Часть 2
6 декабря 2021 г., 10:37
Он знает, что это сон, когда поднимает голову и видит, что оказался на краю длинной деревянной пристани, а перед ним раскинулось спокойное озеро. В руках Дина неподвижная удочка. Солнце ярко отражается в воде, но здесь, в мире грёз, оно не слепит Дина.
— Перестань волноваться, — говорит ему Кастиэль. — Я жив.
Он стоит позади Дина, чуть правее, но Дин не видит его, только тень движения в уголке глаза. Дин хочет повернуться и... не может. Что-то заставляет его смотреть вперёд.
— Я должен был пойти с вами, — вместо ответа произносит Дин хриплым, тихим голосом. В сотнях футов от них голубая цапля парит вдоль берега, её лапы, издали похожие на усики жука, касаются водной глади. — Не знаю, почему я позволил тебе уговорить меня остаться дома.
Кастиэль вздыхает, и его дыхание взъерошивает волосы на затылке Дина. Дин должен был подстричься ещё три недели назад и всё время ожидает, что его накажут за это. Однако никто ничего не говорит ему про длину волос.
— Ты ничего не смог бы сделать, — своим обычным рассудительным тоном говорит Кастиэль. — Если бы ты был там, то всё равно разозлился бы на себя, что не смог спасти меня лично, и мы были бы на том же месте, где и сейчас.
Губы Дина сжимаются в тонкую твёрдую линию.
Они на мгновение замолкают, и становится слышно, как ветер шелестит листьями деревьев, стоящих вокруг. Этот мягкий тихий звук мог бы успокоить Дина, если бы его сердце не билось так отчаянно об рёбра.
— Итак, ты жив, — делает вывод Дин. — Твоё тело спит, но ты, внутри, бодрствуешь.
Он чувствует, как Кастиэль кивает.
— Я могу только предположить, что заклятье было предназначено для человека, а не для существа, сознание которого так слабо связано с этой физической формой. Мой смертный сосуд обездвижен, но моя благодать осталась неизменённой.
— Тогда тебе просто нужен новый сосуд, пока мы не разберёмся с этим.
Кастиэль колеблется.
— Теоретически, да, — медленно произносит он, — однако найти кого-то, кто согласится мне помочь — почти невозможно, а найти кого-то, кто согласится и сможет вместить мою форму — практически нереально.
— Возьми меня, — вырывается у Дина, и ему не нужно об этом раздумывать. — Возьми меня в качестве своего сосуда, Кас.
В ответ не раздаётся ни звука, но он чувствует, что Кастиэль всё ещё стоит за ним.
— Мы знаем, что я могу вместить ангела, — продолжает Дин, пытаясь заранее придумать ответ на все отказы, — тебе не о чём беспокоиться. Я силён. И, в любом случае, ты никогда не сделаешь чего-то, что может причинить мне боль. И я, очевидно, согласен.
— Дин, — голос Кастиэля звучит приглушённо и взволнованно дрожит. — Я не могу просить тебя об этом.
— Конечно, можешь, Кас, — всё ещё хриплым голосом говорит Дин. Он не хочет думать о том, почему эта идея так будоражит его, почему перспектива быть сосудом Кастиэля заставляет Дина испытывать настолько непонятное ноющее чувство, будто давят на синяк. — Давай, мужик. Я доверяю тебе. Ты не Михаил, ты не будешь поступать так, как он. С тобой всё будет иначе.
Желания Дина слишком открыты и уязвимы даже для сна, и он прикрывает глаза, как только произносит это. Он рад, что Кастиэль стоит позади и не может видеть его лицо.
— Мне будет хорошо в моём собственном сосуде, даже если он проклят, — голос Кастиэля тих и нежен. — Насколько я могу судить, это всего лишь продолжительный сон, и я полностью уверен, что Сэм и Ровена смогут вытащить меня из него. Я бы не стал... Это не опасно, и тебе не нужно быть мучеником ради меня, если ты не хочешь этого.
Руки Дина, держащие удочку, дрожат от волнения.
— Я... Кас... — он спотыкается о свои слова, — Я хочу... Я бы хотел. Пожалуйста.
Он не знает, как объяснить, что он вовсе не мученик, наоборот - он потворствует себе. Это не жертва — это эгоизм. Жадность. Он сказал Михаилу: "да", но Кастиэлю он говорит: "пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста".
Кастиэль говорит так тихо, что у Дина бегут мурашки по спине.
— Я не буду забирать у тебя контроль. Не буду загонять тебя в угол твоего разума и не отниму твоё тело. Я буду... аккуратным с тобой.
Дин легко улыбается, и солнце будто согревает его лицо ответной улыбкой.
— Я знаю.
***
Дин открывает глаза, и сначала не понимает, отчего проснулся. Лампа на тумбочке рядом с кроватью, где лежит Кастиэль, всё ещё горит, проливая золотой свет на его лицо. В этот короткий туманный миг между сном и явью Дин не может отвести взгляда от Кастиэля. Он как солнце, такой же неподвижный, постоянный и яркий. И он не дышит. — Нет, — шепчет Дин, вскакивая, хотя его ноги болят после сна на холодном каменном полу. Он хватает Кастиэля за плечи и трясёт, будто это может помочь. — Кас... ну же, давай, Кас... — Всё в порядке, Дин, — говорит Кастиэль. — Успокойся. Дин замирает, и его глаза закрываются сами собой от ощущений. Он слышит голос Кастиэля внутри своей головы. Даже не сам голос, а ритм, будто пойманный плотной кожей барабана. Не столько слова, сколько их впечатление. Теперь, когда он, испытав шок, проснулся полностью, он понимает, что Кастиэль здесь, в разуме Дина, как что-то тяжёлое и тёплое вокруг, как кошка. И это настолько Кастиэль, что Дин не может это выразить. — Кас, — говорит он снова, потому что это единственное слово, которое он знает в данный момент. Его тело дрожит, и он понимает, что всё ещё сжимает покрывало мокрыми от страха руками. — Ты сделал это. — Да, — подтверждает Кастиэль, и в его голосе звучит благоговение. — Как ты себя чувствуешь? Этот вопрос заставляет Дина рассмеяться. Он не знает, достаточно ли у него словарного запаса, чтобы ответить. Он чувствует облегчение и в тот же момент чувствует себя защищенным. Впервые за много лет он спокоен, и это ощущение растеклось по всему телу. Даже в том недостижимом месте в позвоночнике, которое всегда оставалось беспокойным, цепким и испуганным, будто он наконец-то может откинуться на спинку стула и глубоко дышать. И ему не нужно волноваться, что всё, что он любит, ускользнет из его рук, если он не будет бдительным. Он чувствует себя настолько по-другому, чем с Михаилом, когда тот завладел им в качестве своего сосуда, что, кажется, прямо сейчас происходит что-то совершенно необычное. С Михаилом Дин был беспомощен: безмолвный наблюдатель в собственном теле, отправленный в одиночное заключение в уголок собственного разума, его мысли и чувства, кожа и кости, скованные под чьим-то контролем. Это было больно — жить под управлением Михаила. Это было так сильно, что, в конце концов, даже думать стало слишком больно. И то, что происходит сейчас, совсем не похоже на те ощущения. — Всё хорошо, — отвечает Дин, и это самое большое преуменьшение этого грёбаного года. Что-то дрожит у него прямо в груди, и Дин заплакал бы, если бы считал, что подобная реакция сойдёт ему с рук. — Ты сам в порядке? Ты… у тебя достаточно места? Дин не слышит смех Кастиэля, как и его голос, но знает, что тот смеётся. Он осознаёт это настолько ясно, как знание о том, что его собственное сердце бьётся, а по венам течет кровь. — Да, Дин, — этот нежный и озорной тон, которым Кастиэль говорит, когда мир вокруг них не раскалывается пополам. Он смеётся не над Дином, просто в его голосе слышится веселье. — У меня много места. Спасибо. Дин расслабляет руки, выпуская одеяло, и медленно открывает глаза. Тело Кастиэля, его сосуд, лежит на кровати перед Дином, неподвижное и холодное, как гранит. Так странно смотреть на него, это настолько не похоже на Кастиэля, без него самого внутри. Это больше подобно на его жалкую статую, выполненную скульптором, который сделал её по описанию, никогда не встречаясь с оригиналом. Он не похож на Кастиэля, но и на Джимми тоже не похож. Кастиэль прожил в этом теле слишком долго и превратил его в то, что ему больше подходит. — Эй, Кас. — Да, Дин? — Мы должны что-то сделать с твоим телом? Положить его в какое-то холодное место, пока ты не сможешь вернуться в него, или что-то еще в таком духе? Дин не слышит мысли Кастиэля, но может сказать, что сейчас он раздумывает. Кастиэль не пытается управлять телом Дина, и Дин знает, что он не сделает этого, пока Дин... пока он не попросит его об этом. — Я так не думаю, — говорит он наконец. — Это больше не человеческое тело, ведь я был в нём так долго, так что оно не сгниёт. Оно может остаться тут, пока я не вернусь. — Хорошо, — его ладони всё ещё немного потеют, и он вытирает их о джинсы. — Наверное, стоит сказать Сэму, — вслух размышляет Дин, и его лишь отчасти волнует, что выходит у него из рта, он говорит только для того, чтобы заполнить тишину, чтобы не погрузиться обратно в приятный кокон тепла, в который превратились его тело и разум. — Он, наверное, злится. И Джек… блин, парень был совсем не в порядке, он считал, что это его вина. — Яблочко от яблони, — говорит Кастиэль, и Дин не знает, кого из них он имеет в виду, возможно, всех троих. — Мы сможем сказать им об этом завтра. Они наверняка уже спят. В комнате нет окон, и Дин бросает взгляд на часы, которые Кастиэль непонятно зачем держит на своём комоде, хотя у него отлично развито чувство течения времени. Уже почти три часа ночи. Он мог бы разбудить их, но это был долгий день. Может быть, после того, как они проспят всю ночь, будет не так странно услышать, что Кастиэль теперь находится внутри Дина. Наверное, нет. Но может быть. — Хорошо, — соглашается Дин и снова вытирает ладони о бедра, чувствуя грубое прикосновение джинсовой ткани к коже ладоней. Это похоже на нервный тик. — Давай подождем до утра. Честно говоря, эта часть может быть хуже, чем с Михаилом. Он держал Дина взаперти, и течение времени казалось долгим, удушливым и вечным, но оно также было неразличимым. Дин был так занят, колотя в стены собственного разума, что не знал, день сейчас или ночь, и, конечно же, у него не было времени скучать, просто сидя и ожидая наступления утра. Что ж, хорошо. На самом деле нет ничего, что могло бы быть хуже, чем… Всё равно ожидание никогда не бывает веселым. — Ты стал совой, а я об этом не знаю? Дин закатывает глаза. Он задается вопросом, может ли Кастиэль видеть его, даже если он внутри него? Он прокашливается. — Ангелы не спят, умник, — произносит он, — а во мне сейчас находится ангел. Как и улыбку ранее, Дин знает, что сейчас Кастиэль хмурится. Это заставляет его сесть немного прямее на кровати и опустить руки, чтобы расслабиться. — Тебе всё ещё нужно спать, Дин, — говорит Кастиэль. — Ты всё ещё в своём теле, и ты всё ещё человек. — Ну, Михаил не давал моему телу спать, и я был в порядке, — Дин не уверен, почему он спорит. Это давний инстинкт, который заставляет его создавать броню: притворяйся, что всё в порядке, и отвергай проявления нежности прежде, чем её отнимут, притворись раздражённым, чтобы они не могли видеть страх, который загорается в тебе, как будто ты всё ещё ребёнок. — Я делаю это для тебя, Кас, ты не должен обращаться со мной так, как будто я сделан из стекла. Иногда, в бледном вечернем полумраке, в уже спокойный момент, после того, как охота окончена, Дин остаётся один на один с дыханием, звенящим в груди, с зудом адреналина в венах, и гильзами от пуль у своих ног. И, если Кастиэль рядом, он прикасается тыльной стороной руки — руки Дина, как будто успокаивает испуганное существо. Он медленно прижимается костяшками к пальцам Дина, долго и осторожно, но так, что невозможно избежать прикосновения. И это помогает Дину вспомнить, что он живой. Каким-то необъяснимым образом, Кастиэль и сейчас делает это. Дин чувствует прикосновение к своему постоянному страху-пламени, и чувствует, как оно медленно угасает под невидимой ладонью Кастиэля. Он бестелесный, внутри Дина и неосязаем. Но он все равно прикасается к Дину. — Ты не был "в порядке", — говорит Кастиэль мягко и твёрдо. В его голосе всегда слышится гнев, когда они говорят о том, как Михаил обращался с Дином, и это всегда странно возвышает Дина. Кастиэль, такой чистый и такой добрый, и его гнев во благо Дина горит, как очищающее пламя. — Иди спать, Дин. Дин всё ещё чувствует, как внутри кипят эмоции. Беспокойство за Кастиэля, за его мёртвый сосуд, боль в мышцах от сна в неудобной позе, голод от пропущенного ужина, эгоистичная эйфория, которая пронизывает его каждый раз, когда Кастиэль говорит в нём. Он запихивает всё это вглубь себя и делает медленный вдох. — Хорошо, — соглашается Дин. Требуется время, чтобы встать, а потом и удержаться на ноющих ногах, он чертовски стар, и недостатком бога, который не пытается использовать тебя как оружие, является то, что он больше не следит за тем, чтобы твоё тело было в отличной боевой форме. Но, как только он встаёт, он оборачивается. Смотрит на неподвижное тело Кастиэля под одеялом, слегка примятого там, где сидел Дин. Он наклоняется и снова разглаживает одеяло. И выходит из комнаты.
