Часть 5
6 декабря 2021 г., 10:37
Дину двенадцать лет, и он учится водить, управляя громыхающей машиной по просёлочной дороге Западной Вирджинии.
— Тебе нужно действовать быстро, — говорит Джон, — не раздумывая.
У него бутылка пива в руке, донышко которой упирается ему в колено. Ноги Дина недостаточно длинные, чтобы с удобством дотянуться до педалей, ему приходится вытягиваться, и каждый раз, когда машина попадает в выбоину, он съезжает вниз, приборная панель оказывается перед глазами, а он задерживает дыхание, в ужасе, что не может видеть дорогу, но Джон улыбается. Эта улыбка на его грубом лице настолько чистая, Дин видел такую всего несколько раз до этого момента, и головокружения от того, что он делает что-то, что делает папу таким счастливым с ним, достаточно, чтобы заглушить страх Дина.
— Если что-то убьёт меня, и вам, ребята, нужно будет быстро убираться, вы не можете тратить время на то, чтобы запоминать, какая педаль что делает, — продолжает Джон. Он делает глоток, его взгляд скользит от маленьких рук Дина, сжимающих руль, с побелевшими костяшками пальцев, к изрытой ямами дороге, извивающейся перед ними. — Эти пару секунд могут стать причиной смерти Сэмми.
Земля покрыта летней густой зеленью, а грязь в ямах на дороге красно-коричневая, как глиняный горшок. Отец открыл окна, и воздух наполняется сладким и резким запахом травы.
— Я бы не позволил ничему достать Сэмми, сэр, — говорит Дин, сильно закусив губу, когда он вводит Импалу в поворот, который словно возникает из ниоткуда.
Улыбка исчезает с лица Джона.
— Тебе лучше не делать этого, — говорит он.
Дин вспоминает прошлую неделю. Тогда отец поздно вернулся в мотель и обнаружил Сэма и Дина лежащими вместе на одной кровати и смотрящими фильм, бодрствующими, хотя Сэму уже давно пора было спать. Джон схватил Дина за запястье и резко выдернул его из постели, крича, что работа Дина состоит в том, чтобы убедиться, что Сэм в безопасности и здоров, а Сэм никогда не сможет быть в безопасности и здоров, если Дин позволит ему не спать всю ночь.
Дин почти не слышал этого. Его мозг раскаляется добела и расплавляется, когда отец кричит, мысли мелькают так быстро, что сливаются в клубок, который он не может разобрать.
Хотя он знает, что это произошло. У него синяк на запястье в доказательство этому.
Просто он забывает о времени, когда пора спать. Дин старается всё запомнить, но у него не всегда это получается, и иногда он забывает.
Дин тянется ниже и нажимает педаль газа кончиком пальца ноги.
***
Когда Дин просыпается, Кастиэль разговаривает с Сэмом по телефону. — Мы вернемся домой вечером, — говорит он голосом Дина. Они находятся посреди разговора, но Дина разбудило не это. Сквозь занавески в комнату проникает свет, достаточно яркий, чтобы предположить, что сейчас позднее утро. Господи, это дольше, чем Дин спал за последние годы. — Не волнуйся, Сэм, мы оба в порядке. Дин приходит в себя, пока Кастиэль и Сэм разговаривают, его глаза медленно открываются и закрываются, пока он просыпается более полно. Он, вероятно, мог бы пошевелиться, и Кастиэль, конечно, позволил бы ему, но он не хочет. Он всем доволен и совершенно счастлив ни черта не делать, отдавая управление телом Кастиэлю. Они заканчивают разговор, Сэм говорит, затуманенный разум Дина регистрирует эту интонацию, как лёгкое веселье, чтобы Кастиэль передал Дину "привет", и Кастиэль использует руку Дина, чтобы повесить трубку. — Доброе утро, Дин, — говорит Кастиэль. — Как ты себя чувствуешь? Чертовски удивительно, вот как он себя чувствует. Дин не помнит, когда в последний раз, проснувшись после неудачной охоты, он не чувствовал себя так, как утром после того, как будто напился в баре, а потом попал в автомобильную аварию. Сегодня он чувствует себя спокойным, сосредоточенным и тёплым. Он немного плывет, но всё ещё чувствует себя привязанным к тому месту в глубине души, где Кастиэль пылает, как очаг, как будто Дин мог бы блуждать и блуждать в глубине себя, и никогда не заблудиться. Как будто, пока Кас здесь, с ним, он — маяк, полярная звезда, и Дина будет неумолимо тянуть домой. — Эм, хорошо, — отвечает он. Кастиэль мягко смеётся. Этот звук ощущается как шампанское в горле Дина, как клубничные пузырьки, и его сонный мозг отмечает это с незамысловатой гордостью. Он рассмешил Кастиэля. — Хорошо, — эхом отзывается Кастиэль, и это звучит очень мило. У Дина такое чувство, что над ним смеются, но это не кажется подлым или жестоким. Кастиэль переворачивает его на спину. Кастиэль потягивается, пока Дин не чувствует, как его позвонки встают на место, и Дин благодарно вздыхает. Его хорошее настроение длится до тех пор, пока он не видит часы на прикроватном столике и не замечает, как долго он на самом деле спал. — Сейчас десять утра? — ужасается Дин. В последний раз, когда он спал до десяти, он был грёбаным демоном, и это было ещё не самым худшим, что он сделал за то время, но и не то действие, которое стоит повторять сейчас. Он садится, и расплывчатое облако счастья, в котором он проснулся, рассеивается, как утренняя роса под палящим солнцем, уже чувствуя вину за то время, которое он потратил на сон, хотя мог бы уже быть дома, выясняя, как снять проклятие Кастиэля. — Чёрт, почему ты меня не разбудил, чувак? — Тебе нужен был отдых, — твёрдо говорит Кастиэль, и у него такой упрямый тон, эта несгибаемая стена, которая дает Дину понять, что он не собирается уступать ему. — Не глупи. — Не глупи, — попугайничает Дин, насмешливо пытаясь перекричать голос Кастиэля. — Я не веду себя глупо, я веду себя правильно. Я должен был быть в дороге ещё несколько часов назад. Он, спотыкаясь, встаёт с кровати, ноги немного подкашиваются. Странно возвращаться к себе, к своему телу, так внезапно, как будто его окатили ледяной водой. Дину требуется мгновение, чтобы вспомнить, как управлять разрозненными шарнирами своих конечностей, как держать своё тело на ногах, чтобы не упасть. Это только усиливает его гнев на самого себя. Прошло, сколько, двенадцать часов, с тех пор, как он позволил Кастиэлю взять бразды правления в свои руки? Полсуток в зависимости от ангела, большую часть которых Дин проспал, и вот Дину уже трудно понять, как снова действовать самостоятельно. Его сердце бьётся слишком быстро. Если это настолько трудно, то он не может даже представить, каково это будет, когда Кастиэль вернётся в свой сосуд. — Не будь дураком, — говорит Кастиэль, который, Господи Иисусе, если бы Дин мог просто включать и выключать его вот так, был бы он в этой ситуации? — Что хорошего было бы в том, что ты пытался поехать домой в изнеможении? — Я делал это много раз, Кас, — огрызается Дин. Он стоит в ванной рядом с душем, в котором Кастиэль так нежно вымыл его прошлой ночью, и его кожа пылает от этих воспоминаний. Он споласкивает руки под краном и пытается пригладить ими волосы, но они настойчиво возвращаются обратно. — И почему ты должен делать это сейчас? Твоей жизнью больше не управляет внешний источник, Дин. Нет никакого апокалипсиса, наступающего тебе на пятки. Ты можешь потратить на отдых всё необходимое время. Дин вытирает руки, надевает футболку, снова взъерошивая волосы, избегая смотреть на свое отражение в зеркале. Дин натягивает фланелевую рубашку, застёгивает её. — Это не так, — говорит он, упрямо сжав челюсть. Ему не нравится, какой заботливый голос у Кастиэля, Дину больно это слышать. — Почему нет? — Ты что, шутишь? — повинуясь инстинкту, Дин встречается со своими собственными глазами, ожидая увидеть, как Кастиэль смотрит сквозь них. — На случай, если это вылетело у тебя из головы, ты чертовски проклят, Кас, а я сплю только потому, что я облажался на охоте и был избит до чёртиков, это точно не поможет решить проблему, не так ли? Мне нужно хоть что-то сделать. У меня есть обязанности. Я не могу просто... я не могу игнорировать их, только потому что устал. Он поворачивается и выходит из ванной, прежде чем Кастиэль успевает ответить, щелкая выключателем. — Ты закатываешь истерику. Дин останавливается на полушаге. — Ты хочешь остаться проклятым, Кас? — спрашивает он. Он ненавидит резкость и гнев в своем голосе, он не хочет быть таким человеком, использовать свой страх, как оружие, заставлять других бояться только потому, что не знает, как справиться со своим собственным дерьмом, но не может остановить это. Его рука снова сжимается в кулак. — Отлично. Оставайся проклятым. Молчание Кастиэля окатывает льдом. Они не разговаривают, пока Дин загружается в "детку". Они не разговаривают, когда он возвращает ключ на стойку регистрации, наливает себе дерьмовую чашку кофе в вестибюле, забирается обратно в Импалу и заводит её. Они не разговаривают, пока он поправляет зеркало. Когда он встречается взглядом с самим собой, то только смотрит в ответ. Дин заводит машину.***
Дин едет и едет. До бункера восемь часов пути по чистой дороге без остановок, но он проспал слишком долго, чтобы избежать пробок в час пик по городу, до выезда на межштатную автомагистраль, поэтому каждая миля ползёт со скоростью улитки. Он больше не злится. На самом деле он и не злился, просто Дин инстинктивно превращает каждую слишком сильную эмоцию в острое оружие, и особенно когда эмоция такая негативная, как чувство вины. И так же инстинктивно набрасывается на людей, когда чувствует себя уязвимым, когда они... когда он так сильно их любит. А он любит Кастиэля. Он любит его. Любит в его собственном теле, когда он хмурится на Дина или смотрит на него с такой нежностью, что это причиняет боль. Любит его в теле Дина, это яркое маленькое пламя свечи, которое согревает Дина, медленно и мягко, чем кто-либо когда-либо. — Кас, — говорит Дин, с ужасом обнаруживая, что его голос хрипит, а глаза горят наступающими слезами, и он просто хочет… хочет вернуться к тому, как было этим утром, сладким, как солнечный свет, до того, как он все испортил. — Я… Чувак, мне очень жаль, прости. Кастиэль не отказался от обещания, которое он дал Дину почти неделю назад: Дин всегда чувствует, что там, внутри, и с ним всё в порядке. И прикосновение к нему сейчас такое нежное, что у Дина до боли сводит челюсть. — Дин, — тихо произносит Кастиэль в его голове, и в этом голосе больше нет злости. Дин был так напряжен, что даже не откинулся полностью на спинку сиденья, его позвоночник и плечи так скрутило от острой тошноты осознания того, что кто-то злится на него, от осознания того, что Кас злится на него, что теперь он действительно чувствует боль, когда немного отпускает это напряжение. Его сердце сжимается в горле. — Все в порядке. Все нормально. Дин больше не хочет сидеть за рулём. Дину хочется съехать на обочину, забраться на заднее сиденье и свернуться калачиком, как будто он ребенок, прижав колени к груди, закрыв глаза руками, и он хочет спать. Он хочет, чтобы с Кастиэлем всё было в порядке. И он хочет, чтобы Кас был с ним. Дин этого не говорит. Дин вдыхает, выдыхает, и его руки так крепко сжимают руль, что швы от кожаной оплётки отпечатываются на его ладони. — Это не так, — говорит Дин. Чем дальше они едут, тем темнее становится небо, голубое, серое и фиолетовое по краям, ещё ранний полдень, но мир не обращает на это внимания. Всё затуманено и словно затаило дыхание в ожидании. — Я всегда... Я придурок с близкими людьми, когда мне плохо, и чаще всего это именно ты. И мне очень жаль, Кас. Я придурок. Кастиэль становится теплее, круглее, мягче, так что Дину кажется, что он проглотил солнце. Кастиэль чувствуется, как нежность. — Ты не придурок, — и Дин чувствует Кастиэля затылком, ладонями, в каждом вдохе, который он делает. Дин чувствует, как он светится там. — Ты так заботишься, Дин, до такой степени, что мысль о том, что ты не делаешь всё возможное, чтобы помочь кому-либо из нас, изнуряет. Ты несешь такой большой груз на своих плечах, даже сейчас, когда мир спасен, и я хотел бы, чтобы ты позволил мне... Я хотел бы, чтобы ты позволил мне разделить часть этого бремени. — Кас, — говорит Дин, кладя руку себе на грудь, всё время пытаясь его почувствовать. Его голос слишком проникновенен, слишком открыт. — Не говори так. Голос Кастиэля разносится по телу Дина. — Я буду говорить то, что нравится. Это не так смешно, но явное облегчение от того факта, что Кастиэль больше не злится, заставляет Дина задыхаться от смеха. Он немного расслабляется на сиденье, ещё не совсем спокойный, но уже и не защищающийся от нападения. Наконец движение автомобилей стихает, дорога очищается и превращается в глухой, успокаивающий гул, когда Импала набирает скорость. Наконец-то они направляются домой. — И я, э-э... — с минуты на минуту пойдет дождь, Дин чувствует его запах в воздухе через приоткрытое окно, резкий, яркий и землистый, обещающий грозу. Это напоминает ему о Кастиэле. — Ты знаешь, что я не остановлюсь, пока не сниму твоё проклятие. Ты ведь знаешь это, верно, Кас? Он чувствует так, будто Кастиэль смотрел бы на него. — Я знаю, Дин. Дин кивает. Кивает и думает о теле Кастиэля, которое неподвижно лежит в комнате в бункере, и думает о Кастиэле, таком ярком и живом внутри Дина. — Хорошо, — бормочет он.***
Он спасён от того, чтобы Сэм ругал его, чтобы Сэм безжалостно высмеивал его из-за того, что Дин не взял с собой поддержку. — Похоже, ты отлично расслабился, — говорит Сэм с ухмылкой, когда они все ужинают, изображая несносное лицо младшего брата, из которого он так и не вырос, хотя ему, блядь, тридцать восемь. — Знаешь, когда ты позволил Кастиэлю управлять твоим телом. Дин смотрит на него поверх ложки тыквенного супа. — Я спал, — коротко отвечает он. — Может быть, сегодня утром, — говорит Сэм и макает кусок хлеба в свою миску. — Но не прошлой ночью. Мы с Касом проговорили большую часть пути до отеля. Ты был не в себе, чувак. Дин густо краснеет и он даже не знает почему. Не похоже, что Сэм знает, каково это было, когда Кастиэль призвал свой ангельский клинок через тело Дина. Не похоже, что Сэм знает, что после, когда Дин был на полпути к панической атаке без всякой чертовой причины, Кастиэль искупал его в душе и прикоснулся к нему с большей добротой, чем кто-нибудь когда-либо прикасался раньше. Не похоже, чтобы Сэм знал, что всё, о чем Дин думал с тех пор, как они вернулись домой, это как он может заставить Кастиэля сделать что угодно из этого снова. — Отвали, — красноречиво говорит Дин, указывая на него ложкой, — и ешь свой ужин. Джек смеётся. Чёрт, Дин старался как можно меньше ругаться при нём. Ну, вот и всё, даже Кастиэль, свернувшийся в груди Дина, как кошка, светится розовым от веселья. Сэм закатывает глаза, но улыбается, и не похоже, чтобы Дину когда-либо удавалось упрекать ребенка в чём-либо, от чего ему было весело. К сожалению, смущающийся Дин всегда был первым в этом списке. Шквал поддразниваний немного стихает, когда Джек начинает обсуждение следующего фильма Диснея, который они посмотрят, и Дин откидывается на спинку стула и позволяет Кастиэлю вложить свои два цента в этот разговор. Он рад, что позволил разговору вернуться ко вчерашнему дню. Кастиэль не упомянул о том, что прошлой ночью в гнезде было в три раза больше вампиров, чем они думали, и Дин благодарен. Дело не в том, что он пытается сохранить это в секрете, он бы рассказал Сэму и Джеку, если бы они спросили. Он просто не хочет поднимать эту тему постфактум, когда знает, что они оба будут чувствовать себя виноватыми из-за того, что не могли помочь. "Яблочко от яблони", как сказал бы Кастиэль. — Я думаю, что не против, — говорит Джек. Он улыбается, всегда улыбается, он так молод. — Мне просто нравится проводить с вами время, ребята. Неважно, что мы смотрим. Иногда Дину хочется взять Джека на руки, отнести его в кровать и заставить остаться там, в тепле и безопасности, и стоять в дверях его спальни, чтобы ничто не могло добраться до него. Джек так невинен, особенно после того, как навсегда стал человеком, ему так легко угодить, и ужас, что что-то может прийти и сломать его, иногда пробирается по затылку Дина с таким жутким холодом, что всё, что он может сделать, это не подойти, не обнять Джека, но и не позволить ему уйти. Сэм улыбается Джеку той нежной улыбкой, которой он всегда его одаривает. — Даже если Дин заставит нас посмотреть еще один вестерн? Дин знает сценарий. Он должен нахмуриться на Сэма, или притвориться, что пинает его под столом, или сказать: "Эй, прояви уважение к старшим". Дин должен делать что-то другое, а не сидеть здесь, желая, чтобы он мог поместить каждого члена своей семьи глубоко в свое сердце, как Кастиэля, носить их с собой в безопасности, защищать их своей плотью. И Джек, он... Джек улыбается Дину. Круглые голубые глаза, чуть кривые зубы, растрепанные золотистые волосы. — Мне нравятся вестерны! — радостно говорит он. — Дин всегда рассказывает о них такие интересные вещи. Джеку всего четыре года, но он выглядит на двадцать. Дин выглядел моложе Джека, когда мужчины начали платить за то, чтобы трахнуть его. Дин был ровесником Джека, когда Сэм стал его ребенком. — Мы можем посмотреть всё, что ты захочешь, приятель, — говорит Дин, и его голос слишком хриплый, а глаза подозрительно опущены, поэтому он обнимает Джека, когда они заканчивают есть. Он обнимает его, прижимая к себе по птичьи тонкое тело Джека, и задается вопросом, каким монстром нужно быть, чтобы хотеть причинить боль кому-то такому маленькому.***
Позже, Дин входит в свою комнату, и Кастиэль заговаривает. — Это действительно расслабило тебя? — спрашивает он, и Дин застывает на полпути к порогу. — Когда я был тем, кто контролировал твоё тело. Дыхание Дина мгновенно останавливается, а затем возобновляется так же быстро и неровно, как у заикающегося двигателя. Он возится с дверью, входит внутрь и плотно закрывает её за собой. — Э-э, — тупо говорит он. Его ладони внезапно чешутся, поэтому он вытирает их о бедра, необъяснимый жар клубится у основания горла и распространяется по шее, челюсти и щекам. — Да, Кас. Я думал, это было очевидно. — Почему? — спрашивает Кастиэль, и в его голосе нет осуждения, только любопытство, но Дин всё равно чувствует лёгкое головокружение. Он тяжело садится на край кровати, матрас скрипит под ним. — Ну, я думаю, это просто... вроде как мило, — заикается он, понимая, что его глаза закрыты. Он сосредотачивается на том месте, где он может почувствовать Кастиэля, освещающего всё. — Не приходится принимать решения. Как ты и говорил сегодня утром. Приятно, что не нужно все время быть главным. — Конечно, — бормочет Кастиэль, как будто он наконец-то начинает что-то понимать. Дин вообще почти ничего не понимает. Они оба молчат несколько секунд, пока Дин наклоняется и развязывает ботинки, аккуратно ставя их около кровати. Он устал, боже, он чертовски устал, но что-то вроде предвкушения дышит Дину в затылок и заставляет его нервничать. Он знает, что не сможет заснуть, не в таком состоянии. Не тогда, когда Кастиэль живет у него внутри, собирая знания о Дине, как собирают полевые цветы. — Мы могли бы сделать это снова, — говорит Кастиэль. У Дина мгновенно пересыхает рот. — Что? — хрипит он. — Мы могли бы сделать это снова, — послушно повторяет Кастиэль, и, Господи, он, кажется, нервничает? Сердце Дина грозит в любую секунду вырваться из груди. Сердце Дина сейчас выскочит из груди и высохнет на полу спальни. — Если это тебе поможет, конечно. Если тебе от этого станет легче. Конечно, это заставляет его чувствовать себя лучше. Как это могло быть иначе? В этом весь Кастиэль. — Сделать это... Как ты себя при этом чувствуешь? — удается спросить Дину, и его руки начинают дрожать. — Я не хочу использовать тебя в своих интересах, я не... — Это заставляет меня чувствовать себя лучше, — что-то уверенное и нежное в голосе Кастиэля разрывает нити напряжения внутри Дина. — Мне нравится знать, что ты в безопасности. Что ты счастлив. Иногда слова, которые говорит Кастиэль, ударяют Дина, как открытой ладонью по лицу, внезапные и поразительные, и оставляют после себя след ожога. — Кас, — бормочет Дин, стоя посреди своей комнаты, опустив руки. — Я не знаю... я не знаю, что делать... — Ты мне доверяешь? — спрашивает Кастиэль. Дин позволил бы Кастиэлю причинить ему сильную боль, если бы тот захотел, он знает это, так же, как знает, что Кастиэль никогда бы этого не сделал. Это доверие, которое Дин редко оказывал другому. Это означает вручить кому-то клинок, который может убить тебя, и знать, что он никогда не обратит его против тебя, даже если ты попросишь. — Да, — шепчет Дин. — И ты хотел бы сделать это снова? — спрашивает его Кастиэль, тихо, как будто голос шепчет прямо на ухо Дину. — Ты хочешь этого? Дин вытирает глаза тыльной стороной ладони. Дин кивает. И мгновенно чувствует это: Кастиэль дышит его легкими, моргает его глазами, берёт его тело и расслабляет его настолько, что удивительно, как колени не подгибаются. Кастиэль, как золотой рассвет, как восход солнца. Кастиэль поднимает руку Дина и кладёт ладонь ему на щеку. — Вот, — говорит Кастиэль и гладит большим пальцем Дина по тонкой нежной коже под глазом, этот жест такой странный, маленький и особенный, что Дин не может сдержать дрожь, которая проходит через него. — Просто расслабься сейчас… Это похоже на сон, чудесный сон, в котором нет обещаний, наполненных чувством вины, это не один из тех адских снов, который гарантированно разбудил бы Дина, промокшего, в собственном поту. Дин отклоняется назад, и его подхватывают, будто облако, чьи-то руки, тёплые и заботливые, как нежный поцелуй. Кастиэль подводит его к зеркалу, висящему сзади на двери шкафа, его шаги такие же размеренные и уверенные в теле Дина, как и в его собственном, и Дин не сопротивляется. Даже когда Кастиэль останавливается перед зеркалом, чтобы Дин полностью и идеально отражался в нём. Даже когда Кастиэль поднимает глаза Дина, чтобы встретиться с самим собой в отражении, и жар пронзает сердце Дина. На него смотрят глаза Дина, но ими управляет Кастиэль. И он смотрит на Дина точно так, как всегда смотрел — с пылким сосредоточенным вниманием, с такой заботой, что Дин иногда не может этого вынести. С радостью и благоговением, и чем-то, что ужасно похоже на любовь. Дин не пытается говорить собственным ртом, даже не хочет. — Кас, — говорит он про себя вместо этого, словно молясь ему. Он не понимает, что пытается сказать. Кастиэль поднимает руки и нежно проводит ими по обнаженной талии Дина, по его бедрам, по каждой руке, по животу. Дин маленький, такой маленький, одна вращающаяся планета в колыбели галактики. — Кас… Кастиэль начинает стягивать фланель Дина с плеч, осторожно, и Дин позволяет ему. Дин просто позволяет ему. Каким-то образом Кастиэль точно знает, что нужно сделать, чтобы Дин почувствовал тепло, уют и... заботу о нём. Безопасность, как сказал Кастиэль ранее. Возможно, это догадка, или, что более вероятно, он просто делает то, что ему нравится в теле Дина, когда Кастиэль находит поношенную мягкую пижаму в ящике Дина и натягивает их, накидывает серый халат Дина на плечи, завязывает его достаточно свободно вокруг талии Дина, чтобы он мог дышать, но и достаточно туго, чтобы чувствовать, что его держат. — Спасибо, что сказал мне "да", — говорит Кастиэль. Уже прошло некоторое время, но Дин не уверен, как много. Дин свернулся калачиком на кровати, на боку, спиной к стене, как он позволяет себе лежать только тогда, когда чувствует себя в абсолютной безопасности, то есть никогда с тех пор, как был совсем маленьким мальчиком. Покрывало натянуто до груди Дина, разглажено от складок, и Дин делает доброе дело, сохраняя Кастиэля в безопасности в своем сердце, и Дин любит его. Да, Дин любит его. — Для меня это большая честь, Дин, ты и представить себе не можешь, насколько. — Для меня тоже, — бормочет Дин, уже в полусне, его рот кажется неуклюжим, неповоротливым и медленным. Он дышит между каждым ударом своего сердца, головная боль, постоянная озабоченность, которая пролегла между его бровями с тех пор, как ему исполнилось четыре года, сошла на нет, и Дин чувствует себя пьяным от отсутствия боли. — Для меня это тоже большая честь. Кастиэль гудит внутри него, тихим благоговейным звуком. Он снова прижимает руку Дина к его щеке, и Дин поглощает прикосновение, как будто это действительно кожа Кастиэля. Дин засыпает, гадая, есть ли способ всегда быть настолько близко к Кастиэлю.
