?       – Это значит, – Олег отставляет бутылку в сторону, – что не стоило выходить из глабро.

***

      Готовность, с которой Игнат сливает Игорю логово Вовки Коняева, поражает своей практичностью. Игорь и не планировал как-то на Вову давить – просто потолковать по душам, а там, ну, как пойдёт, но Игнат, видимо, воспринял всё не совсем так. После сна затекает правая сторона: за день кровь свалилась налево, там, где спал, скопилась в локте, бедре и где-то ближе к уху, всё никак не разогнать по остальному телу. Только щекотные иголочки разбегаются противным покалыванием, ни спастись, ни убежать. Рожа у него сейчас, наверное, как у Хель.       Двое подростков на Каменноостровском ищут закладки. Выражение нетерпеливой устремлённости мешается на их лицах с бегающими глазками нашкодивших щенят.       – Ребят, что потеряли? Давайте посвечу, у меня фонарик – мощь!       Фонарик действительно мощь, яркий и дальнобойный, пробивает вперёд под сотку метров, с таким только в походы ходить. Дети ожидаемо шугаются, один скукоживается – не тронь, я неопасен, второй, наоборот, выпячивает грудь, выкатывает плечи и чуть не пыхтит, ишь какой важный. Стойка а-ля красная панда: скорее умилительно, чем грозно.       – Ключи посеяли, – говорят они.       Ключи. В парке. Ночью. Один смех. Игорь деловито крякает да машет на них рукой, удачи, детишки, не передознуться.       Карповка заходится рябью, в её сполохах отражается попеременно всё, неосторожно попавшееся в захват подошв зыбких волн. За мостом медленно надвигается зловещая громада проклятого отеля. Не раз Игорь набивал тут синяки и получал ссадины в детстве, в то беззаботное время, когда он, размахивая палкой, любил воображать себя матёрым спасителем, грозой организованной преступности. Там его, в ранних осенних сумерках, и нашёл Игнат – тогда, конечно, виделось, что встретились случайно – откуда такому шкету знать, что у примогена Носферату ничего не случайно. Откуда шкету вроде него вообще знать о Носферату. Более свежими воспоминаниями отзывается в голове приближающийся по правую руку Лопухинский садик – что за бешеная была ночка! Игорь усмехается и оставляет позади и его тоже, а вслед за ним – малую и большую Невки.       О том, что чего-то неладно, становится ясно ещё на подступах к дому. Вслед за Игорем увязываются кошки, сначала из теней двора незаметно подходит одна, затем, неслышно, вторая, третья возвещает о себе нетерпеливым мяуканьем – и вот следом за ним уже семенит целая вереница. Поток перерастает в реку у подъезда, а на лестнице его обступает уже полноценное озеро из чёрных, рыжих, трёхцветок; ни одной одинаковой, кто более или менее целый, у кого подрано ухо, у кого на боку плешь, а кто и вовсе без хвоста, коричневатые корочки запёкшейся крови помечают боевые раны. Кошачье море при шагах расходится под его ногами и смыкается вокруг лодыжек. Ну ладно. Впереди маячит дверь в квартиру Коняева, и он устремляется туда сквозь живой копошащийся кисель.       – Эй, чел! – сотрясают металлическое полотно мерные удары. – Я знаю, ты тут.       Он ждёт, как дурак, целую минуту – почти рекорд терпеливости – и пытается даже просветить квартиру – без толку, сюда бы Юльку или Серёгу, Димку на худой конец, Игорь – пока не умеет, когти уличных гостей скребут о металл, а ответа всё также нет. Игорь толкает тяжелую дверь ещё пару раз – а вдруг – и, смирившись, ломает замок. Ковёр пушистых засранцев втекает в квартиру, стоит лишь приоткрыть щёлку, и непонятно, кто в итоге открывает дверь – Игорь или мурлыкающее множество. Не кошки, а какая-то физика.       Глаза потихоньку привыкают к темени. Рукой он нащупывает прямоугольник выключателя, но, поколебавшись, оставляет прихожую во мраке. Чуть выше выключателя приколочен крючок для ключей – пустой. Квартирка-то мелкая на самом деле, кухня, комната да ванная, и ни одно окно не занавешено. И даже более того: окна распахнуты настежь – по всему городу с неделю стоит ужасный зной, обжигает кожу горячим влажным дыханием, ночью хоть спасенье есть, но днём… где Вован спит вообще? Последняя дверца тихо скрипит, являя Игорю тяжкий нафталиновый запах и узкую раскладушку под вешалкой. Ага. В кладовке. Со стороны кухонного окна слышится подозрительное шебуршание, заставляя устремиться на звук, а шорох всё нарастает, ближе и ближе, под тяжёлым ботинком осыпается кирпичная крошка, и в открытое окно просовывается белое лицо Лили.       Просовывается – и тут же чуть не свистит вниз. Вот это поворот.       – Здрасьте, – Игорь салютует ей правой.       – Даров, – в оконный проём пролезает тело, за ним нога, и только после всего внутрь вваливается Лиля полностью. – Ты даёшь, Гром! Чуть коньки не отбросила. Кошки мигом облепляют её ноги, пока она деловито отряхивает одежду от пыли и кирпичной крошки. Её вечной кожанки на ней нет: в такие ночи Лилин гардероб переходит в категорию «повседневная одежда: летний вариант». Игорь услужливо стряхивает пыль с её макушки.       – Ты что тут делаешь?       – А ты?       – Я, к владельцу пришёл. Хотел обучиться в зверя перекидываться.       – Хорошее дело, – Лиля сколупывает с подоконника кусок облупившейся краски. – Знала я одного братиша. Всё заливал, что надо быть единым со зверем, и пил зверьё. Потом с голодухи с катушек слетел.       Не, так не пойдёт, – думает Игорь. Не кормить же ему волков шавермой. Мухтара тем более.       – Ко мне обратились по старой дружбе, – ловким движением Лиля отталкивается руками и усаживается на подоконник. – Начали пропадать анархи. Ничего общего: разные кланы, возраст, группировки, виды деятельности.       – Когда ты поняла, что пропадают не только анархи?       С коротким выдохом Лиля роняет голову на грудь. Кончики её волос подрагивают от резкого движения.       – Довольно поздно. Моя знакомая решила проверить одну из… неважно.       – Твоя знакомая. Шарлотта?       Она вскидывается – догадка верна. Кто как не Шарлотта, изгнанница, защитница отверженных, но получить подтверждение всё равно приятно.       – Ты её знаешь.       – Нет. Я знаю, чем она занимается.       – Город-то маленький, – усмехается Лиля. – Хорошо. В общем, независимые и автарки пропадают тоже. Все, кроме камарильцев.       – До недавнего времени. Как вышла на Вовку?       Она кривит губы, левая половина лица съезжает куда-то вниз, будто потянули за невидимые нити – и поехало. Глаза недоверчиво блестят под стеной из волос.       – Помнишь, что я только что сказала про слетание с катушек? Теперь забудь. Близкое знакомство с той девочкой помогло выявить связь: все жертвы пили животных и – внимание – отлично себя чувствовали.       Колышется под ногами шерстяное месиво. Парочка особо наглых уже запрыгнула на кухонные тумбы и теперь деловито изучают обстановку, а одна кошка, бойкая трёхцветка с воспалёнными глазами, совсем осмелев, запрыгивает Лиле на колени, и она рассеянно почёсывает ей щёчки. Вот значит как. Вовка их – пил? Вовка их – поил?       – Ну, поднимайся, – говорит Игорь. – Будем искать. Зря я, что ли, сюда припёрся?       Он уже для себя решил, ещё на первой же фразе про анархов – поможет. Лиля ему нравилась, совмещала она в себе тот нужный градус ебанцы и ответственности, необходимый для здоровой коммуникации. И в службу и в дружбу. Как тут не помочь? Исчезновения ещё эти. Такие ребята, почуяв безнаказанность, наглеют только и путают берега. Спустили с рук засранцу парочку маргиналов, и вот – переключился на рыбу покрупнее.       Под ногами натужно скрипит паркет-ёлочка, случайно попавшейся кошке Игорь нечаянно отдавливает хвост, и в отместку она дерёт ему когтями джинсы. Мстительное животное он предпочитает проигнорировать, джинсы же на нём не рассыпаются – и ладно. На кухне – холодильник да пара тумб, даже плита демонтирована, газовые шланги торчат из труб в стене. Внутри, холодильника пара вакуумных пакетов, заполненных кровью, иглы-катетеры да ампулы с гепарином. В тумбах – кошачий корм и наполнитель. Негусто.       – Тут всякие антисептики! Мыльно-рыльное! – кричит из ванной Лиля.       Пустой кажется и основная комната, в ней ничего, кроме сдвинутого к окну дивана и стоящего рядом шкафа, напротив них – письменный стол. Рассохшаяся древесина оконной рамы поддаётся с трудом и не закрывается до конца. В шкафу аккуратными столбиками сложена немногочисленная одежда, и несколько кошек тут же на ней устраиваются. Все поверхности вылизаны начисто, и бардак на столе – единственное, что выбивается из этой безупречной стерильности. Тут разбросаны листы с невнятными каракулями, краем глаза воспринимается как почеркушки от скуки на полях тетради. Игорь подходит ближе. На поверку невнятные каракули оказываются наспех начерченными иероглифами.       – Гляди, – старый деревянный стол издаёт под костяшками глухой подбухивающий звук, – чел по Египту угорал.       Он аккуратно приподнимает бумаги и проводит по столу пальцем – нет ли там скопившейся грязи? Ни пылинки. Поскрип со стороны входа отмечает возвращение Лили.       – И явно застрял на анальной стадии. Что видишь?       – Ну, смотри: маленькая квартирка, минимум вещей, как в быту, так и в одежде. Все вещи однотонные, никаких узоров, броских цветов, кричащих надписей, – маленькая брошка-анкх пришпилена к спинке дивана, и Игорь подцепляет её пальцем. – Окна в комнате не защищены от солнца: не смог позволить, или – не захотел. Есть нормальный, в принципе, диван, а спит на раскладушке в кладовке. Да ещё и кошки эти.       – Его не интересует комфорт.       – Он аскет, – уточняет Игорь. – Заметь, не я упомянул анальную фиксацию. Что можешь сказать про пропавших анархов? Про девочку Шарлотты? Какими они были? Лиля задумчиво постукивает ноготками по древесине стола.       – Тихими. Себе на уме, – она чуть прикусывает губу. Добавляет: – Они не отсвечивали.       – И все удовлетворялись животными. А ты говоришь – связи нет. Сотку ставлю, они друг друга все знали.       Он любил это ощущение падающего домино: пока они стоят, ничерта не ясно, и тут – щёлк, щёлк, за одной косточкой складывается другая, третья, все повалились – и выяснялось, что их поверженная структура – это целая композиция. На ребре её не видно, а подтолкни – и вся на виду картина. Просыпались в нём в такие моменты восторг и азарт. Что же будет в конце, когда упадут все кости?       – Я попробую установить их контакты, – предлагает Лиля, и Игорь кивает.       – Ты своих, я своих. На созвоне.

***

      Коняев оказывается практически образцовым Гангрелом, за исключением одного: к Камарилье у него уважения было мало, но и к собственному клану – кот наплакал. Пару раз был в Египте, что там делал – дело тёмное. Парень, что называется, ни рыба ни мясо. Малыш Носферату, схваченный за жопу на подходах к капелле Тремер и оставленный на посту в садике близ логова Коняева, подтвердил: Вован действительно пропал, а не свалил куда-то по делам, а потому версия, что в ту ночь они его просто не застали, отпала сама собой.       Лиля обхватывает коленки и сбрасывает с крыши россыпь мелких камней. У неё, как она утверждает, тоже не ахти. Игорь считает её выражение спорным: немного логики, чуточку эмпатии и воображения, – любая информация воссоздаст картину.       – Возможно, мне пришлось взломать пару замков, но я покопалась в убежищах, – она выкладывает из кармана пачку скомканных листов. – Полюбуйся.       С помятых страниц на Игоря смотрят знакомыми чёрточками замысловатые символы. Птички и крокодилы бегут по листам разными почерками – угловатыми и резкими, или, наоборот, вытянутыми, но мягкими и округлыми, и в голове всплывает, ни к селу ни к городу, откладываясь в отдельный ящичек архива – эти вот значки, плавные, чуть вздутые, но не слишком, наверняка принадлежит руке пропавшей девушки.       – Как насчёт сотки? – предлагает он, и Лиля прыскает.       – Хорошо, Шерлок, – в руку ложится пятихатка, – сдачи не надо.       – Я бы и не дал. Возьму в счёт предоплаты.       Не говорить же, что у него в кармане только полтос да парочка чеканных червонцев. Мысли уже несутся вскачь, куда бы снести всё это искусствоведческое барахло на перевод. К людям, в Эрмитаж? Не вариант: темнеет поздно.       – У тебя винтики в голове крутятся, – Лиля щёлкает его по виску, – аж отсюда слышу.       Он отмахивается только – не до того, похохотали и баста.       Фёдор Иваныч смотрит в листы с хмурым сосредоточением. На лбу и в уголках глаз у него собираются складки, тугими канатами кожи и паутинной сеточкой морщин. Почмокав губами, он возвращает писанину Игорю.       – Дело дрянь, коли так. Ну, на любую старуху найдётся проруха, – он хитро подмигивает мнущейся на пороге Лиле. – Вы к Валерычу сходите. Он в этой тарабарщине шарит. Вот и удобства общества сородичей – здесь если не все, то большинство друг друга знают.       Лиля катит рядом видавший виды мотоцикл, выплёвывая периодически невнятные ругательства – что за выкрутасы, Гром, на кой чёрт я его притащила, если мы один хрен пешком тащимся – и всё равно поспевает за его шагами, даже с парой тонн мёртвого веса в руках. Воздух с полудня успел наполниться той невообразимой мокрой духотой, что окутывала тело плотным парниковым куполом и заставляла чувствовать себя огурцом под стеклом. Настойчивой вездесущностью она действовала на нервы, даже не-мёртвым, и сводила на нет любые попытки нормально функционировать. Странно это всё. Им не положено чувствовать ни жары, ни холода, и всё равно – в такой зной почти невыносимо.       – Какой же, однако, фарс, – начинает снова Лиля. – Ваши сраные крысы бы уже всё разнюхали, будь это важно.       Это тоже верно, хотя она и упускает ключевую деталь. У крыс свои понятия о безопасности и честных сделках.       Таинственный похититель – убийца ли? почём знать – явный профессионал. Если убийца, определённо организованный. Охотник или миссионер? Принимая во внимание общее между жертвами, скорее второе. Да только кому могли помешать аскеты, не претендующие даже на охотничьи угодья?       – Есть у меня мысль, – на голове уже, кажись, начинает проступать кровавый пот, и он снимает кепку, – что наши «сраные крысы» для того меня к Коняеву и отправили. Чтобы разобрался.       – А напрямую попросить – у них загадочность отвалится?       – Ну типа.       Чем занимался Валерыч, никто особо не понимал, а показания разнились от контрабанды до торговли самодельными сувенирами. Жил он себе спокойно в крохотном домене близ Московского парка, такой же автарк, как и некоторые сгинувшие. По всем понятиям, домен должны были отобрать, лишь только он заявил о своём уходе из секты, но – там проканителили, здесь недоглядели, слово за слово – и, несмотря на арест, из-за бюрократических проволочек на торги владения до сих пор не выставили. Так Валерыч и остался формальным хозяином домена. Даже, как звали этого таинственного сородича, толком никто не знал, хотя представлялся он всегда исправно и по имени-отчеству, Валерий, что-то-там-батькович, где почти всё отчество съедалось каким-то невообразимым шамканьем, с которым он разговаривал, не шамканьем даже – пшиком. Так и повелось – Валерыч. Юлька бы узнала, наверное, и имя, и что он из себя представляет, если бы хотела, она была на что угодно способна, если хотела, но и она не рвалась знакомиться с Валерычем ближе.       Да, Юлька бы смогла.       – Милости прошу к нашему шалашу, – Валерыч, плюгавенький мужичок с таким ужасающим кифозом, что конституцией своей вызывал ассоциации с чем-то бобообразным, несмотря на бодрый тон воровато косится из-за двери. Нос у него выступает далеко за пределы лица, острым клином, и кажется, из маленького магазинчика выглядывает сначала он, а потом уже – сам хозяин. – Шериф предупредил о вашем визите.       По сравнению с пустым, стерильным жилищем Коняева, в сувенирной лавке Валерыча есть за что зацепиться глазу. Стеллажи с замысловатыми фигурками, брошками и подставками стройными рядами протягиваются вдоль стен, с крючков свисают многочисленные чётки и амулеты. Барахлом тут завален каждый свободный сантиметр.       Глядя на замысловатые записки, разложенные на прилавке, Валерыч подслеповато щурится. Немудрено, когда помещение освещает одна-единственная куцая лампочка под потолком.       – Ждите здесь, – бросает он, сгребает бумаги, и скрывается в подсобке.

***

      Лиля выныривает из хитросплетений лавки, гордо устанавливая на стекло прилавка фигурку непропорционально длинного существа с красными глазами.       – Смотри какой урод, – она щёлкает его по прямоугольной башке. – Потрясающе.       Урод скалится на них вертикальным нарисованным ртом. Тело его из солёного теста будто очень долго лепили в одном масштабе, а потом, ни с того ни с сего, решили растянуть – вверх и вниз. Глаз у него при близком рассмотрении оказывается две пары, и обе словно следят за тобой отовсюду. Шутки ради Игорь пробует уйти резко влево. Бесполезно. Злобные красные глазки преследуют его, куда бы ни направился.       – Жуткий парень, – заключает Игорь.       Валерыча они ждут уже с полчаса и от безделья готовы лезть на стену. Если подумать, при сильном разгоне может и получиться.       – У меня, ещё когда в Москве жила, – Лиля с размаху усаживается на стул продавца, – случилась херня, оказия, как Дима бы выразился. Нам воду отключили, как назло, ровно после того как я голову уже намылила. Ни объявления, ничего: какая-то авария. В чайнике, естественно воды ноль целых хрен десятых, ещё с прошлого века небось осталось, до восхода полчаса, даже в круглосуточный не сбегаешь. Сидела как дура с мыльной башкой до самого утра, а потом и до вечера. Хорошо хоть никуда не надо было.       Игорь смотрит на неё – что это за выступление? А главное, к чему?       – Что? – она разводит руками. – Не пытайся уверять, будто это ожидание тебе настолько в кайф, что ты даже не хочешь послушать охуительных историй.       Поддавшись раздражению, что подтачивало его, планомерно и методично, Игорь срывается со стула. Валерыч может закопаться с переводом до утра, и что им, дневать тут теперь? Забьются все втроём в подсобку и будут куковать. Нет, дело нужно срочно брать в свои руки и твёрдо пресекать любую расхлябанность: не успеваешь сегодня – так свяжись с ними по окончанию. Так он для себя и решает, пока уверенно шагает мимо ошарашенной Лиле по направлению к запертой подсобке.       – Чё трындеть-то попусту, воздух сотрясать? Я вот это не люблю, – комментирует он ситуацию и тянет на себя дверь.       Вместо Валерыча внутри обнаруживается лаз, сбегает вниз тёмным провалом глотки. Узенькая лестница уводит под землю, в каменный мешок, куда не проникнет ни один луч солнца. Умно. Росписи ещё эти на стенах, да кто их увидит-то в такой темени? Единственным источником света здесь служат тусклые одинокие светильники, прибитые к противоположным стенам.       – Интимная обстановочка.       Лиля, чертыхаясь, спускается следом. Может, Игорь немного не к месту вспылил. С ним бывает.       Подземный тоннель под углом уходит глубже, «мы сейчас свалимся в погребальную яму», – шепчет Лиля у него за плечом. Виляет вбок ответвление тропы, и беспроглядный мрак справа и впереди вконец сжирает слабый свет светильников. Игорь жмёт кнопку фонарика.       – Сначала направо, – Лиля ныряет в боковой коридор.       Прямой луч фонарика рассеивается вдалеке, являя взгляду комнатушку неясного назначения. Полностью голая, у стен она заставлена аккуратным строем прилежащих почти вплотную столбами саркофагов. Переглянувшись, Игорь с Лилей слаженно бросаются двигать крышку ближайшего гроба. Первый же оказывается пустым, и потому они решают для профилактики вскрыть ещё парочку, да бросить это дело. Мало ли какие причуды бывают? О том, что причуды Валерыча находятся за пределами общепринятых в цивилизованном обществе Камарильи им сообщает четвёртый по счёту саркофаг: из него стеклянным взглядом, сверкая осиновым колом в груди, глядит пропавший Вовка Коняев.       – Вот же скотство, – невольно вырывается у Лили.       С этим утверждением Игорь позволяет себе полностью не согласиться. Определённые плюсы: не нужно искать Коняева – раз, не нужно искать виновника – два, идеи о природе деятельности Валерыча из разрозненного облака мыслей, наконец, оформляются в отдельные стройные теории – это уже три. Минус ситуации видится, хоть и существенный, только один: они на территории маньяка и совершенно неподготовленные. Расклад неидеальный, но и это как-нибудь преодолеется.       В одно мгновение приходит резкая боль – Игорь чувствует, как ноги складываются коленями назад. Рядом с коротким вскриком рушится на каменный пол Лиля.       – Я почти закончил, – в руке у выплывшего из мрака Валерыча две фигурки с деформированными ногами. Слышится тонкий шелест бумаг в твёрдом захвате второй руки.       – И сколько правды было бы в твоём переводе?       – Всё, – Валерыч кидает им исписанные тонким почерком тетрадные листы. – Не было там ничего криминального.       В луже света от откатившегося фонарика мелькает голубая клеточка на жёлтых страницах, клеточка эта почему-то врезается в мозг мыслью неясной важности. Валерыч останавливается у самого края яркого пятна. «И будет он греметь в небесах и станет ужасающей силой», – цепляется за взор случайная строчка. Величественно.       Лиля срывается с места единым волевым усилием и тут же – подкошенная – падает снова. На её лице и теле открываются и кровоточат глубокие раны-полумесяцы. Валерыч глубже погружает ногти в воск фигурки.       – Разойдёмся мирно, – предлагает он. – Готов предложить тебе Коняева как жест доброй воли. Ты хотел узнать секреты Превращения, я знаю.       «Я выхожу по ночам, я ступаю во тьме, по правую руку мою – Сет, а впереди ожидает Гор; Великими богами возложена на меня миссия», – бегут строчки перед глазами. Хорошо стыкуется с полутьмой в его владениях, дальше, что там ещё, думай. «Чёрный вепрь, что каждый месяц съедает Луну». Он не любит свет – почему? «Он подобен Сету-преступателю, змею, червю, воде, изрыгающей огонь…» – какой бред.       – Намного выгоднее моих обычных расценок, – вливается в уши шамкающим лепетом. Да как бы не так. Паскуда прекрасно знает, кто нагрянет с вопросами, если Игорь пропадёт, и потому торгуется за самое дорогое – свою жизнь. – Мой домен. Традиции чту. Маскарад не нарушаю. А он – охотился на моей территории. Как тебе?       «Проклятый жить во тьме, он пожрал сердце Великого Змея, и сам стал тьмой»       – Складно, – говорит Игорь и врубает на полную мощность фонарик ему в лицо.

***

      Присмиревшего Валерыча забрал в загребущие ручки правосудия Фёдор Иваныч: поцокал языком, почесал затылок и сгрузил его – на Лилин мотоцикл. Та не успела вставить и слова, как он уже благодарил её за содействие органам. Пообещав догнать их, как только освободится, Прокопеныч со своей ношей умотали вдоль Московского проспекта.       – Какой ушлый дед, – подвела итог Лиля и догнала уходящего Игоря.       Лишённый преимущества в виде своих вуду кукол, неравномерно затягивающий пузырящиеся волдыри ожогов, Валерыч сдал им заказчиков за милую душу и несколько сломанных рёбер. По ходу рассказа Игорь смурнел, мрачнел, горбился как-то, чуть не загибался запятой, и повышал громкость вырывавшихся – от самого сердца – ругательств. На фразе о бреднях про духовное перерождение, продвигаемое блаженными типа Коняева, и ведущее лишь к тупоумию и покорности, «они кому-то должны были в конце концов надоесть, шериф, неужели не понимаешь?», он почувствовал себя неуютно. При пассаже о трусливом побеге от своей сути (с переменным успехом) при абсолютном неумении действительно преисполниться, Игорь решил: да не, быть не может. К моменту описания кровавых проповедников богатства жизни во всех её проявлениях он без ухищрений безыскусно выругался. На немой вопрос Лили ответил просто:       – Это те ребята, которых я уже дважды накрывал. Мда, дела.       Недобитки восстали аки фениксы. «Возвращающийся атакующий», – согласилась Лиля. Свалить по-хорошему, пока не стало жарко, она категорически отказалась, и отказалась таким тоном, словно своим предложением Игорь разом оскорбил всех её родственников до седьмого колена.       Она шагает, нога в ногу, злая и собранная, его благородный порыв провести вводный инструктаж по технике безопасности при противодействии околотеррористическим группировкам воспринимает без энтузиазма.       – Хорошо, папаша. Как вести себя при встрече с оборотнем?       Подошва проскальзывает по горячему асфальту, Игорь сбивается с ритмичного шага Неустанной поступи и чуть не вылетает с концами из скоростного коридора. Он думал, что этот вопрос давно и полюбовно решён с Илюхой.       – Что?       – Дима меня при знакомстве спросил, что я думаю о драке с оборотнем. Ты так уверенно разглагольствуешь, что наверняка знаешь.       Ах, вот оно что. Это наверняка месть за трындычиху, должна быть она. А Димке-то палец в рот не клади, к какой стороны ни глянь, интересный способ угроз. Игорь коротко хохочет.       – Уж прости. Я привык, что… неважно, – если скажет, что он за неё волнуется – получит леща, и неизвестно ещё, чья возьмёт. – И что ты думаешь?       – В этом вопросе я солидарна с лучшим ассасином в галактике: хорошо бы иметь при себе бомбу. Или гранату – на худой конец.       Круто. Нет, правда. И гранат лучше бы сразу связочку.       – А у тебя она сейчас при себе есть?       – Подъёб засчитан. Но я что-то не вижу поблизости оборотня.       – Ага, в этом и подлость, – Игорь убирает руки в карманы. – Когда увидишь – будет уже поздно.       Лиля издаёт странный звук: будто хотела промычать нечто согласиеобразное, но не сдержала в последний момент рвущийся наружу приступ кашля.       – Ладно, резонно, – соглашается она.       И после этого, к счастью, благодушно позволяет закончить инструктаж.       Монументальная глыба Северной короны скрывается за сомнительной защитой бетонного заборчика. Освещаемая лишь ночными фонарями набережной, мрачной тенью возвышается она над рекой. Лиля хватается за край забора и перемахивает на другую сторону, с секундной заминкой Игорь – следом. Периметр патрулирует парочка юнцов, один из них, подозрительно пузыристого вида, на ходу выдвигая клыки, бодро кидается к нарушителям.       – Что за движ у вас тут, девчат? – спрашивает у него Игорь и кидает апперкот – прямо из кармана.       Подшаг – хрустит под костяшками челюсть. Направо по диагонали – сминается вовнутрь нос. Разворот на подъёме стоп, и дробится свод черепа. Пара боковых на засыпку, даже не размашистых, просто уже раскрутил корпус, и кулак погружается в мягкое кровоточащее желе. Осколки костей и мозговой ткани застревают между пальцев.       – Не сложилось у нас по стелсу, – второй с истошным воплем обмякает в руках у Лили, оставив ей на память сувенир в виде сердца. Не сложилось – и ладно. У них тут не турнир.       Стеклянные двери главного входа поддаются с усилием, выпуская наружу едкую вонь тухлятины и кислого пота. Натёкшая с разбитой крыши вода в фойе не высыхает даже в июльскую жару. Осторожно Игорь с Лилей поднимаются по обманчиво пустым этажам, под ногами то и дело похрустывает крошка разбитых плит. Хаотичными группками облепляют обшарпанные стены колонии чёрной плесени.       – А они тебе серьёзно насолили, – доносится из-за спины уверенный голос Лили. – Ты даже этого вашего Валерыча прижучил, а он действительно был в своём праве. Если, конечно, не набрехал с три короба про охоту в его домене.       – Какое своё право? – не понимает Игорь. – Валерыч мудаком был.       Из боковой комнатушки вываливается яростный клубок брыкающихся конечностей, чуть не сбивает Игоря вниз, прямо к подножию декоративной арки. Вслепую он отпинывает подальше ближайшее неистовствующее тело, и, врезавшись в стену, оно издаёт характерный мягкий хруст сминаемых сломанными костями органов и мышц. Ещё одного Лиля охаживает по спине неясно откуда взявшейся деревяшкой. Не деревяшкой, нет. Вглядевшись чуть пристальнее, Игорь узнаёт кусок бетонных перил. Вскочив, он лихо отправляет в полёт голову третьего – и последнего – точным ударом стопы. Гол.       – Или ты думаешь, раз я типа шериф, то традициям прям следую? – Лиля пожимает плечами, откуда, мол, ей знать. – Хочешь, расскажу историю про закон? В общем, у нас как-то, в восьмидесятых, кажется, в садоводстве единственный местный магазин прикрыли. Поговаривали будто владельцы палёной водкой торговали. По закону всё было, то сё. А садоводам после этого приходится двенадцать километров из города на электричке продукты домой на своих горбах тащить. Зато по закону.       В её молчании – если не уважение, то принятие.       – Или вот, ещё случай, прямо из практики. Надоело как-то одной девке обращение своего сира терпеть, ну она и подбила парочку своих, таких же зелёных – на убийство. И они же не просто его убили, подвесили на строительных крюках, потыкали в него раскалённой арматурой – прожарка Blue – да выпили, вместе с душой. Меня тогда только обратили, но даже в то время найти их было просто, – паршивая история всплывает в памяти неохотно, было в ней что-то неудобное, неуютное, будто болезненный тычок прямо в его веру в справедливый мир. Лиля отходит к перилам – просканировать окружение. – Словили мы их с Фёдор Иванычем, допросили. И свербило у меня в груди что-то, и я у них спрашиваю, послушайте, дамы, вы как после такого спите-то вообще? Нормально? Вам, сволочам таким, он не снится? А они говорят: веришь, нет, как обычно. Сородичам не снятся сны, говорят. Прокопеныч их отпустить хотел, на все четыре стороны, из города даже вывезти, а меня перемкнуло. Глаза кровью налились, ну, ты знаешь, наверное. Он меня, конечно, остановил, надавал по шее, как щенку. Я тогда жутко злился, что он заднюю решил дать, ну как так, Фёдор Иваныч, правосудие, этика, мораль, а теперь-то всё понимаю. Или не всё, но уж поболе тогдашнего меня. Я тогда, кажется, был лучше, да все мы, наверное, по молодости лучше, чем потом, но заметно глупее, – Игорь присаживается на корточки рядом с телами и прикрывает им глаза. – Главное – человеком оставаться, а закон, он, ну, второстепенное. По совести поступать, это не всегда равно по закону, – он облизывает пересохшие губы. – Серёга мне сказал как-то, не касаемо того случая, но всё равно: Игорь, я тебя не понимаю. Я бы на твоём месте пошёл до конца, я бы добился наказания. В том-то и дело, Серёг, ответил я. Ты не на моём месте.       – Тебе не нужно передо мной оправдываться, – тяжёлая рука ложится на плечо. – Ни перед кем не нужно.       – Знаю. Но я хочу – перед тобой.       Лиля кивает – со всей серьёзностью.       – Потому что мы друзья, и ты хочешь, чтобы я тебя понимала, – она легко тянет за ворот куртки, понукая встать. – Пойдём, герой. Нам ещё остальной притон накрывать.       Лестница на верхний этаж открывает перед собой просторную площадку. Пожелтевшие от времени колонны с вычурной золотой лепниной устремляются в потолок, то ли поддерживают, то ли просто красоты ради. У ската застеклённой крыши, вглядываясь в ночной город, стоит одинокая фигура, окружённая дюжиной коленопреклонённых сородичей и за счёт этого кажется даже выше. Медленно силуэт разворачивается по направлению к ним, за ним, синхронно и жутко, повторяют остальные. Один из главных, – решает Игорь. Во лбу у того горит третий – красный – глаз, и Игорь предполагает сначала, что этот типчик один из Салюбри. Осознание пришибает – у типчика внутри бьётся тёплая и живая кровь.       – Самозванец, – моргает красный глаз, вертикальный зрачок безошибочно фиксируется на Игоре. – Подделка.       Чего?       Сгусток огня летит прямо в них, и им едва удаётся укрыться за спасительным мрамором ограждения. Тело сковывает страхом, тупым, обидным чувством беспомощности. По носу из-под кепки скатывается ледяная капля кровавого пота, с отвращением и ужасом он осознаёт, что хлещет из пор на спине и в подмышках, просачивается сквозь футболку, заливает глаза.       – Игорь! – звук хлопков по лицу приводит его в чувство. – Игорь!       Лиля склоняется над ним, глаза как блюдца, растрёпанная и ошалевшая.       – Валим отсюда! – в голосе её не страх, но тревога. Огонь убивает.       – Ух ё! – дрожащие руки ходят ходуном, он едва может думать о том, как передвигать конечностями. – Это ещё что за светоч?       – Я уже жалею, что не ношу с собой гранату!       – Я начинаю жалеть, что не взял оборотня!       – Что?!       Прости, Олег. Был взволнован.       Бодрый рейд после начала почти артиллерийского обстрела превращается в позорное бегство. Огненный дождь следует за ними по пятам, и хорошо, что они быстрее большинства послушников. Меньше всего хочется попасться одному из них в лапы, когда на хвосте висит чёртов пиромант.       – Как он это делает?       – Тремеры так умеют!       – Это не Тремер!       Кто-то догоняет. На материальном сложно сосредоточиться. Он не сразу замечает, как из теней вылезают ещё сектанты, да и прут из всех щелей. Игоря тянут за отвороты куртки, и он не придумывает ничего лучше, чем, резко затормозив, развернуться с молотком. Один сбоку, один сверху, снизу Игорю в челюсть летит кулак – чуть назад, всё равно не успевает, кулак срезает кончик носа как масло. Игорь бьёт противника по печени – зло и больно, и попадает, в спасительный зазор между рёбрами и подвздошной. Ха! Никто не ожидает ногой в корпус с близкого расстояния!       Резким хватом, Лиля тянет его на себя, как раз вовремя. Игорь с замирающим сердцем смотрит, как над головой свистит зарево, дотла сжигает попавшего под раздачу беднягу без печени, и почти что – его самого, стоявшего там мгновение назад. Мышцы сковывает болезненным спазмом, они бегут куда-то, в надежде спрятаться, живые пакмены, окружённые призраками. За углом поджидает очередная лестница, они, не успев среагировать, кубарём катятся вниз. Вот это достойный премии Дарвина конец.       Лиля медленно хрустит позвонками, проворачивая голову, чтобы вправить вывернутую шею, пока Игорь корчится на полу, то баюкая сломанную кисть, то дрожа от паники, мелко и стыдно. Никто к ним не приходит. Почему сектанты не приходят? Сверху доносятся глухие удары чего-то тупого по плоти и сменяются чавкающими звуками избиваемого мяса, словно некто методично проходится по говяжьим срезам кухонным молотком. Знакомый звук. Родной звук.       Отец.       Игорь разворачивается на спину и пытается вспомнить, каково здесь было – двадцать, тридцать лет назад. Теперь, когда за дело взялся профессионал, можно немного отдохнуть. Остановиться и немного поразмышлять: о жизни, о смысле, о том, как дальше быть. Он заслужил. Он смотрит вверх и смаргивает непрошенную влагу, она скапливается в уголках глаз и неудобно заливает уши. Лиля осторожно дотягивается пальцами до его ладони: «Я в порядке. Ты в порядке?». Он в порядке.       Прокопеныч спускается к ним, волоча за шкирку полуживого светоча, бормочет что-то про развелось заразы, про подключить Юльку, про надавать пинков Игнату – ого, настроен серьёзно. Шериф вышел на тропу войны, а значит, у Адептов четвёртого дня нет ни шанса. Он протягивает ладонь, предлагает помочь подняться, но Игорь отрицательно мотает головой: полежу ещё немножко.       Раскачиваются над головой обрывки кабелей, так близко, дальше, за ними, гофрированные трубы вентиляции, бетон и металл конструкций. Красное подсыхает на висках и стягивает кожу. В эту ночь, под этим раздолбанным потолком, его как никогда отчётливо придавливает многотонной тяжестью. Неужели она останется навсегда? Теперь это его вечный удел – как шавка бояться каждой крохотной искорки? А если и сумеет это преодолеть, почувствует ли он тогда, что вот, теперь он идеален? Не будет этого, ведь каждый раз найдётся, за что себя невзлюбить, неисповедимы порывы мятущейся души. И кажется, вроде, всё хорошо, и всё равно сидит внутри неясное чувство неудовлетворённости. Хочется чего-то, чего-то не хватает – чего? Нет, он – это он, ни больше, ни меньше. Боец, цепной пёс на службе князя, шутник на полставки, сын своего отца. И он боится огня. И с этой мыслью приходит лёгкость, и будто бы в груди зарождается хлипенький свет, разгорается в пламени этой мятущейся души, и заливает Игоря всего, полностью, и льётся через край и затапливает собою всё вокруг.       Сквозь неровные дыры в потолке пробивается звёздное небо.