Дорога для Тех, Кто Ждет с Той Стороны

Если бы кто-то сказал, что ради общего благополучия Лакруа решится пожертвовать собственной выгодой, весь Лос-Анджелес бы громко рассмеялся этому умнику в лицо. О чужих интересах Принц вспоминал лишь тогда, когда от них зависели его собственные. Подавив приступ гнева, он заставлял себя подниматься с насиженного места и разбираться с беспорядком, учиненным бестолковыми сородичами. Эмоциональность Принца всегда делала такие казусы особенно болезненными. Еще при жизни он дал себе установку избавиться от собственной импульсивности, от которой всегда было несравненно больше вреда, чем пользы, но до сих пор так и не научился держать себя в руках. Стоило какому-то случайному происшествию разнести в щепки все его планы, как Лакруа тут же забывал о всяком самообладании. Каждый раз все случалось слишком быстро и неожиданно. Даже сейчас, когда необходимо было срочно менять курс, он больше беспокоился о том, как бы не разломать мебель в собственном кабинете. Когда-то давно было время, когда все казалось идеальным, и ничто не предвещало угрозы. После обращения Себастьяну внушили, что смысл его существования вращается вокруг двух вещей: сохранения Маскарада и следования уставу Камарильи. И если поначалу Камарилья и вправду казалась ему единственной вменяемой организацией, заботившейся об общих интересах, то вскоре вечные рассуждения на тему ее исключительности вызывали у него скорее отторжение, нежели гордость и удовлетворение. Себастьян верил своему Сиру; верил и другому десятку вампиров, твердивших об одном и том же; но когда число жаждущих принести в жертву Камарилье еще пару часов пустых рассуждений продолжило расти, Лакруа предпочел взять паузу и скрыться на время от бесконечного водоворота интриг и сплетен. Скрылся он в Африке. К концу 19 века Себастьян прибыл в Сенегал. Колонизация страны к тому моменту была неизбежна, однако местное население продолжало оказывать противодействие французской армии. Только после смерти последних народных лидеров удалось подавить сопротивление. Впрочем, то была не единственная головная боль; намного больше хлопот доставляли англичане. Они были слишком алчны, чтобы идти на компромисс, и это во многом мешало не только другим государствам, но и им самим. Даже самого лакомого куска Британии казалось слишком мало; она всегда пыталась проглотить то, что с трудом помещалось ей в рот. Лакруа, желая избавить себя от удовольствия стать свидетелем очередных стычек на спорных территориях, остановился в Дакаре, где конфликт ощущался не так остро. В хорошем по местным меркам отеле, где Себастьян снимал комнату, обои отходили целыми пластами, а в номер то и дело залетали назойливые кровососы. Прогуливаясь по ночным улицам французского форта, Лакруа не раз привлекал к себе нежелательное внимание темнокожих полуголых девушек, а иногда и не только девушек, томным взглядом провожавших каждого, кто задерживал на них взгляд чуть дольше, чем полагается. Но в целом местные работники из сферы разного рода услуг были крайне ненавязчивы, в отличие от их коллег из Европы. Не то чтобы Лакруа интересовался этой стороной жизни… После Дакара Себастьян отправился в Габон, а через два года и вовсе скрылся в глубине континента. Во время путешествий он редко пересекался с кочевыми племенами. Возможно, человеку подобный способ передвижения по местным лесам и пустыням показался бы привлекательным, но Себастьян не мог позволить себе этого. Редко он останавливался и в обычных деревнях: круглые тростниковые крыши пропускали свет, а в стенах зияли крупные отверстия, служившие окнами и прикрытые одной лишь тонкой тряпкой. Если ему и приходилось задерживаться в подобном месте, то к рассвету ему непременно нужно было подыскивать место темнее и надежнее. Но самым лучшим укрытием Лакруа служили пещеры. Он мог дни напролет исследовать коридоры и своды из сталагмитов, сходившиеся в невероятной формы статуи. Из изумрудной воды вырывались пурпурные столбы, бледневшие к верхушке. Тут же с потолка множеством капель стекал коралловый камень; где-то он резко вздувался, превращаясь в гигантскую медузу. Себастьяну оставалось лишь восторгаться тем, как глубоко природа запрятала самое ценное и сокровенное, что у нее осталось. Чернокожее население не слишком дружелюбно относилось к иностранцам. Трудно было осуждать их за это - мало кому нравится, когда в его дом врываются непонятные люди, убивают всех детей, насилуют жену и напоследок отпускают пулю ему в голову, заявив какие-то неведомые права на землю, которая им никогда не принадлежала. И все же оставались в Африке племена, которые с огромной радостью принимали Себастьяна у себя на родине. По большей части это были аборигены, почти не встречавшие белых людей. Женщины в ярких тканях, обволакивавших их крепкие тела, окружали незваного гостя и с нескрываемым интересом рассматривали его с головы до ног. Иногда они пытались увлечь его в свой дикий танец, отчего местные мужчины сразу напрягались, особенно если одна из танцовщиц приходилась кому-то женой. Дети обыкновенно были заняты игрой с камнями или самодельными мачете, в длину превышавшими рост самих детей. Как-то раз Себастьян сделал тряпичного медведя из разноцветных лоскутков ткани, без дела валявшихся на земле. Дети подарок оценили и с визгом разодрали медведя, а их родители пришли в недоумение от странного пестрого идола и отправились в шатер Лакруа за разъяснениями, однако никого там не обнаружили. О дальнейшей жизни Принца история умалчивала, как и сам Принц. По официальной версии он еще несколько лет путешествовал по мелким поселениям, в одном из которых и нашел Шерифа, после чего отправился в Америку. Звучало достаточно правдоподобно, чтобы быть правдой; в прочем, правда никого не интересовала. Себастьян понимал это и предпочитал оставаться за кулисами. В самом деле, он бы при всем желании не смог описать то, что он, к счастью или к сожалению для себя, обнаружил на черном континенте. Сила, с которой он столкнулся, произвела на него столь сильное впечатление, что он просто не мог существовать с мыслью о том, что не является ее частью. Выбор был. Он сам принял решение, и когда все деревянные двери закрылись перед ним навечно, открылась одна, золотая, в которую он позволил себе войти. Именно тогда он стал единым целым с теми, кто одним своим именем пробуждал ужас в мертвых сердцах. После Африки весь окружающий мир отразился для Лакруа в кривом зеркале. Очевидно, он являлся далеко не единственным, кому было известно о нараставшей угрозе. И если в интересах Лакруа было сохранять свою причастность в секрете, то остальным следовало бы, по меньшей мере, поднять эту тему на обсуждение; но никто не осмелился. Первородные приучали своих потомков игнорировать опасность, их потомки приучали своих потомков, и так все дальше и дальше. Они сами нанизывали себя на колья, которые медленно протыкали их тела каждую ночь. Упорно насаживая идеологию Камарильи, они боролись не только за влияние; их политика зарождала среди Сородичей мнение о том, что все их враги ограничиваются солнечным светом, охотниками и Саббатом. Страх, который они столь смело и столь глупо хоронили в глубине своего сознания, скреб когтями их тонкие нервы. Они молчали. Тишина – единственное, что способно было сохранить их спокойствие. Лакруа видел это. И он научился быть как они. Смотреть, дышать, разговаривать в точности как они. Циничность была с ним с рождения – ей учиться не пришлось. И тогда Камарилья приняла его. До сих пор он извлекал выгоду из самых глубоких ран, ощупывая каждый рубец на ее дряхлом теле. И он вернется к этому. Но вернется позже; сейчас перед ним остро стояла совершенно нежелательная, ненавистная им проблема, которую предстояло решить. *** Пока ночь бесшумно ступала по земле, воздух над крышами зданий нетрезво пошатывался, не находя себе места. Пыль поднималась с дорожных плит, проплывала несколько метров и медленно возвращалась обратно. Фрэнк недолго бродил по главной улице, после чего, незаметно для себя самого, свернул в переулок. Уткнувшись взглядом в бежавшую перед ним темноту, он о чем-то размышлял. Несколько раз он усилием заставлял себя вернуться к мыслям о странном разговоре, но тот казался ему таким незначительным, пустым и лишенным всякого смысла, что он тут же терял к нему интерес и бессознательно возвращался к уродливым пепельным деревьям, к вечно спокойному морю и сухим пустырям. И когда он полностью отдавался возникавшему перед ним миру, звук бьющегося стекла, рев мотора или чей-то чахоточный кашель раз за разом возвращали его к темным переулкам и дрожащему воздуху. Из стен пульсирующего в подворотне замызганного клуба вслед Фрэнку раздавалось громкое «проваливай, Джек». Где-то бились друг об друга колокольчики, где-то с треском повалило на машину дистрофичный ствол дерева. У входа на склад расположилось семейство крыс, пискливо подпевавшее окружающим звукам. Даже брошенные на земле банки, подгоняемые ветром, казалось, стучали в такт мелодии. В асфальте кто-то проделал дыру, где в грязной луже плескались черви, а неподалеку кружились в хороводе муравьи. Все вокруг сливалось в одно сплошное серое пятно и сжималось, ломая крыши зданий и напевая: «Проваливай, Джек, и больше не возвращайся. Никогда, никогда, никогда». Фрэнк размазал по стене жужжавшую на ней муху, вытер об штаны ее черные внутренности и осмотрелся вокруг. Мысли привели его к старой свалке. Здесь пахло чуть лучше, чем во всем остальном городе – по крайней мере, тут не было людей. Перемахнув через ограду, вампир приземлился на крышу какой-то полусожранной коррозией помятой машины. Рядом валялись осколки стекол и истерзанная резина. Фрэнк поднял стеклышко и посмотрел в него; оно так потемнело, что едва отражало дергавшийся свет фонаря. - Заночевать на помойке решил? Наглая физиономия возникла из ниоткуда, и пара хищных глаз впилась прямо в Фрэнка. Кудряшки все так же весело подпрыгивали, щекоча темную кожу, которая практически растворялась в окружающем мраке. Вампир устало глянул на нежеланного гостя. - Тут грязно. - Так и шла бы отсюда, раз такая брезгливая. - Что это у тебя? – девочка выцепила стекло у Фрэнка, порезав ему пальцы, поморщилась и выкинула вон. – У меня есть лучше, - невозмутимо продолжила она и протянула вампиру маленькое резное зеркальце. Фрэнк недоверчиво посмотрел на протянутую ему вещицу, после чего взял ее и залез на горку мусора. Ребенок уселся рядом, приютившись в объятиях большого безухого зайца, бессердечно выкинутого на свалку. Фрэнк медленно повертел зеркало в своей окровавленной руке. Когда он внимательнее всмотрелся в свое отражение, то действительно увидел нечто странное. Косые взгляды Лакруа и его непонятные советы перестали быть загадкой. На левом глазу у неоната растеклась черная клякса, захватив добрую половину белка и скрывшись за темной радужкой. Выглядело это так себе, однако дискомфорта не доставляло. - Почти незаметно, - невозмутимо заметила девочка, оценивая Фрэнка из своего импровизированного плюшевого трона. Вампир улегся на спину, положив руки за голову. Помедлив, девочка оставила зайца и подползла к Фрэнку, нависнув чуть ли не над самым его лицом. - И часто ты к взрослым мужикам пристаешь? - Относительно, - захихикал ребенок, рассматривая занозу у себя на пальце. - В карманах у меня, если что, все равно пусто. - Стала бы я за тобой носиться ради денег. - Тогда… - Фрэнк нахмурился и заглянул в блестящие черные глаза. Девочка вынула занозу и тоже посмотрела на неоната. - Что? - Ничего, - вампир опустил голову и закрыл глаза. Где-то в исступлении орала сирена полицейской машины, где-то дым от непотушенной сигареты подкоптил сухой лист. Фрэнк больше не видел перед собой черного неба и не слышал уличного шума; он снова оказался в своем мертвом мире, где каждый куст и каждая пылинка занимает свое место, где все недвижимо и размыто. Девочка облокотилась на его плечо. Вдвоем они лежали посреди горы пластиковых бутылок, разорванных пакетов, блоков из пенопласта и картона, посреди мусора и отходов, засыпанных грязью и птичьим пометом, и спали своим холодным мертвым сном. Вскоре рассвет встретил порхавшую над свалкой стайку птиц своим ядовито-красным приветствием.