Часть 4
6 декабря 2021 г., 10:37
Двадцать пять лет назад.
Дин откидывается на пятки и вытирает рот запястьем.
Он знает, что нужно улыбнуться и держать губы приоткрытыми, когда мужчина, стоящий над ним, заправляется в джинсы. Знает, как сделать свой голос нежным, низким и красивым, когда он благодарит и берёт смятые банкноты, которые мужчина протягивает ему потной ладонью. Знает, как быстро и незаметно пересчитать купюры, а затем спрятать их, ещё до момента, когда мужчина свернёт за угол.
Высоко в небе светит луна, в переулке за баром, где он стоит на коленях, холодно, и кажется, что всё окрашено в серые тона.
Дин встаёт. Сердце бьется где-то у горла, словно маленькая напуганная птичка. Ему приходится прижиматься к стене, потому что его ноги трясутся, как будто он пробежал марафон.
Отца нет в городе, и это единственная причина, по которой Дин не торопится, Джон уехал за три штата, расследуя очередную зацепку. Дин думает, что это опять ничего не даст, и уверен, что после этого отец отправится в другой тупиковый город. И снова, и снова, прежде чем вернётся.
Сэм давно вернулся в отель и крепко спит — ребёнок никогда не просыпается, насколько бы шумным ни был Дин, затемно возвращаясь в номер. Должно быть, сном он пытается добрать всё, что только может получить, чтобы накопить энергию в теле, которое растёт так быстро, что Дин едва может за этим уследить.
Дин перестал расти ещё в пятнадцать, в нём около 183 сантиметров, или на пару сантиметров выше, если в ботинках. Тем не менее, его всё устраивает. Некоторые мужчины готовы заплатить больше, потому что им нравится, какой он высокий и стройный, как хлыст, им нравится, как он умеет подать себя и потому выглядит младше своих лет.
Он хочет, чтобы Сэм был как можно выше ростом, был широким и сильным, как их отец, с суровой осанкой и тяжелыми плечами, чтобы это заставляло других мужчин кивать ему с уважением.
Дин потягивается, отталкивается от стены, засовывает руки в карманы, крепко сжимая банкноты в одном и перочинный нож в другом. Ему нужно вернуться, завтра в школу.
***
Большую часть дня Дин молчит. Они все устраиваются в "пещере Дина", чтобы посмотреть "Красавицу и чудовище", продолжение их диснеевского марафона — те немногие фильмы, на которые Дин иногда водил Сэма, когда они могли сходить без Джона, тот всегда считал себя слишком старым и слишком мужественным для такого рода вещей. Ну и черт с ним, Дину нравятся добрые фильмы со счастливым концом. Тем более, что и Кастиэль с Джеком хотят их посмотреть. Но почему-то сегодня вечером Дин не может оценить очаровательную анимацию и так сильно запоминающиеся песни. Может потому, что, несмотря на то, что Дин знает, где находится Кастиэль — в безопасности внутри него, заполняя своим светом все тёмные уголки души Дина, сидеть на диване без ангела, согревающего его своим прикосновением, странно и ужасно одиноко. Именно так и было в течение последних месяцев, с тех пор, как не наступил конец света, а Джек разорвал сделку Кастиэля с Пустотой, прежде чем отказаться от божественных полномочий. Сэм и Джек растягивались в креслах, которые Дин купил в первую очередь для этой комнаты, а сам Дин сворачивался калачиком рядом с Кастиэлем, в то время как он заставлял их всех смотреть фильм, который не выходил у него из головы всю ночь. Дин не любит нарушать распорядок дня. Это никогда не было чем-то важным, но за то немногое, что было, он цеплялся двумя руками. Даже необоснованные, милитаристские требования Джона, лицемерные в том, как мало он сам их поддерживал — просыпаться в шесть утра каждый день, строго по-военному заправлять кровать, даже если просыпаешься в мотеле, коротко стричь волосы — всё это было спасательными кругами для Дина. Веха, которую он мог достичь ежедневно, с детским отчаянием надеясь на малейшую награду любви и привязанности. Переезд в бункер, их первый настоящий дом, всё изменил для Дина. Это было место, которое он мог назвать своим. Это было место, куда он всегда может вернуться, как оазис в пустыне. Это было место, где он мог просыпаться каждый день в одно и то же время, варить один и тот же кофе на завтрак, надевать один и тот же мягкий халат, прежде чем просматривать те же несколько сайтов в поисках предложения об обычной работе. Дин не любит нарушать распорядок дня. Ему не нравится, что рядом с ним нет ангела, в то время как антропоморфная мебель танцует на экране, а Джек смеется от восторга. Он знает, что Кастиэль тут, внутри. Он это знает. Он просто... просто давно его не чувствовал. А что, если он... нет? — Эй, приятель, — неуверенно спрашивает Дин. Он чувствует себя глупо, словно навязывается. Они с Кастиэлем никогда не разговаривают во время фильма, если только это не вестерн, и Дину не нужно объяснять все места, где события исторически неточны, или это романтическая комедия, и Дину приходится заставлять Кастиэля поклясться, что он не расскажет об этом Сэму. Кино — это священное время. — Ты там? — Конечно, — отвечает Кастиэль, и в его голосе звучит лёгкое удивление. От этого Дин чувствует себя ещё глупее, с этим ничего не поделать, но он чувствует облегчение, которое обтекает его, и с этим тоже ничего не поделать. — Прямо там, где ты меня оставил. Прямо там, где ты меня оставил. Дин позволяет своим глазам закрыться, в тщетной надежде, что это позволит ему увидеть Кастиэля. Ничего. Ни малейшей синей вспышки в уголках глаз Дина. — И с тобой все в порядке? Должно быть, Дин в сотый раз спрашивает об этом сегодня, может и больше, но он не может перестать спрашивать об этом. Дин не осознавал, насколько сильно полагался на визуальную оценку, чтобы убедиться, что с Кастиэлем действительно всё в порядке. Он задается вопросом, сколько раз в день он обычно проводит взглядом вверх и вниз по телу Кастиэля, проверяя, нет ли у него ссадин, синяков или даже просто следов усталости. Эта мысль заставляет его лицо пылать от смущения. Смех пропадает из голоса Кастиэля и становится очень нежным. — Я в порядке. — Хорошо, — шепчет Дин. Он быстро открывает глаза, чтобы убедиться, что Джек и Сэм ничего не слышали, но они, похоже, ничего не замечают, не отрываясь от телевизора. На экране Белль танцует с Чудовищем, и её рука кажется такой маленькой в его огромной лапе. Должно быть, именно такой была бы истинная форма Кастиэля по сравнению с Дином, рассеянно думает он, если бы ангел мог существовать на земле, не выжигая всем глаза. Только намного больше. Кастиэль — высокий, огромный, могущественный и прекрасный, держал бы запястье Дина в своей руке, как спичку. Как будто это была самая маленькая, самая хрупкая вещь в мире, и она была бы надежно спрятана в руках Кастиэля. — Тебя это беспокоит, — уточняет Кастиэль, — когда ты не чувствуешь, что я здесь? Старый добрый Кас. Переходим прямо к делу, как ножом между ребер. — Да, немного, — бормочет Дин, и если можно бормотать, телепатически разговаривая с ангелом в твоей голове, Дин сделает это. — Я просто... я имею в виду, как я должен узнать, что с тобой всё в порядке, если я вообще тебя не чувствую? Я не буду знать, если с тобой что-нибудь случится. Вот что осталось невысказанным ранее: крайне важно, чтобы Дин знал, что происходит с Кастиэлем. Это самое главное. — Со мной ничего не случится, — Кастиэль звучит уверенно. — Я в безопасности здесь, с тобой. Но я позабочусь о том, чтобы напоминать тебе об этом, если хочешь. Дин — крупный мужчина с широкими плечами, созданными для того, чтобы выбивать двери, с мощными, чуть кривыми ногами, и с болью во всех суставах. Тело Дина — разрушительный таран. Экран темнеет между сценами. — Спасибо, Кас.***
Он уже почти спит к тому моменту, когда они разбредаются по своим комнатам, чтобы приготовиться ко сну, поэтому он не замечает ситуации, в которую он попал, пока не включает воду в душе. Дин замирает, вцепившись руками за край футболки, которую он собирался стянуть через голову и бросить в корзину. Господи Иисусе. Он не может поверить, что его остановила мысль о том, что сейчас Кастиэль впервые увидит его голым, измученным и крайне несексуальным, как он шагнёт под струю воды и его волосы прилипнут ко лбу, но это так, и он чувствует, как становится горячим, а ладони становятся липкими от одной мысли об этом. — Гхм, Кас, — он звучит слишком грубо, что всегда происходит, если он смущается. Вот поэтому люди думают, что он засранец. — Ты собираешься… может ты отведёшь взгляд или что-то в этом роде? — О, — Кастиэль явно удивлён, хотя Дин понятия не имеет, почему. Они всегда были странно "викторианскими" друг с другом, скромными в том смысле, в каком сам Дин так редко бывает. Он понимает, что это он научил Кастиэля относиться к телу с болезненным чувством вины. И думает, что в последний раз, когда Кастиэль видел голую кожу его торса, он выжигал символы на его рёбрах. Он сглатывает и скрещивает руки на груди. — Я удивлён, что это беспокоит тебя, учитывая тот факт, что ты позволяешь мне использовать твоё тело как мой сосуд. И… ладно, хорошо. Но это просто... — Это другое, Кас, — говорит Дин, удивляясь, каким тихим вдруг стал его голос. Он думает о Чистилище, о том, как настала их с Кастиэлем очередь отдыхать, и Бенни дежурил, но Дин, укладываясь, даже не закатал рукава, а Кастиэль не снял это чёртово пальто. Они могли обнимать друг друга, там, на твёрдой, холодной и чужой земле, но даже тогда между ними были слои одежды. А прямо сейчас Дин так близок к Кастиэлю, как никогда, и всё же его что-то сдерживает. — Нет, это просто обычная скромность, чувак, ясно? — Хорошо, Дин, — отвечает Кастиэль, и, к его чести, он не издевается над Дином. Хотя мог бы: будто Дин сдаёт дом, но запрещает арендатору осмотреть его. — Я не буду смотреть. Дин принимает душ так быстро, как только может, не позволяя себе нежиться под горячей водой, как всегда любил делать. Всё это время сердце отчаянно колотится у него в горле.***
Они очень быстро входят в ритм. Оказывается, Дину очень легко с Кастиэлем внутри, почти головокружительно. Когда есть вопрос, он его задает. Когда он хочет рассказать Кастиэлю о чем-то глупом, что Сэм сказал на днях, или показать ему забавный мем на своем телефоне, или попросить его объяснить заклинание на языке, настолько древнем, что Дин даже не может его понять, Кастиэль тут как тут. Прямо там, внутри Дина, потому что Дин умолял его быть там. Дин всё ещё ищет способ разрушить заклинание, но это не потому, что он жаждет вытащить Кастиэля из своего тела и из своего разума. Кастиэль — это... Он лучший друг Дина. Если бы Дину могли дать гарантию, что Кастиэль будет с ним всегда и во веки веков, он бы воспользовался ей. Но он знает, что Кастиэлю нравится его собственный сосуд. Он знает, что Кастиэль — сам по себе, он заслуживает самостоятельности, заслуживает того, чтобы его не заставляли смотреть два часа кулинарных шоу глазами Дина, когда Дин устает читать архаичные заклинания, и ему кажется, что он может закричать, если у него не будет перерыва. И, честно говоря, каковы шансы, что Кастиэль так же, как и Дин, рад проводить каждое мгновение рядом с Дином? Очень малы. День идёт за днём, и Дин несёт в себе Кастиэля, как пламя свечи, которое спрятано у него за ребрами, укрывая его от ветра, чтобы оно не погасло. И Кастиэль соблюдает их договорённость, ни разу не делая попытки перехватить контроль над телом Дина. Через три дня бесплодного поиска в древних текстах, и игнорирования комнаты, в которой ждёт холодный сосуд Кастиэля, Дин находит дело. Поначалу оно выглядит обычным, стандартное вампирское гнездо, на заброшенной заправочной станции на окраине университетского городка в Небраске, и убивающее пьяных студентов, которые бродят по ночам. Дин даже не берёт с собой подкрепление — Сэм повёл Джека на фильм, который тот ждал уже пару месяцев, а это не настолько большое дело, чтобы менять их планы. Не настолько большое дело, чтобы заставлять идти на очередную охоту, тем более после того, как Дин настолько эгоистично отсиживался дома в последний раз. Он просто загружает Импалу всем необходимым, и они с Кастиэлем уезжают. Поначалу дело выглядит обычным. Но только поначалу. Дин не осознаёт проблему, пока он не оборачивается, после удара по последнему вампиру, худому бледному парню, который скорчился в пыли, и видит, как ещё десять входят в дверь. — Чёрт, — сдавленно произносит Дин. Эти монстры сильнее, умнее и быстрее, их глаза сверкают, когда они двигаются в сторону Дина, их рты алые от крови — должно быть, они охотились на людей, пока двое, которых только что убил Дин, следили за гнездом. — Чёрт, чёрт. Он замахивается и бьёт, надеясь на удачу, его заставляют двигаться рефлексы, и в диком замахе, который делает рука, нет достаточной силы, а потому мачете с глухим стуком вонзается в шею вампира, не перерубая её. Ему приходится буквально распиливать кость, до боли напрягая плечи, а к тому времени, как он заканчивает, ещё трое оказываются совсем близко. — Дин, сзади, — резко говорит Кастиэль напряженным голосом. Дин разворачивается как раз вовремя и бьёт одного в плечо, потом рассекает шею, резко поворачивается, чувствуя, как лёгкие горят от напряжения, и убивает ещё двоих, прежде чем их зубы вонзаются в его шею. Это все происходит очень быстро. Но их слишком много. Дыхание Дина в клочья разрывает его легкие, его ноги подламываются, и он уверен, что если положить руку на колено, то можно почувствовать, как вздулись горячие мышцы под тканью джинсов, и его сердце колотится так сильно, что это единственный звук, который он может слышать. Восемь убито. Осталось двое. Они окружают его, как хищники — добычу. — Давай, — выдыхает он, широко раскидывая руки и расслабляясь. — Это всё, что вы можете? Готовы умереть, как и ваши друзья? Дин хороший боец, но он уже стар для охотника. Дин хороший боец, но у него всё болит, и он устал, а тело Дина дрожит, покрытое запёкшейся кровью. Дин хороший боец, но эти вампиры лучше. Они загнали его в угол, и он был чертовски глуп, чтобы сразу понять это. Он застрял здесь, между зазубренными, ржавыми краями древнего морозильника и двумя вампирами, которые обходят его вокруг, их клыки обнажены, и они подходят всё ближе. У них есть ножи. С каких это пор вампиры решили носить ножи? Ноги Дина дрожат, как будто он только что научился стоять. Мерцающий уличный фонарь за зияющей пастью разбитого окна справа от Дина отбрасывает тени, и вампиры порхают по этому подземелью словно птицы. Они танцуют тёмными пятнами, затуманивая зрение Дина, становясь все более и более смазанными. Дин ударяется лопатками о кусок металла. Одно колено подгибается, и следующий удар мачете едва касается бледной кожи его врага. Вампир дико шипит. Позвоночник Дина горит от боли — он вкладывает всю силу в следующий замах, целясь в шею вампира, но что-то не так… Они оба напали на него. Дин падает на пол с такой силой, что в его голове глухо отдается эхо, в том месте, где она ударяется о старый морозильник, и мачете вылетает из руки. — О, пожалуйста, — думает Дин, когда вампиры надвигаются, и он почти чувствует их холод, их лезвия под своей кожей, их рты, прикасающиеся к пульсирующей артерии на горле, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Дин с трудом понимает, что происходит дальше. В одно мгновение он лежит на земле, и уже видит предсмертный туннель в уголке зрения, в следующее мгновение он поднимается на ноги, и в его руке клинок, который он узнает, Как он туда попал? и одним плавным движением, которое он никогда не надеется повторить, Дин бросает клинок по дуге, через шеи обоих вампиров, вонзив его в серую стену за ними. Их тела падают на землю. Секунду спустя Дин делает то же самое. — Дин, — говорит Кастиэль, и паника делает его голос таким громким в голове Дина, что тот вздрагивает. — Дин, боже, Дин, о, мне так жаль, я не должен был этого делать, я обещал, что твое тело будет принадлежать тебе, и я только что нарушил это обещание, и я так глубоко сожалею… — Кас, — хрипит Дин. Ему потребовалось три попытки, чтобы сказать это своим ноющим горлом, настолько он не мог вздохнуть. — Всё в порядке. Тише, всё в порядке, Кас. Даже в молчании Кастиэля чувствуется боль раскаяния. Так приятно было чувствовать его, находиться рядом с ним, ощущать едва уловимое излучение его тепла — благословения, но сейчас челюсть Дина буквально болит от острого металлического привкуса благодати на языке. — Это не так, — шепчет Кас. — Я обещал, что позабочусь о тебе. Дину слишком больно говорить, чтобы придать громкость своему голосу нужно глубоко дышать. Дин закрывает глаза, прямо там, на полу, среди мёртвых тел, а его ладонь крепко сжимает то, что, как он теперь знает, является ангельским клинком Кастиэля. Ангельский клинок Кастиэля, который он вызвал через Дина. Чтобы защитить его. — Ты действительно заботился обо мне, — говорит Дин. Он хочет, чтобы Кастиэль снова забрал контроль, избавил Дина от сотни дел, которые нужно производить каждую секунду пребывания в теле. На мгновение, когда Кас взял верх, Дин почувствовал себя маленьким и защищенным. — Ты спас мне жизнь, Кас. Если бы ты этого не сделал, я был бы мертв, ничего не поделаешь. Дин бы посмеялся над напряжённым молчанием Кастиэля, тот явно хочет поспорить, но не может, а он всё ещё пытается восстановить дыхание, чёрт возьми. — И всё же, — произносит Кастиэль, и Дин чувствует его волнение, беспокойство, отчаяние, усталость, боль и что-то ещё… огромное чувство чего-то мягкого, как пуховые перья, — я должен был спросить разрешения. — Да, может быть, если бы мы сидели у телевизора, и ты хотел дотянуться до миски с попкорном, — говорит Дин, хотя знает, что даже тогда он бы не возражал. Нет ничего, что Кастиэль мог бы сделать с телом Дина, на что бы тот не согласился. Кастиэль был добрее к Дину, чем когда-либо сам Дин был к себе. — Но если бы ты подождал здесь ещё хоть секунду, то моя голова покатилась бы по полу. Он чувствует, как Кастиэль содрогается при мысли об этом. Дин осознаёт, что его свободная рука снова лежит на груди. Прижимаясь всё ближе и ближе. — Послушай, — бормочет Дин. Ему кажется важным сказать это вслух, хотя про себя он не думает, что это такое уж большое дело. — Приятель, я тебе доверяю. Больше, чем доверяю себе. Ты можешь делать всё, что захочешь. Заставь меня танцевать джигу, мне всё равно. Кастиэль долго-долго молчит, словно погружён в созерцание. Дин даёт ему подумать. У Дина всё болит, а ему ещё восемь часов ехать домой. — Дин, — говорит, наконец, Кастиэль, и Дин пытается немного взбодриться, но он так чертовски устал, и теперь, когда борьба закончилась, когда адреналин иссяк, чувство вины начинает накапливаться. Чувство вины и гнев. Если бы только он был быстрее, умнее, сильнее. Если бы только он провел грёбаное расследование так же тщательно, как это делает Сэм, или взял подкрепление, или, или, или. Он всё испортил, теперь Кастиэль расстроен, и это вина Дина. — Да? — Нам пора уходить. Ты же не хочешь, чтобы тебя здесь застукали. Кастиэль прав, но перспектива подняться с пола и, спотыкаясь, пройти милю или около того, до места в лесу у шоссе, где он припарковал машину, заставляет Дина плакать, как маленького ребенка. Он всё ещё не отдышался. — Давай, Дин, — шепчет ему Кастиэль. Дин не знает, говорит ли он тише, чем обычно, или это усталость, наползающая на конечности Дина, делает всё немного далёким и глухим. Ангельский клинок исчезает из руки Дина. — Вот так. Хорошо. Дин не в состоянии сжигать тела. Конечно, поднимется шум, когда кто-нибудь найдет дюжину обезглавленных трупов, но это теперь не его проблема. Он вытаскивает наполовину застрявшее мачете из молочно-белого плеча, позволяя мягкому голосу Кастиэля удержать его в вертикальном положении. Дин пробирается через лес обратно к "детке". На трети пути его нога зацепляется за что-то в подлеске, и он почти падает на землю. — Блять, — злобно говорит Дин и заставляет себя сесть на корточки, обхватив себя руками, чтобы переждать, пока голова перестанет кружиться. Как будто он снова грёбаный ребенок. Как будто ему одиннадцать лет, и маленькие ножки слишком коротки, чтобы поспевать за Джоном, когда они бегут где-то в лесу, после того, как Дин не справился на охоте. Тогда Джону пришлось остановиться и поднять Дина, перекинуть через плечо, как мешок с зерном, и из-за этого у него были неприятности. Джон дал ему пощечину, когда тот начал плакать, и Дин до сих пор это помнит. — Прости. Прости... — Тише, Дин, — говорит ему Кастиэль, зеркальное отражение слов, которые Дин сказал ему полчаса назад, и в нём уже нет того настойчиво извиняющегося тона, теперь он просто спокоен. Предоставляя простую директиву, которой Дин может следовать без особых раздумий, но будьте уверены, что он делает то, чего хочет от него Кастиэль, независимо насколько это мало. — Ты действительно в порядке, когда я контролирую твоё тело? Дин хочет, чтобы он сделал это. Дин кивает. — Спасибо, — говорит Кастиэль, и его голос звучит с благоговением, как будто Дин сделал ему какой-то великий подарок. Глупый. Это ничего не значит. — Просто расслабься сейчас. Мы в безопасности. И, несмотря ни на что, Дин это делает.***
Это совсем не так, как быть под контролем Михаила. Дин знал, что будет по-другому. Дин дрейфует. Он чувствует, как Кастиэль двигает им, ведёт остаток пути через лес, а затем садится за руль "детки", но едва замечает это: Дин — маленький бумажный кораблик, и он плывет по самому ласковому морю. Он всё ещё видит собственными глазами, всё ещё дышит собственными легкими, всё ещё чувствует поток тепла, вырывающийся из вентиляционных отверстий Импалы. Однако эти глаза моргают медленнее, а эти лёгкие качают воздух в спокойном ритме. Машина будто раскачивается взад — вперед, а дорога гудит под её колёсами. — Всё, — тихо говорит Кастиэль, как несколько недель назад, когда Дин заснул на диване, а Кастиэль разбудил его и проводил в комнату, и все его слова были очень тихими, чтобы Дин полностью не проснулся. Дин почти чувствует прикосновение тёплой направляющей руки Кастиэля на своём локте. — Просто позволь мне. Это невероятно легко сделать. Дин отстранённо замечает, как Кастиэль загоняет Импалу на стоянку у отеля, они доехали гораздо быстрее, чем Дин ожидал. Он планировал сразу после охоты поехать домой, высчитал, когда фильм, на который Сэм и Джек пошли в кино, уже начался и написал им, куда они с Кастиэлем едут. Дин хотел вернуться домой сегодня или, по крайней мере, завтра с утра, чтобы свести к минимуму жалобы Сэма на безрассудство Дина, но не может собраться с силами, чтобы беспокоиться о том, что план провалился. Он покоится где-то внутри себя, пока Кастиэль, управляя им, подходит к багажнику, берёт сумку и идёт к стойке регистрации, чтобы оплатить номер. А затем медленно, потому что это всё ещё тело Дина, и оно всё ещё болит, идёт вверх по лестнице, по коридору и через дверь. — Могу я раздеть тебя, Дин? Дин моргает. Они стоят в ванной, и от душа уже идет пар, ползущий по зеркалу, как плющ. Сердце Дина замерло где-то в груди. Он видит свое отражение в зеркале, дрожащее и нереальное, словно сквозь туман: его одежда покрыта пятнами крови, немалая часть которой принадлежит ему. Он не может найти ни одного повода для отказа, которые были у него четыре ночи назад, хотя он тщательно ищет их. — Да, Кас, — говорит Дин грубым голосом. — Спасибо, — шепчет Кастиэль и это настолько проникновенно, что Дину кажется, что он может развалиться на части. Кастиэль всегда заставляет его чувствовать себя так. С самого первого грёбаного дня. Кастиэль использует окровавленные руки Дина, чтобы ухватиться за нижнюю часть футболки и плавно стянуть её через голову. Кастиэль сохраняет равновесие в теле Дина, когда заканчивает раздевать его, лучше, чем это сделал бы сам Дин. Ботинки и носки сняты, джинсы сброшены, а боксеры откинуты в сторону. Кастиэль использует руку Дина, чтобы опереться о стену, раздеваясь. Кастиэль передвигает ногами Дина по полу, поднимает их, заходя в душ, и закрывает занавеску его руками. Вода так приятно касается кожи Дина, что тот издает тихий стон. — Я знаю, — снова шепчет Кастиэль. — Я знаю, всё в порядке, Дин. Мы в безопасности. — Прости, — Дин ловит себя на том, что снова говорит об этом. Кастиэль наливает шампунь в ладонь Дина, растирает по рукам Дина и наносит его на грязные волосы Дина. Ногти слегка царапают кожу головы. Дина трясёт. — Я не должен был... Я был глуп, я поступил плохо, я... — Дин, — Кастиэль наклоняет голову вниз, закрывает глаза ладонью, чтобы в них не попали грязное мыло и вода, и заводит Дина под струи воды. Дин хотел бы прикоснуться к нему. Дин... Боже. Никто и никогда раньше не делал этого для него, с тех самых пор, как он был маленьким ребёнком. — Тише, мой маленький человек. Ты старался изо всех сил, и этого всегда достаточно. Это неправда, и Дин знает это, но он просто не может сопротивляться, какая-то часть его отчаянно хочет слушать Кастиэля, и слова, которые он произнес "мой маленький человек", поднимаются в нём, как волна. Дин наклоняет голову к ладони, которой управляет Кастиэль. Это его собственная мозолистая кожа руки касается щеки, но, с закрытыми глазами, он чувствует, будто это Кастиэль. — Я должен, эм... — ему хочется погрузиться в себя, свернуться калачиком где-то глубоко внутри. Он — камешек, опускающийся на дно озера, наконец-то отдыхающий на мягком илистом дне, но Дин не может успокоиться и борется с этими ощущениями. — Надо позвонить Сэму, сказать ему... Кастиэль убирает волосы Дина со лба, они влажные, шелковистые и чистые под пальцами Дина. Дин не знает, почему от этого прикосновения ему хочется плакать. — Я уже сделал это, — напевно произносит Кастиэль и Дин слышит улыбку в его голосе, это было бы очень мило, если бы Дин мог это видеть. — Ты не заметил. — О, — заторможено говорит Дин, пока Кастиэль моет его плечи. Шея Дина под его руками Дина, грудь Дина, которую, Дин только сейчас понимает, что Кастиэль, должно быть, исцелил по дороге домой, потому что не осталось никаких внешних признаков того, что его чуть не убили сегодня вечером. — Спасибо. Кастиэль также моет и всё, что ниже пояса Дина, и если бы это был обычный день, если бы что-то в этом было нормальным, Дин бы сейчас рисковал взорваться. Но это не обычный день. Прикосновение Кастиэля нежное, мягкое и доброе до такой степени, что Дин близок к тому, чтобы разрыдаться. — Конечно, Дин, — говорит ему Кастиэль. Конечно. Как будто это данность. Как будто это естественно — так прикасаться к Дину. — Спасибо, что позволил мне это сделать. У Дина нет слов, чтобы ответить. Он просто качает головой, стиснув челюсти и зажмурив глаза, несмотря на то, что чувства выжигают ему горло. Время течёт, как акварельные краски под дождём. Дин делает вдох и выдох, и Кастиэль выключает воду. Вдох и выдох, и на его плечи накинуто полотенце, он вытирает волосы, стирает воду на лице. Вдох и выдох, и Дин в спортивных штанах и футболке. Он выключает свет. Он лежит на боку в постели под одеялом, положив щеку на руку. — Кас, — бормочет он невнятно. Кастиэль поднимает руку Дина, используя ее, чтобы натянуть одеяло до самого подбородка, и Дин позволяет ему. — Да, Дин? Он не знает, что хотел сказать, кроме имени. Он засыпает ещё до того, как его веки полностью закрываются.
