Мир фарфоровых кукол

      Слезы высохли, но ей все еще дико больно. Просто сил, чтобы продолжать истерить, у нее не осталось.       Сил не осталось вообще ни на что.       Ребенок у нее в объятьях сидит тихо, почти не шевелится. Только смотрит как-то понимающе. Это тоже пугает — дети так не смотрят. Так должны смотреть умные взрослые, успокаивающие любимое чадо. А он смотрит, будто бы это обычно дело.       Апатия накатывает волнами, отрезает эмоции, забирает последние крохи сил физических и умственных. Она так хотела бы упасть на мягкую кровать и завернуться в теплое одеяло. Просто уснуть, чтобы утром посмеяться с нелепого сна. Только это не сон — она не помнит, когда ей в последний раз снилось хоть что-то.       Отрицать реальность — глупо и опасно. Она не понимает, где оказалась, и хорошо если не поймет никогда. Потому что так легко забыть, что вокруг живые люди, а не придуманные персонажи. Потому что думать, что все вокруг книга — легко и удобно. Тогда их боль или смерть уже не вызывают особых эмоций. Ведь «это все понарошку»…       Мальчик зевает, на его глазах выступает пара слезинок. Он укладывает голову у нее на плече, почти сразу засыпая. Милый ребенок.       А у нее сна ни в одном глазу. Устала смертельно ха-ха. хорошая шутка, но спать не хочет совершенно.       Интересно, как она здесь оказалась? Она не помнит, как умерла. Это, наверное, к лучшему. Еще одно потрясение она бы не выдержала, да.       А от девочки, в теле которой она теперь обитает, почти ничего не осталось. В голове крутится глупое «а где бабуля?» и не менее глупое «я за нее»*. Пожалуй, ей было бы смешно, если бы не было так грустно.       Огрызки памяти, которые ей достались, не дают почти ничего. Только имена, ее и мальчонки. Ци и Цзю. Семь и девять. Хорошие числа, счастливые. Правда теперь вместо имени у нее порядковый номер, но… могло быть и хуже, правда?

      Она тихо шепчет свое имя, родное, которое осталось в другом мире. Агния. так ее звали. Агния-огонечек… так важно не забыть. Забыть — значит потерять себя, окончательно сломаться и просто раствориться, оставляя все на произвол судьбы.

      А еще они сироты. Кажется, это можно назвать везением, пусть и очень своеобразным. Сирот некому учить, а значит много знать она и не должна. И ее не сдадут в психушку, или что там у местных вместо нее…

      В том мире у нее остались любящие родители, бабушки и дедушки, дяди и тети, а еще множество двоюродных братьев и сестер. У нее действительно была огромная семья. Куда бы они не ехали, везде жила их родня.

      Как-нибудь прокормить себя она сможет: увлечение рукоделием, раньше висевшее на ней бесполезным балластом, теперь может стать шансом на жизнь. Хотя, конечно, вряд ли кто-нибудь возьмет на работу такую мелочь как она…       Кстати, сколько ей лет? Этого она вспомнить не может. Как это выяснить она тоже не знает. Но пока не важно…       Гораздо важнее понять, что делать с языком. Мальчик говорил на китайском. Ее скудных познаний хватило, чтобы разобрать простое сестренка, но. она не говорит на этом языке. Только самые простые слова знает!       В горле встал ком, а на глаза снова стали наворачиваться слезы. Она не сможет понять, о чем говорят окружающие люди! Только что-то такое примитивное, что может понять и младенец! Черт! И эта бесполезная, бесполезная память! Что ей теперь делать?! Что?..       Теперь она, по сути, отрезана от мира. Не может ничего спросить, не может ничего сказать. Даже правильно среагировать на чужую речь не может! Это конец. Остается надеяться, что все россказни из того, другого мира были правдой. Может и у нее проявится чудо-память, и она в рекордные сроки выучит язык. Вряд ли, конечно, но надежда умирает последней.       Ей остается только слушать. Много-много слушать и учиться. И благодарить богов, что когда-то увлеклась культурой чужой страны и запомнила какой-никакой минимум слов.       А ведь она говорила на русском! Тогда, когда шептала про «все хорошо»! Она будет надеяться, что ребенок просто забудет про это или спишет на истерику. Она уже ничего не может сделать. Только надеяться…

***

      Начало светать. Не то чтобы это было сильно заметно, просто… просто стало как-то светлее.       За это время она так и не смогла уснуть. Все сидела и обнимала Цзю, как плюшевую игрушку. Он свернулся в клубочек и тихонечко посапывал все это время.       Ощущения чужого тепла и размеренного дыхания приводили в чувства. Совсем немного, но все же. Они дарили ощущение эфемерного покоя. Того самого, который на грани с полным безразличием. Просто в такие моменты мир сужается до этих ощущений. Тепло и дыхание. Только они, и ничего больше в мире нет.       А потом все рушится, осыпается осколками. Возвращаются все переживания и эмоции, которые таились в глубине сознания.       Она задыхается, захлебывается в собственных переживаниях. Но только внутри. Потому что внешне нельзя, потому что тогда ее окончательно прорвет. А это не хорошо. Это очень-очень плохо.       Ребенок — «Цзю» поправляет она себя — просыпается. Он ловит ее взгляд и чуть приподнимает уголки губ. Улыбается. И ей бы надо ответить тем же, но она не может. Лишь прикрывает глаза и неловко дергает щекой. Она думает, что малыш на это не обидится.

***

      Когда они выползают из старого сарайчика, в котором провели эту ночь, Ци (да, надо привыкать называть себя именно так) банально впадает в ступор.       Люди вокруг — это иллюстрация к учебникам по истории или массовка из какого-то фильма. Длинные волосы и у мужчин, и у женщин, ужасно неудобные многослойные халаты, которые вроде как ханьфу — это наводит на нехорошие мысли. Она все еще надеется, что это галлюцинации, потому что попасть не просто в китайскую деревеньку, а в деревеньку из Древнего Китая, все равно что получить приговор. Боги определенно ее любят — совершенно не жалеют для нее проблем и испытаний.       Цзю тянет ее куда-то, а она послушно идет. Они молчат, не разговаривают, и Ци не может понять — это из-за нее или у них всегда так?       Они усаживаются у стены какой-то кафешки (наверное, здесь это называется таверна?). Мальчик сразу принимает такой несчастный вид, что остается подивиться. Она понимает — а возможно, вспоминает — что они попрошайки. Сидят там, где ходят много людей, и выпрашивают себе на еду.       Что же, ей даже играть не придется. Сейчас у нее в душе такой раздрай, что просто закачаешься. А потому Ци поднимает слезящиеся глаза на прохожих и смотрит жалобно-жалобно. Правда, ей кажется что место здесь неподходящее для подобного, но выбирать не приходится — других мест она не знает.       Она боится, что из таверны (?) вывалится какая-нибудь пьянь, и им достанется. А лечить она не умеет, тем более народными способами. Может только подорожник на ранку налепить.       Ци печально думает, что хотелось бы найти местечко, где много жалостливых молоденьких девушек и сердобольных бабушек, у которых свои внуки подрастают. Они бы точно не пожалели для миленьких бедных деток немного еды.