Catch me before I catch you

      Хот-Спрингс, Арканзас, 18 февраля 2006 года, 08:30       Чонгук завтракал медленно, чувствуя, как утреннее солнце греет спину через оконное стекло. За окном уже несколько дней не было снега, и город потихоньку оттаивал, обнажая мокрый асфальт, серые тротуары, первые лужи, в которых отражалось бледное, но уже весеннее небо. В доме Тэхена было тепло, пахло кофе и чем-то сладким — Тэхен испёк булочки с корицей, которые Чонгук ел с таким аппетитом, что тот, сидя напротив, не мог отвести взгляда.       — Ты сегодня молчаливый, — сказал Тэхен, делая глоток кофе.       Чонгук поднял глаза. В них было что-то, чего Тэхен не видел уже давно. Не боль, не страх, не благодарность. Что-то другое – решимость.       — Я хочу найти работу, — сказал Чонгук.       Тэхен замер, чашка застыла на полпути ко рту, и он поставил её обратно на блюдце, стараясь, чтобы движение было плавным, естественным. Внутри что-то дёрнулось — глухо, тяжело, как подземный толчок.       — Работу? — переспросил он, и голос его был ровным, спокойным. — Зачем, Мon Аnge? Я же сказал, что у нас есть всё. Деньги не проблема. Тебе что-то нужно? Я куплю.       — Я знаю. — Чонгук отложил булочку, обхватил кружку с чаем ладонями. — Но я не могу вечно сидеть у тебя на шее.       — Ты не сидишь у меня на шее, — мягко возразил Тэхен. — Ты играешь, ты пишешь музыку, ты... ты делаешь меня счастливым.       Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тэхена всегда сжималось сердце, но в этой улыбке было что-то новое. Взрослое. Твёрдое.       — Я знаю, — повторил он. — Но я хочу быть полезным. Не только... не только быть счастливым. Я хочу делать что-то сам.       Тэхен молчал, внутри него поднималась знакомая волна — чёрная, тяжёлая, липкая. Он уходит. Он хочет уйти. В туда, где меня нет. Но он не показал этого. Только чуть сжал пальцы на кружке, чтобы не выдать дрожи.       — Что ты хочешь делать? — спросил он, и в голосе его прозвучало что-то, что он сам не смог бы определить. Смирение? Страх? Любовь?       — Я не знаю, — честно сказал Чонгук. — Что-нибудь спокойное. Может быть, бумаги, архив... Я не потяну тяжёлую работу и не хочу нервничать.       Тэхен кивнул, в голове уже прокручивались варианты. Работа в архиве — тихая, безопасная. Вдали от людей, от шума, от... от полицейских участков? Хотя архив, скорее всего, будет именно там.       — Я узнаю, — сказал он, заставляя себя улыбнуться. — Есть знакомые в городской администрации. Может, что-то подходящее найдётся.       Чонгук просиял, и Тэхен почувствовал, как что-то внутри него сжимается от этой улыбки.       — Спасибо, — прошептал Чонгук. — Спасибо, что понимаешь.       Он встал, обошёл стол, прижался к Тэхену, уткнувшись носом в его шею. Тэхен обнял его, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, живо. И в этом тепле, в этом запахе, в этом доверии чёрная волна отступила. На секунду. На минуту. На то время, что Чонгук был в его руках.       — Я всегда понимаю, — прошептал он в его волосы. — Я всегда за тебя, Мon Аnge.              Чонгук вышел из кухни, оставив Тэхена допивать кофе в одиночестве. Прошёл в гостиную, сел на диван, взял телефон. Пальцы сами набрали в поисковике: «как сделать приятно мужчине» — и тут же смутился так, что щёки залились краской.       Он быстро удалил запрос, оглянулся на дверь. Тэхен был на кухне, не слышал. Чонгук выдохнул, набрал снова, но уже более осторожно: «как делать минет».       Результаты вывалились один за другим — статьи, форумы, видео. Чонгук открыл первую ссылку, пробежал глазами. Текст был сухим, медицинским, почти скучным. Он закрыл, открыл вторую. Там было подробнее, с картинками, и Чонгук покраснел ещё сильнее, но читал внимательно, запоминая.       Потом открыл видео — короткое, явно любительское, но с хорошим объяснением. Смотрел, затаив дыхание, чувствуя, как внутри разгорается странный, тягучий жар. Когда запись закончилась, он быстро закрыл вкладку, зашёл в историю, удалил всё, что нашёл. Потом подумал и удалил ещё раз — из корзины.       Сердце колотилось где-то в горле. Чонгук сидел на диване, чувствуя, как горят щёки, и пытался представить, как это будет. Он хотел сделать это для Тэхена. Не потому, что Тэхен просил — он никогда не просил. А потому что... потому что Тэхен дал ему так много, а он хотел дать что-то в ответ. Что-то, что будет только для него. Что-то, что покажет, как сильно он его любит.       Но в голове крутилась другая мысль. Та, которая мучила его уже несколько дней. Та, которую он отгонял, но которая возвращалась снова и снова.       Чонгук отложил телефон, обхватил колени руками, уставился в стену.       Первая проблема была решена. Он понял, как быть полезным — работа в архиве давала ему чувство, что он не просто существует, не просто занимает место, а делает что-то важное. Пусть маленькое, пусть незаметное, но своё. Он больше не чувствовал себя обузой, не чувствовал, что живёт за чужой счёт.       Но вторая проблема... она была сложнее. Гораздо сложнее.       Он смотрел на Тэхена каждый день. Видел, как тот улыбается, как готовит завтрак, как слушает его музыку, как целует перед сном. И в этих улыбках, в этих поцелуях, в этой нежности было что-то такое, от чего у Чонгука сжималось сердце. Тэхен любил его, он знал это. Чувствовал это каждой клеткой своего тела. Но он не знал, как любить в ответ.       Не так, как сейчас — быть благодарным, быть нежным, быть послушным. Этому он научился. Этому научил его отец, только в другой, извращённой форме. Быть хорошим, быть удобным, быть тихим — это он умел. Это было привычно, это было безопасно.       Но любить по-настоящему? Отдавать себя без остатка? Не бояться, что твою любовь используют против тебя? Не ждать, что в любой момент нежность обернётся болью? Он не знал, как это делается.       И это пугало его больше, чем любая ломка, чем любой кошмар, чем любая голова Коулмана, которая являлась ему по ночам. Потому что если он не сможет полюбить Тэхена так, как тот заслуживает, — то зачем он вообще здесь? Зачем Тэхен спас его, вытащил из той жизни, отмыл, вылечил, если Чонгук не может дать ему, то единственное, что имеет значение?       Он думал об этом ночами, когда Тэхен спал рядом, а он смотрел в потолок и чувствовал, как внутри всё сжимается от беспомощности. Думал об этом, когда играл на виолончели, и музыка становилась грустной, тягучей, полной невысказанного. Думал об этом, когда Тэхен входил в него, и он чувствовал, как их тела сливаются, но где-то глубоко, на самом дне, оставалась стена, которую он не умел разрушить.       Может быть, если он сделает это — если даст Тэхену то, чего тот никогда не просил, но что, возможно, хотел бы получить, — тогда стена рухнет? Тогда он наконец поймёт, как это — любить по-настоящему? Тогда Тэхен почувствует, что он не просто принимает, но и отдаёт?       Чонгук снова взял телефон, открыл браузер в режиме инкогнито. Нашёл ещё одно видео, посмотрел до конца. Потом ещё одно. Потом закрыл всё, отложил телефон и закрыл глаза.       Он вспомнил руки Тэхена. Как они держали его, когда он тонул. Как они гладили его, когда его выворачивало. Как они обнимали его, когда он плакал. Эти руки заслуживали того, чтобы он научился. Эти руки заслуживали всего.       Я смогу. Это же для него. Для Тэхена.       Он открыл глаза, посмотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали — не от слабости, от волнения. Потом встал, прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. На своё лицо — бледное, с чуть припухшими губами, с глазами, в которых горел какой-то странный, незнакомый огонь.       — Ты сможешь, — прошептал он своему отражению. — Ты сможешь.       Отражение не ответило, но Чонгуку показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.       Вечером они сидели у камина. Чонгук не играл — он молчал, прижавшись к Тэхену, чувствуя, как его рука лежит на плече, как пальцы перебирают пряди волос. Внутри всё дрожало, но он не показывал.       — Ты сегодня какой-то... — начал Тэхен, но Чонгук перебил его.       — Я хочу тебя, — прошептал он, поднимая голову.       Тэхен замер, в его глазах мелькнуло что-то странное       — Что? — мягко ответил он, проводя пальцем по щеке Чонгука, парень обычно стеснялся своих желаний и не говорил так… прямо.       — Я хочу... я хочу сделать что-то для тебя, не как всегда. — Чонгук покачал головой. Он чувствовал, как краска заливает щёки, как сердце колотится где-то в горле, но не отступал. Тэхен смотрел на него долго, изучая, читая в глазах.       — Что ты хочешь сделать, Мon Аnge? — спросил он тихо.       Чонгук сглотнул, взял его за руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы — каждый по отдельности. Потом встал, потянул Тэхена за собой.       — Пойдём в спальню, — сказал он. — Я покажу.       В спальне было темно, только лунный свет пробивался сквозь шторы, ложась на пол серебряными полосами. Чонгук остановился у кровати, чувствуя, как колотится сердце. Тэхен стоял рядом, ждал, не торопил.       — Ты можешь не делать этого, если не хочешь, — сказал он.       — Я хочу, — ответил Чонгук. — Я просто... я не знаю, как правильно.       — Ничего не нужно делать правильно, — Тэхен взял его лицо в ладони. — Просто делай, как чувствуешь.       Чонгук кивнул, опустился на колени. В этом движении было что-то, что заставило Тэхена замереть, а дыхание перехватить. Чонгук поднял на него глаза — в них был вопрос, надежда, страх, желание – всё сразу.       — Я хочу сделать тебе приятно, — прошептал он. — Я... я никогда не делал этого раньше, но я хочу научиться. Для тебя.       Тэхен не просто замер — он окаменел. Словно время вокруг остановилось, превратившись в густую, вязкую смолу. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле, часто, сбивчиво, почти болезненно. Он смотрел на Чонгука, стоящего перед ним на коленях, с этим детским, смущённым, но таким решительным лицом, и не мог поверить.       Он что, серьёзно?       Эта мысль пронзила его, как удар под дых. Чонгук — его робкий, застенчивый, вечно краснеющий Чонгук, который даже смотреть на него в упор боялся в первые недели — сейчас стоял на коленях и говорил такие слова. И судя по тому, как горели его глаза, как дрожали пальцы, сжимающие край его футболки, — он действительно собирался это сделать.       Тэхен чувствовал, как его собственная решимость рушится, как где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, разгорается что-то первобытное, горячее, неудержимое. Желание. Но не то, которое он знал раньше — не жажда обладания, не власть. Другое. Желание принять то, что ему дают. Желание поверить.       — Ты... — начал он, и голос его сорвался, превратившись в хрип. — Ты серьёзно?       Чонгук поднял на него глаза. В них не было страха, не было сомнения. Только леденящая душу уверенность.       — Серьёзно, — ответил он. — Я хочу этого, хочу тебя.       Тэхен сглотнул, адамово яблоко дёрнулось, и он почувствовал, как кровь приливает к лицу, как напрягаются мышцы, как всё тело откликается на этот взгляд снизу вверх. Он провёл рукой по волосам Чонгука, убирая прядь со лба, и пальцы его дрожали.       — Ты не должен...       — Я знаю, — перебил Чонгук. — Я не должен. Я хочу.       И он потянул футболку вверх.       Тэхен послушно поднял руки, позволяя снять её, и остался стоять перед Чонгуком обнажённый по пояс. Чонгук смотрел на его тело — на широкие плечи, на твёрдые мышцы груди, на дорожку волос, которая спускалась от пупка к поясу джинсов, — и в его глазах был не просто интерес. Было восхищение. Было желание, было что-то такое, от чего у Тэхена перехватывало дыхание.       — Ты красивый, — прошептал Чонгук, проводя ладонями по его груди, по животу. — Самый красивый, которого я видел.       Тэхен не мог ответить, слова застряли в горле, потому что Чонгук уже тянулся к ремню, расстёгивал его дрожащими пальцами, стягивал джинсы вместе с бельём. И Тэхен стоял, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его рук, от его лица, от его губ, которые были так близко.       Когда джинсы упали на пол, Чонгук замер. Смотрел на его возбуждение, и на его щеках вспыхнул румянец, но он не отвернулся. Он смотрел, и в его взгляде было что-то новое — то, чего Тэхен никогда не видел. Смелость. Желание. Жажда.       — Я никогда не делал этого, — прошептал Чонгук, поднимая глаза. — Но я хочу научиться, для тебя.       Тэхен почувствовал, как всё внутри него переворачивается. Он опустился перед Чонгуком на корточки, взял его лицо в ладони, заставил смотреть в глаза.       — Ты уверен? — спросил он, и голос его был хриплым, срывающимся. — Ты действительно хочешь этого? Не потому что...       — Я уверен, — Чонгук накрыл его ладони своими, прижался к ним щекой. — Я хочу этого больше всего на свете. Позволишь?       Тэхен смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы. Не от боли, не от страха. От того, что кто-то — этот хрупкий, израненный мальчик, которого он когда-то вытащил из грязи, — стоял перед ним на коленях и просил позволить сделать ему приятно. Не потому, что должен. Не потому, что боится. А потому что любит.       — Позволю, — прошептал он. — Всё, что ты захочешь.       Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой стоило жить, — и потянулся к нему.       Чонгук кивнул, снова опустил глаза. Член Тэхена был близко, так близко, что он чувствовал его тепло, запах — чистый, чуть терпкий, такой знакомый. Он протянул руку, обхватил основание, чувствуя, как пульсирует кровь под пальцами. Тэхен выдохнул, и этот выдох придал Чонгуку смелости.       Он наклонился, коснулся языком головки. Сначала просто лизнул, пробуя на вкус. Кожа была горячей, гладкой, солоноватой. Тэхен замер, и Чонгук почувствовал, как напряглись его бёдра.       Первое прикосновение его губ было таким лёгким, что Тэхен сначала не понял, что это. Просто тепло, просто влажность, скользнувшая по головке, и он замер, чувствуя, как сердце пропускает удар.       Чонгук облизал губы, словно пробуя на вкус, и Тэхен увидел, как на его лице мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.       — Солёный, — прошептал Чонгук, и в его голосе была улыбка.       Тэхен хотел что-то ответить, но Чонгук снова наклонился, и слова застряли в горле, превратившись в глухой, сдавленный стон.       Язык Чонгука двигался медленно, неуверенно, но с таким старанием, с таким желанием сделать правильно, что у Тэхена темнело в глазах. Он чувствовал, как его член пульсирует, как напряжение нарастает где-то в пояснице, как всё тело становится единым нервом, оголённым и чувствительным.       — Ты... — выдохнул он, вцепившись в волосы Чонгука, но не толкая, не направляя, только держась, чтобы не упасть. — Господи...       Чонгук поднял глаза. В них был вопрос, и Тэхен понял его без слов.       — Хорошо, — прохрипел он. — Очень хорошо, не останавливайся, Mon Ange.       Чонгук кивнул и продолжил. Теперь он действовал смелее, обводя языком, заглатывая глубже, иногда заходя слишком быстро и поперхиваясь, но тут же возвращаясь, учась, пробуя, запоминая. Слюна текла по его подбородку, смешиваясь со смазкой, и это было грязно, и это было прекрасно, и Тэхен чувствовал, как его контроль, его броня, его стены рушатся одна за другой.       — Хорошо? — спросил он, поднимая глаза.       — Очень, — выдохнул Тэхен. — Не останавливайся.       Чонгук облизал головку ещё раз, потом взял в рот. Это было странно — чувствовать его так, чувствовать, как он заполняет рот, как пульсирует на языке. Он попробовал двигаться, вспоминая, что видел в роликах, и Тэхен застонал — глухо, сдавленно.       — Так? — прошептал Чонгук, отрываясь на секунду.       — Да. — Тэхен провёл рукой по его волосам, не направляя, просто гладя. — Медленно, не торопись.       Чонгук продолжил, двигаясь медленно, чувствуя, как Тэхен становится твёрже, как его дыхание сбивается. Он пробовал, экспериментировал, иногда заходя глубже, иногда отступая, обводя языком, заглатывая. Слюна текла по подбородку, было неловко, грязно, но он не останавливался.       Тэхен что-то говорил, но Чонгук не разбирал слов — только звуки, стоны, хриплое дыхание. Он чувствовал, как Тэхен дрожит, как его пальцы сжимаются в волосах, но не тянут, не толкают, только гладят.       — Чонгук... — выдохнул Тэхен. — Остановись. Я сейчас...       Но Чонгук не остановился. Он хотел этого — хотел чувствовать его, хотел, чтобы Тэхен кончил в его рот, хотел быть тем, кто дарит ему это удовольствие. Он ускорился, заглатывая глубже, и Тэхен закричал — негромко, сдавленно, и горячая жидкость заполнила рот Чонгука.       Он замер, не зная, что делать, потом проглотил, чувствуя, как по телу разливается странное, первобытное удовлетворение. Тэхен опустился на колени, прижал его к себе, дрожа.       — Ты... — голос его был хриплым, сбитым. — Mon ange... что ты со мной творишь...       Чонгук прижался к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, сильно, сбивчиво.       — Я хотел, — прошептал он. — Я хотел тебя…       Тэхен сжал его так сильно, что стало трудно дышать, и Чонгук чувствовал, как его плечи сотрясает дрожь.       — Я никогда... — начал Тэхен и замолчал.       — Что? — спросил Чонгук, поднимая голову.       В свете луны лицо Тэхена было бледным, глаза блестели, и Чонгук увидел в них слёзы. Не те, что от боли или страха — другие. Слёзы человека, который не знает, заслуживает ли он того, что получил.       — Я никогда не думал, что кто-то захочет делать это для меня, — прошептал Тэхен. — Из любви…       Чонгук потянулся, поцеловал его в уголок губ, в щёку, в висок.       — Я хочу делать для тебя всё, — сказал он. — Всё, что ты позволишь.       Они лежали в обнимку, глядя, как луна перемещается по потолку, как тени меняют форму. Чонгук чувствовал, как ровняется дыхание Тэхена, как уходит напряжение, как чёрная волна, которая поднималась внутри его, отступает, уступая место чему-то другому. Теплу, покою, надежде.       — Я найду тебе работу, — сказал Тэхен в темноту. — Спокойную, тихую. Где тебе будет хорошо.       — Спасибо, — прошептал Чонгук, куда-то в шею Тэхена.              Хот-Спрингс, Арканзас, 25 февраля 2006 года, 09:00       Чонгука взяли в архив полицейского участка. Это случилось быстрее, чем ожидал даже Тэхен. Знакомые из администрации действительно нашлись, и Чонгук прошёл собеседование, которое больше походило на формальность. Он нуждался в том, чтобы быть полезным. И в участке как раз освободилось место — молодая сотрудница ушла в декрет, и требовался кто-то аккуратный, тихий, усидчивый, Чонгук подходил идеально.       Тэхен отвёз его в первый день. Стоял у входа, глядя, как Чонгук исчезает за дверью участка — серого, казённого здания с узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Над входом висела вывеска с орлом, и Тэхен смотрел на этого орла и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, липкое.       Там, за этими стенами, — мои дела. Может быть, когда-нибудь он наткнётся на одно из них.       Но он отогнал эту мысль, Чонгук будет работать в архиве. Бумаги, пыль, тишина. Никаких расследований, никаких убийств. Только спокойная, скучная работа.       Он просидел в машине до обеда, чтобы убедиться, что Чонгука не выгонят в первый же день. Потом написал сообщение: «Как ты?»       Чонгук ответил через минуту: «Всё хорошо. Тут тихо. Я разбираю старые папки. Нудно, но интересно».       Тэхен улыбнулся, убрал телефон и уехал.              Первые дни Тэхен встречал Чонгука после работы. Стоял у входа в участок, засунув руки в карманы пальто, и ждал, пока дверь откроется и на пороге появится Чонгук — уставший, но довольный, с глазами, которые блестели.       — Ну как? — спрашивал Тэхен, открывая дверцу машины.       — Хорошо, — отвечал Чонгук, садясь в тёплый салон. — Я сегодня разобрал три коробки. Столько всего... старые дела, нераскрытые. Некоторые даже с двадцатых годов.       — Интересно?       — Очень. — Чонгук поворачивался к нему, и в его глазах был тот самый свет, который Тэхен видел только когда тот играл. — Знаешь, я думал, что это будет скучно, но это как пазл. Ты складываешь кусочки, и постепенно появляется картина.       Тэхен кивал, заводил машину, и они ехали домой. Внутри него всё кипело, но он держал себя в руках.       Он счастлив. Он нашёл дело. Он не будет сидеть дома и чахнуть.       Но чёрная волна всё равно поднималась, когда Чонгук рассказывал о том, что видел в архиве. О людях, которые пропали, о преступлениях, которые так и не раскрыли, о детективах, которые заходили к ним в архив и улыбались ему. Тэхен знал этих детективов. Он знал, какие дела они ведут. И знал, что одно из них — дело Коулмана — всё ещё открыто.       Но Чонгук не работает с открытыми делами – только архив. Только старые папки, всё чисто. Он повторял это себе каждый день, как молитву.              Дома, после ужина, они сидели у камина. Чонгук играл на виолончели, и музыка лилась медленно, успокаивающе, заполняя дом собой. Тэхен сидел в кресле, закрыв глаза, и слушал. Но внутри него всё равно шевелилось что-то тёмное, что не могла заглушить даже самая красивая мелодия.       Чонгук закончил играть, отложил смычок. Подошёл к Тэхену, сел на пол у его ног, положил голову ему на колени.       — Ты сегодня какой-то напряжённый, — сказал он. — Что-то случилось?       — Нет, — ответил Тэхен, проводя рукой по его волосам. — Просто день был длинный.       — Мой тоже. — Чонгук закрыл глаза. — Я так устал, но это хорошая усталость. Я чувствую себя... полезным.       Тэхен молчал. В голове крутились мысли, которые он не мог высказать. Ты полезен и без работы. Ты нужен мне здесь, рядом, чтобы я мог смотреть на тебя, слышать тебя, знать, что ты в безопасности. Но он не сказал этого. Только гладил Чонгука по голове, перебирая мягкие, чуть влажные после душа волосы.       Чонгук потянулся, поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. В его глазах был вопрос, и Тэхен не смог удержаться. Он наклонился, поцеловал его — долго, нежно, смакуя. И когда Чонгук ответил, когда его руки обвили шею Тэхена, чёрная волна отступила.       — Пойдём в спальню, — прошептал Чонгук.       Тэхен поднялся, взял его на руки — легко, как перо, — и понёс.              В спальне было темно, только лунный свет пробивался сквозь плотные шторы, ложась на пол серебряными полосами. Тэхен опустил Чонгука на кровать, лёг рядом, и они слились в долгом, медленном поцелуе.       Но в этом поцелуе уже не было той нежности, что утром. Тэхен целовал его жадно, глубоко, впуская язык, обводя нёбо, заставляя Чонгука стонать ему в рот. Руки его скользили по телу Чонгука — не лаская, а сжимая, притягивая, будто боялись, что он исчезнет. Внутри Тэхена бушевала буря — чёрная волна, которую он сдерживал весь день, поднималась, требовала выхода. Он боролся с ней, но каждое прикосновение Чонгука, каждый его вздох, каждый стон срывал цепи.       Чонгук отвечал с той же страстью, вцепившись в его плечи, царапая спину, прижимаясь всем телом. Он чувствовал, что сегодня всё будет по-другому. Чувствовал напряжение Тэхена, его дрожь, его отчаянную хватку. И вместо страха внутри разгоралось что-то другое — желание стать для него тем якорем, который удержит в этом шторме.       — Тэхен... — прошептал он, когда они оторвались друг от друга.       — Что, Мon Аnge? – просипел Тэхен, придавливая за глотки внутренних бесов.       — Возьми меня, как хочешь. Я твой. – Чонгук ласково огладил щеку своего мужчины, теряясь в пучине чужих глаз.       Эти слова сломали в Тэхене последнюю преграду. Тэхен рывком перевернул его на живот, и Чонгук охнул, вцепившись в простыни. Тэхен навис над ним, горячий, тяжёлый, его дыхание обжигало шею. Он вжался в Чонгука всем телом, прижимая его к кровати, и Чонгук чувствовал, как его возбуждение упирается в ягодицы, твёрдое, пульсирующее, нетерпеливое.       — Ты не представляешь, — прохрипел Тэхен, кусая его плечо, — как я хочу тебя. Как я хочу сломать тебя, но я боюсь.       — Не бойся, — Чонгук повернул голову, встречаясь с ним взглядом. В его глазах не было страха — только жажда, только доверие, только любовь. — Я выдержу. Я приму тебя любым…       Маленькая врушка, Mon Ange.       Тэхен замер на секунду, и в его глазах промелькнуло что-то дикое, необузданное, а потом он сорвался. Он схватил Чонгука за бёдра, приподнял, заставляя встать на колени, и провёл языком по позвоночнику, спускаясь всё ниже, обводя каждый позвонок, каждый выступ. Чонгук выгнулся, застонав, когда язык Тэхена коснулся его ягодиц, раздвинул их, проник внутрь. Это было грязно, это было влажно, это было невыносимо хорошо.       — Тэхен... — простонал он, вжимаясь лицом в подушку, чувствуя, как простыни намокают от слюны, от слёз, от пота.       Тэхен не отвечал. Он лизал его жадно, глубоко, впуская язык, растягивая, подготавливая. Его пальцы впивались в ягодицы Чонгука, раздвигая шире, и Чонгук чувствовал, как тает, как тело становится чужим, послушным, жаждущим. Звуки были влажными, развратными, и от них у Чонгука темнело в глазах.       Когда Тэхен оторвался, Чонгук был уже мокрым, открытым, пульсирующим, но Тэхен не вошёл. Он перевернул его на спину, и Чонгук увидел его лицо — раскрасневшееся, с влажными губами, с глазами, в которых горело такое желание, что у него внутри всё сжалось.       — Я хочу попробовать тебя всего, — прохрипел Тэхен, и в его голосе была угроза, обещание, молитва.       Он начал целовать его снова — но теперь это были не нежные поцелуи. Он кусал, облизывал, всасывал кожу, оставляя красные следы на шее, на ключицах, на груди. Каждый укус был как клеймо, как обещание, как напоминание о том, кому принадлежит это тело.       Когда его губы добрались до сосков, Чонгук закричал. Тэхен обводил их языком, покусывал, тянул, игрался, пока они не стали твёрдыми, болезненно чувствительными. Он всасывал их в рот, по одному, по два, сжимая зубами, и Чонгук выгибался дугой, вцепившись в его волосы, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Его пальцы скользили по мокрым от пота волосам Тэхена, сжимали, тянули, и Тэхен стонал в ответ, вибрируя прямо в соски.       — Пожалуйста... — простонал Чонгук, чувствуя, как его член пульсирует, прижатый к животу, истекая смазкой.       — Что, Мon Аnge? — Тэхен поднял голову, и в его глазах была усмешка, смешанная с такой жаждой, что у Чонгука перехватывало дыхание. — Скажи, что ты хочешь.       — Я хочу тебя. Внутрь, пожалуйста. – взмолился парень, потянувшись к Тэхену за очередным поцелуем.       — Не так быстро.       Тэхен ответил на поцелуй также страстно, спустился ниже, целуя его живот, бёдра, внутреннюю сторону коленей. Он лизал складки, впадины, чувствительные места, заставляя Чонгука содрогаться от каждого прикосновения, а потом он взял его член в рот.       Чонгук задохнулся. Тэхен взял глубоко, с первой же секунды, и Чонгук почувствовал, как его горло сжимается вокруг головки, как язык обводит, как слюна течёт, делая всё скользким, влажным, невыносимым. Тэхен двигался быстро, жадно, заглатывая его целиком, и Чонгук чувствовал, как его бёдра дрожат, как пальцы вцепляются в простыни, как мир сужается до этого рта, этого языка, этой глотки.       — Тэхен... я... я сейчас...       Тэхен не остановился. Он ускорился, и Чонгук почувствовал, как внутри нарастает волна — первая, острая, неудержимая. Он кончил с криком, выгибаясь дугой, и Тэхен проглотил всё, не отрываясь, не останавливаясь, пока последние спазмы не затихли.       Чонгук лежал, обессиленный, мокрый от пота, чувствуя, как дрожат мышцы, как пульсирует всё тело. Но Тэхен не дал ему отдыха.       Он перевернул Чонгука на живот снова, раздвинул его бёдра, и Чонгук почувствовал, как горячий язык касается его стоп.       — Что... — начал он, но слова застекли в горле.       Тэхен лизал его стопы медленно, тщательно, обводя каждый палец, вбирая в рот, проводя языком по подъёму, по пятке, по щиколотке. Чонгук содрогался от каждого прикосновения, не понимая, как это может быть так чувствительно, так интимно, так грязно и так хорошо. Нервы, которых он раньше не замечал, вдруг ожили, посылая импульсы прямо в пах, и его член, только что опустошённый, снова начал наливаться.       — Тэхен... — простонал он, вцепившись в простыни. — Это... я...       — Шшш, — прошептал Тэхен, целуя его щиколотку, поднимаясь выше, к икрам, к коленям. — Я ещё не закончил.       Он снова перевернул Чонгука на спину, навис над ним, и Чонгук увидел, как блестят его губы — влажные, припухшие, грязные. Тэхен наклонился, поцеловал его, и Чонгук почувствовал на своих губах вкус собственных стоп, собственного члена, и это было странно, и это было возбуждающе.       — Я хочу, чтобы ты кончил для меня ещё раз, — прошептал Тэхен, скользя рукой по его груди, по соскам, которые всё ещё были твёрдыми, чувствительными. — И ещё. И ещё, пока не останется ничего.       Он снова взялся за его соски — пальцами, языком, зубами, играя с ними, доводя до исступления. Чонгук чувствовал, как его член упирается в живот Тэхена, твёрдый, пульсирующий, готовый.       Тэхен опустился ниже, взял его в рот снова, и Чонгук закричал. Он был слишком чувствительным, слишком открытым после первого раза, и каждое движение языка было пыткой и наслаждением одновременно.       — Не могу... — простонал он. — Слишком...       — Можешь, — прошептал Тэхен, отрываясь на секунду. — Ты можешь всё, Mon Ange. – у Чонгука внутри все перевернулось от этого властного хриплого голоса, сердце готово безжалостно пробить хрупкую грудную клетку, упав в широкие ладони его мужчины, тот поймает, Чонгук уверен в этом.       Тэхен снова взял его в рот, и Чонгук чувствовал, как внутри нарастает вторая волна — не такая острая, как первая, но более глубокая, более всеобъемлющая. Он кончил снова, с тихим, сдавленным стоном, и Тэхен проглотил, не отрываясь.       Чонгук лежал, чувствуя, как его тело сотрясает дрожь, как мышцы отказываются слушаться, как сознание затуманивается, но Тэхен даже не думал останавливаться.       Он поднялся, навис над Чонгуком, и Чонгук почувствовал, как головка его члена касается входа. Влажно. Скользко. Он был готов, но Тэхен медлил, глядя на него сверху вниз, и в его глазах была такая смесь любви и отчаяния, что у Чонгука сжалось сердце.       Мой. Мой. Мой.       — Скажи, что ты мой, — прохрипел Тэхен.       — Я твой, — выдохнул Чонгук, обвивая его ногами, притягивая ближе. — Весь, только твой. Возьми меня.       Тэхен вошёл резко, одним толчком, и Чонгук закричал, вцепившись в его плечи. Это было не больно — это было слишком. Слишком много, слишком глубоко, слишком всего. Он чувствовал, как Тэхен заполняет его, как пульсирует внутри, как каждый нерв, каждая клетка кричит от переизбытка ощущений.       Тэхен не ждал. Он начал двигаться сразу — быстро, жёстко, забиваясь в него с каждым толчком. Чонгук чувствовал, как его тело расползается по кровати, как простыни сминаются под ним, как он теряет опору, теряет себя.       — Тэхен... Тэхен... — повторял он, захлёбываясь стонами.       Тэхен схватил его за бёдра, приподнял, меняя угол, и Чонгук закричал, когда тот попал в самую чувствительную точку.       — Здесь? — прохрипел Тэхен, ударяя снова и снова, не давая опомниться. — Тебе хорошо, Моn Ange?       — Да... да... там...       Чонгук чувствовал, как внутри нарастает третья волна — самая сильная, самая глубокая. Его член, снова твёрдый, бился о живот Тэхена, и каждое движение отдавалось в нём дрожью.       — Я сейчас... — простонал он. — Боже, Тэхен…       — Кончай, — прошептал Тэхен, и его голос был низким, развратным, отчаянным. — Сделай это для меня, мой любимый, мой самый лучший мальчик…       Чонгук кончил с криком, выгибаясь дугой, и его сперма горячими толчками окрасила их грудь, животы, лица. И в этот момент его тело сжалось вокруг Тэхена, заставляя его потерять контроль. Тэхен кончил следом, уткнувшись лицом в его шею, и Чонгук чувствовал, как горячая пульсация заполняет его, как они содрогаются вместе, как мир исчезает.       Они лежали неподвижно, тяжело дыша, мокрые от пота, липкие от спермы. Чонгук чувствовал, как семя Тэхена вытекает из него, смешиваясь с его собственным на простынях, и это было грязно, и это было прекрасно.       Тэхен первым нарушил молчание.       — Ты в порядке? — прошептал он, целуя его в плечо, слизывая пот и сперму с его ключицы.       Чонгук не мог ответить. Он только кивнул, чувствуя, как дрожат мышцы, как пульсирует всё тело, как он разбит и собран заново.       — Я был груб, — сказал Тэхен, и в его голосе была вина. — Я обещаю себе, что не буду...       — Не обещай, — перебил его Чонгук, поворачивая голову. В его глазах была улыбка, такая светлая, такая живая, что у Тэхена перехватило дыхание. — Я хочу тебя таким. Любым. Я хочу, чтобы ты сходил по мне с ума, как я схожу по тебе.       Тэхен смотрел на него долго, и в его глазах была такая бездна, которую Чонгук не мог прочитать. А потом он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чонгука сердце таяло.       — Я люблю тебя, — сказал он.       — Я знаю, — ответил Чонгук, прижимаясь к нему, чувствуя, как их тела сливаются в одном липком, грязном, прекрасном месиве. — И я тебя, до безумия.       Они лежали в обнимку, глядя, как луна перемещается по потолку, как тени меняют форму. За окном падал снег, крупный, густой, застилающий лес белой пеленой. В доме было тепло, пахло лавандой и любовью, и Тэхен чувствовал, как чёрная волна отступает, сжимается, превращается в точку, которую можно контролировать.       Она не исчезла — она никогда не исчезала. Но сейчас, в этот момент, она была не властна над ним. Потому что рядом был Чонгук. Его Чонгук. Его спасение. Его любовь. Его одержимость, которую он больше не хотел скрывать.       — Я хочу, чтобы ты всегда был таким, — прошептал Чонгук, уткнувшись носом в его шею. — Свободным со мной.       — Только с тобой, — ответил Тэхен. — Всегда.       И они заснули, переплетённые, как корни одного дерева, и снег за окном всё падал, укрывая их убежище белым, чистым покрывалом.              Этот ритуал повторялся почти каждый день.       Чонгук возвращался с работы уставший, но довольный. Они ужинали, сидели у камина, иногда Чонгук играл, иногда просто молчал, положив голову Тэхену на колени, а потом они шли в спальню, и Тэхен забывал обо всём, кроме его тела, его дыхания, его губ.       Чонгук не знал, что происходит с Тэхеном. Не знал, что каждый его уход на работу — это удар по чему-то тёмному, что живёт внутри Тэхена. Не знал, что чёрная волна поднимается каждый раз, когда дверь участка закрывается за его спиной, и отступает только тогда, когда он оказывается в объятиях Тэхена.       Он думал, что это просто любовь. Что это нормально — хотеть друг друга после долгого дня, что это часть их близости, их доверия. И Тэхен позволял ему так думать. Потому что это было правдой. Частично.              Хот-Спрингс, Арканзас, 5 марта 2006 года, 20:45       В этот вечер Чонгук вернулся позже обычного. Тэхен ждал его у окна, глядя, как зажигаются фонари, как по улице проезжают редкие машины, как снег, который опять пошёл, медленно оседает на асфальте. Когда дверь открылась, он обернулся, и внутри него всё сжалось.       Чонгук стоял на пороге, и лицо его было странным. Не уставшим — задумчивым. Глаза блестели, но не тем светом, который Тэхен привык видеть. Другим. Более глубоким, более серьёзным.       — Что случилось? — спросил Тэхен, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Ничего, — Чонгук снял куртку, повесил на вешалку. — Просто сегодня мне попалось одно дело, старое. О парне, который... который был похож на меня, у него тяжелая судьба…       Тэхен замер.       — На тебя? — переспросил он.       — Да. — Чонгук прошёл в гостиную, сел на диван, обхватил колени руками. — Оливер Браун, его убили три года назад. Нашли в парке, дело так и не раскрыли.       Тэхен сел рядом, внутри него всё замерло. Оливер Браун. Он помнил это имя. Помнил лицо парня — испуганное, загнанное, но с каким-то странным вызовом в глазах. Он помнил, как сжимал его шею, как чувствовал, как уходит жизнь, как тело становится тяжёлым, пустым, ненужным.       — Почему он похож на тебя? — спросил он, и голос его был спокойным, почти безразличным.       — Не знаю, — Чонгук покачал головой. — Может быть, тем, что он был один. Тем, что у него никого не было. Тем, что его смерть никому не была нужна.       Он замолчал, глядя в огонь. Тэхен смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается чёрная волна. Но не та, что приходила от ревности или страха. Другая. Холодная, тяжёлая, пугающая.       — Ты хочешь что-то узнать? — спросил он.       Чонгук повернулся к нему. В его глазах был вопрос, который он боялся задать.       — Может быть, — сказал он. — Может быть, я хочу понять, кто это сделал. Почему и зачем?       Тэхен смотрел на него долго. Потом протянул руку, погладил по щеке.       — Будь осторожен, — сказал он. — Не лезь туда, где опасно.       — Я знаю, — Чонгук прижался к его руке. — Я просто... я чувствую, что должен.       Тэхен кивнул, притянул его к себе, обнял. Чонгук уткнулся носом в его плечо, и Тэхен чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, сильно, доверчиво.       Он ищет убийцу Оливера. Он ищет меня.       Но чёрная волна не поднялась. Вместо неё пришло другое — холодное, спокойное, расчётливое. И вместе с ним — отчаяние, которое он знал так хорошо.       Он не найдёт. Или найдёт. И тогда мне придётся выбирать.       Тэхен поцеловал Чонгука в макушку, и в этом поцелуе было всё — любовь, страх, надежда и обещание, которое он не мог сдержать.       — Я всегда буду рядом, — прошептал он. — Что бы ни случилось.       Они сидели так долго, глядя на огонь, слушая, как тикают часы на стене, как за окном падает снег. Чонгук постепенно расслаблялся в его руках, и Тэхен чувствовал, как напряжение уходит из его тела. Он гладил его по волосам, перебирая мягкие, чуть влажные после душа пряди, и внутри него бушевала буря, которую он не мог показать.       — Пойдём в спальню, — прошептал Чонгук, не открывая глаз.       Тэхен не ответил, только наклонился и поцеловал его — в лоб, в закрытые веки, в уголок губ. Чонгук потянулся к нему, обвил шею руками, и поцелуй стал глубже, жарче, отчаяннее. В этом поцелуе была вся тоска дня, вся тревога, вся благодарность за то, что они есть друг у друга.       Когда они поднялись, Тэхен взял его за руку, и они пошли по тёмному коридору, освещённому только лунным светом, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. В спальне было прохладно, но Чонгук не дрожал — он смотрел на Тэхена, и в его глазах был тот самый свет, который заставлял чёрную волну отступать.       — Раздень меня, — прошептал он.       Тэхен повиновался. Медленно, почти благоговейно, он стянул с него свитер — мягкий, тёплый, пахнущий домом. Потом футболку, и Чонгук остался перед ним полуголый, с бледной кожей, на которой ещё не зажили шрамы от ломки, от той жизни, что была до. Луна светила в окно, и в этом свете его тело казалось высеченным из слоновой кости — тонкое, хрупкое, но такое живое.       Тэхен провёл пальцами по его груди, по рёбрам, которые уже не так сильно выступали, но всё ещё были видны, по животу, где темнела тонкая дорожка волос. Кожа под его пальцами покрывалась мурашками, и Чонгук выдохнул, прикрыв глаза.       — Ты такой красивый, — прошептал Тэхен, и в его голосе была не просто нежность, а что-то большее. Молитва. Благодарность. Отчаяние.       Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке было обещание. Он потянулся к пуговицам на рубашке Тэхена, расстегнул их одну за другой, не торопясь, касаясь пальцами его груди, его плеч, его ключиц. Каждое прикосновение было как удар, как волна, как обещание того, что сейчас будет.       Когда они остались обнажёнными, Тэхен опустил Чонгука на кровать, лёг рядом, и они смотрели друг на друга, не отрываясь. Чонгук потянулся к нему, и их губы встретились — медленно, сладко, смакуя.       Поцелуй длился долго. Тэхен чувствовал, как его язык скользит по губам Чонгука, проникает внутрь, встречается с его языком, сплетается в медленном, тягучем танце. Чонгук стонал в его рот, и этот звук был лучше любой музыки. Пальцы Чонгука скользнули в волосы Тэхена, сжали их, притягивая ближе, и Тэхен отдался этому ощущению — вкусу его губ, теплу его тела, запаху его кожи.       — Смотри на меня, — попросил Тэхен, отрываясь от его губ. — Не закрывай глаза.       Чонгук посмотрел, и в его взгляде была такая бездна доверия, что у Тэхена перехватило дыхание.       Он начал целовать его медленно, спускаясь всё ниже. Шея, ключицы, грудь. Он чувствовал, как бьётся пульс на шее Чонгука — быстро, сильно, как сердце маленькой птицы. Он лизнул это место, провёл языком по яремной впадине, и Чонгук выгнулся, застонав.       — Тэхен...       — Да, Мon Аnge?       — Не останавливайся.       Тэхен не останавливался, он целовал каждый сантиметр его тела, обводил языком соски, покусывая их, пока Чонгук не начинал выгибаться дугой, вцепившись в простыни. Он чувствовал, как член Чонгука упирается ему в живот, твёрдый, напряжённый, истекающий смазкой.       — Ты хочешь меня? — прошептал Тэхен, проводя языком по его животу.       — Да... — выдохнул Чонгук. — Очень хочу.       Тэхен спустился ниже, раздвинул его бёдра, и Чонгук, не сдерживаясь, раскрылся перед ним, позволяя смотреть, позволяя видеть всё. Тэхен провёл пальцами по внутренней стороне бёдер, по ягодицам, по сжатому колечку мышц, которое уже начинало пульсировать в предвкушении.       Он наклонился и провёл языком по входу — медленно, влажно, чувствуя, как Чонгук вздрагивает, как его тело сжимается и разжимается в слабых, непроизвольных спазмах.       — Тэхен... — простонал Чонгук, и его голос сорвался.       Тэхен не отвечал. Он лизал его медленно, неторопливо, проникая языком внутрь, обводя, надавливая. Он слышал влажные, развратные звуки, которые издавал его язык, и чувствовал, как Чонгук тает под ним, как его пальцы вцепляются в его волосы, как он пытается притянуть его ближе, ещё ближе.       — Пожалуйста... — прохрипел Чонгук. — Я сейчас...       — Кончай, — прошептал Тэхен, не отрываясь. — Кончай для меня.       Чонгук кончил с громким, сдавленным стоном, выгибаясь дугой, и его сперма горячими толчками окрасила живот, грудь, подбородок. Тэхен продолжал ласкать его языком, продлевая удовольствие, пока последние спазмы не затихли.       Чонгук лежал, обессиленный, мокрый от пота и спермы, с закрытыми глазами, тяжело дыша. Тэхен поднялся, посмотрел на него — и не мог оторвать взгляда.       — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь, — прохрипел он. — Самый развратный святой, которого я когда-либо видел.       Чонгук открыл глаза, потянулся к нему, обхватил за шею, притянул к себе. Поцелуй был грязным — он чувствовал на губах Тэхена вкус собственного тела, и это было странно, и это было возбуждающе.       — Я хочу тебя, — выдохнул он. — Внутрь. Пожалуйста.       Тэхен навис над ним, и Чонгук обвил его ногами, чувствуя, как головка члена касается входа. Влажно. Скользко. Он смотрел в глаза Тэхена, и тот смотрел на него, не отрываясь.       — Не отпускай меня, — прошептал Тэхен, и в этом шёпоте было всё. Вся его тьма. Все его бесы. Всё, что он скрывал за улыбками и нежностью. — Не отпускай, Мon Аnge. Пожалуйста.       — Я здесь, — ответил Чонгук, и его голос был твёрдым, как клятва. — Я с тобой, я никуда не уйду.       Тэхен вошёл медленно, очень медленно, чувствуя, как Чонгук раскрывается под ним, как его тело принимает его, как дыхание срывается в тихий, сдавленный стон. Каждый миллиметр был как откровение, как возвращение домой. Он чувствовал, как пульсируют стенки вокруг него, как они сжимаются, обволакивают, принимают.       Когда он был внутри до конца, он замер, глядя в глаза Чонгука.       В них не было страха, не было боли. Только любовь. Только желание. Только он, Тэхен.       Мир за окном исчез, не было больше полицейского участка, открытых дел, детективов, которые улыбались Чонгуку. Не было старого подвала, кожаных ошейников, лая, который он слышал в детстве. Не было отца, чьи руки умели и благословлять, и душить. Не было матери, чьё тело оставляло тёмные пятна на снегу. Не было Этель, чьи пирожки пахли смертью. Не было ничего, кроме этого момента, кроме этого тела под ним, кроме этих рук, которые держали его, не отпускали, не давали утонуть.       — Двигайся, — прошептал Чонгук. — Пожалуйста.       Тэхен начал двигаться. Медленно, плавно, в такт их дыханию, в такт бьющемуся сердцу. Чонгук чувствовал каждое движение, каждую вибрацию, каждый толчок, и это было невыносимо хорошо. Он вцепился в плечи Тэхена, комкая кожу пальцами, и глухо стонал, уткнувшись носом в его шею.       С каждым движением ощущения менялись. Чужеродность исчезла давно, уступая место чему-то глубокому, первобытному. Чонгук чувствовал, как Тэхен заполняет его, как их тела становятся одним целым. Он слышал его сбивчивое дыхание, чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в унисон с его собственным.       — Быстрее, — выдохнул он. — Я хочу быстрее.       Тэхен ускорился, и теперь каждый толчок был резче, глубже, и Чонгук кричал, не в силах сдерживаться. Его член, снова твёрдый, тёрся о живот Тэхена, и это трение было почти невыносимым.       — Не убежишь, — прорычал Тэхен, наклоняясь и кусая Чонгука за плечо.       Но затем он резко выпрямился, перехватывая Чонгука за бёдра и переворачивая его на живот. Чонгук только и успел, что вцепиться в подушку, когда Тэхен одним движением поставил его на колени, заставляя прогнуться в пояснице. Поза «догистайл» обнажила его полностью, сделала беззащитным и открытым, и от этого по спине побежали мурашки.       Тэхен навис сверху, тяжело дыша, провёл ладонями от лопаток до ягодиц, чувствуя, как Чонгук дрожит под ним.       — Так лучше, — хрипло выдохнул Тэхен, и, не давая опомниться, вошёл резко, одним толчком.       Чонгук вскрикнул, пальцы судорожно сжали простыню. В этом положении каждый толчок отдавался во всём теле, заставляя его сползать вперёд, уткнувшись лицом в подушку. Его эрекция оказалась прижата к влажной от пота простыне, и каждое движение Тэхена заставляло головку члена тереться о шероховатую ткань. Это было почти слишком — трение о прохладное бельё добавляло новое, острое измерение удовольствия, от которого у Чонгука подкашивались локти.       Он упал грудью на кровать, и тут же соски, уже набухшие и чувствительные после предыдущих ласк, коснулись простыни. Каждый толчок заставлял их тереться о влажную ткань, посылая в мозг оглушающие импульсы. Чонгук застонал, не в силах подняться, распластавшись по постели — его тело жило своей жизнью, выгибалось, дрожало, и каждый миллиметр кожи, казалось, был оголённым нервом.       Тэхен схватил его за бёдра, приподнял, меняя угол, и Чонгук закричал, когда тот попал в самую чувствительную точку. Но вместо того, чтобы ускориться, Тэхен наклонился, ложась Чонгуку на спину, и начал медленно выцеловывать его лопатки. Язык скользил по выступающим косточкам, по влажной коже, собирая солёный привкус пота, а губы оставляли влажные дорожки. Чонгук всхлипывал от контраста — грубые толчки снизу и нежные, почти благоговейные поцелуи сверху. Тэхен целовал каждый позвонок, каждую впадинку, не пропуская ни сантиметра, пока не добрался до шеи.       — Твоя спина… Ты весь…— выдохнул Тэхен ему в ухо. — Я никогда не устану тебя целовать.       Он сжал руку Чонгука, лежащую у подушки, переплетая пальцы. Его огромная ладонь накрыла ладонь Чонгука полностью, сжимая так крепко, что тот почувствовал, как хрустнули костяшки. Но это не было больно — это было надёжно, словно якорь, который не даёт утонуть.       Чонгук чувствовал, как внутри нарастает волна удовольствия. Его член был твёрдым, прижатым к животу, и каждая капля смазки, которая собиралась на головке, оставляла мокрый след на коже и на простыне. Соски горели от трения, грудь была влажной, и каждое движение Тэхена заставляло его тело скользить по постели, умножая ощущения. Он сжимал Тэхена изнутри, слышал, как тот ругается сквозь зубы, чувствовал, как его движения становятся хаотичными, отчаянными.       — Я сейчас, — простонал Тэхен. — Чонгуки, любимый…       — Внутрь, — выдохнул Чонгук, сжимая его пальцы в ответ. — В меня, молю.       Тэхен кончил с глухим, гортанным криком, вжимаясь в Чонгука так глубоко, как только возможно. И Чонгук почувствовал это — горячую пульсацию, наполняющую его, и она подхватила его, понесла, и он кончил, выгибаясь дугой, захлёбываясь собственным криком, чувствуя, как горячие капли размазываются по простыне между его животом и кроватью.       Они лежали неподвижно, тяжело дыша, мокрые от пота, липкие от спермы. Простыни под ними превратились в мокрый, скомканный комок, впитавший в себя всё — и жар их тел, и влажность их дыхания, и тот солёный, терпкий запах, который всегда оставался после таких ночей. Чонгук чувствовал, как семя Тэхена медленно вытекает из него, смешиваясь с его собственным на животе, стекая вниз, к бёдрам, к простыням.       Он лежал, закрыв глаза, и чувствовал, как каждая клетка его тела пульсирует в такт сердцу. Мышцы дрожали мелкой, неутихающей дрожью, и он не мог понять — то ли это от переизбытка, то ли от того, что тело больше не принадлежало ему. Оно было чужим и родным одновременно, разбитым и собранным заново, истерзанным и обласканным. Внутри всё ещё горело — не жаром, а ровным, глубоким теплом, которое разливалось откуда-то из самого центра, из того места, где Тэхен был только что, где его пульсация ещё отдавалась слабыми, затухающими волнами.       Тэхен первым нарушил молчание.       — Ты в порядке? — прошептал он, целуя его в висок. Губы его были горячими, сухими, и Чонгук чувствовал, как они касаются кожи, покрытой солёной испариной.       — Я... — Чонгук не мог подобрать слов. Голос его был хриплым, сорванным, и он слышал в нём что-то новое — глубину, которой раньше не было. — Это было... невероятно.       Тэхен усмехнулся, и его смех отозвался вибрацией в груди, которую Чонгук чувствовал всем телом, прижавшись к нему. Вибрация прошла сквозь рёбра, сквозь мышцы, сквозь кости, и где-то внутри откликнулась слабым, тёплым эхом.       — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен, когда кончаешь, — прошептал Тэхен, проводя пальцем по его щеке, стирая след высохшей слезы, которую Чонгук даже не заметил.       Чонгук покраснел, уткнулся носом в его грудь, пряча лицо в волосах на его груди. Кожа Тэхена была мокрой, горячей, и Чонгук чувствовал, как бьётся его сердце — медленно, глубоко, мощно. Каждый удар отдавался в его губах, в его языке, в его дыхании.       — Не смотри так, — пробормотал он, не поднимая головы.       — Как? — голос Тэхена был низким, вибрирующим, и Чонгук чувствовал, как его пальцы перебирают его волосы, спутанные, влажные, липкие от пота и спермы.       — Как будто я... как будто я самое прекрасное, что ты видел.       Тэхен не ответил сразу. Он молчал так долго, что Чонгук поднял голову, встревоженный. И увидел его глаза — в них не было насмешки, не было игры. Только правда. Такая чистая, такая глубокая, что у Чонгука перехватило дыхание.       — Потому что так и есть, — сказал Тэхен, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Ты — самое прекрасное, что я видел в этой жизни. Самое чистое.       Тэхен поцеловал его в макушку, и Чонгук чувствовал, как его губы задерживаются там, на темени, где билась тонкая, почти невидимая жилка. Поцелуй был долгим, почти благоговейным, и Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как по телу разливается тепло — не то, жаркое, сжигающее, а другое, глубокое, которое согревает изнутри, делает мышцы ватными, а мысли — медленными и сладкими.       Он лежал, прижавшись к Тэхену, и чувствовал, как постепенно отпускает напряжение. Мышцы расслаблялись одна за другой — сначала те, что сводило в пояснице, потом в плечах, потом в шее. Тело тяжелело, наливалось приятной истомой, и Чонгук почти проваливался в сон, но что-то держало его на грани.       — Ты в порядке? — спросил он, поднимая голову. — Сегодня ты был какой-то... другой.       Тэхен помолчал. В его глазах мелькнуло что-то — тень, которая исчезла быстрее, чем Чонгук успел её заметить. Но Чонгук уже научился читать его молчание, его паузы, его дыхание. Он чувствовал, как под его щекой напряглись мышцы груди Тэхена, как сердце пропустило удар, а потом забилось чуть быстрее.       — Просто день был длинный, — ответил Тэхен, и его голос был ровным, спокойным, но Чонгук слышал в нём ту ноту, которую Тэхен прятал. — И ты... ты делаешь меня счастливым. Слишком счастливым.       Чонгук не поверил. Он знал, что Тэхен что-то скрывает — чувствовал это по тому, как напрягается его тело, как пальцы на его спине чуть сжимаются, как дыхание становится чуть глубже. Но он не стал спрашивать. Не сейчас. Сейчас было время для другого.       Он улыбнулся, прижался к нему, провёл рукой по его груди, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как кожа покрывается мурашками.       — Я никуда не уйду, — прошептал он, касаясь губами его ключицы. — Слышишь? Никуда.       Он поцеловал то место, где бился пульс — быстро, сильно, отчаянно. Языком провёл по солёной коже, чувствуя вкус пота и себя, и Тэхена, и их смешанной близости. Тэхен вздрогнул, и его руки сжались на спине Чонгука крепче, почти болезненно.       — Я знаю, — ответил Тэхен, и в его голосе была такая тоска, такая надежда, такая благодарность, что у Чонгука защипало в глазах. — Я тебя не отпущу…       Он сжал Чонгука крепче, уткнулся носом в его волосы, вдохнул знакомый запах — тот самый, который был только его, Чонгука, смесь лаванды, пота и чего-то сладкого, неуловимого, что невозможно было описать словами.       Они лежали так долго, чувствуя, как их дыхание выравнивается, как сердца замедляют бег, как мир за окном перестаёт существовать. Только они двое, только этот момент, только тепло, которое они дарили друг другу.       За окном падал снег. Крупный, густой, он застилал лес белой пеленой, заметал следы, стирал дороги, превращал мир в чистое, нетронутое полотно. В доме было тепло, пахло лавандой, дымом из камина и любовью — тем особенным, терпким запахом, который остаётся после такой близости, когда тела становятся одним целым, а души — одним дыханием.       Тэхен чувствовал, как чёрная волна отступает. Она сжималась, превращалась в точку, которую можно контролировать, которую можно спрятать где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания. Она не исчезала — она никогда не исчезала. Но сейчас, в этот момент, в этом тепле, в этом запахе, в этом теле, прижавшемся к нему, она была не властна над ним. Здесь, в этом доме, в этой кровати, в этих руках, он мог быть собой. Или тем, кем хотел быть. Или тем, кем его видел Чонгук.       — Ты завтра пойдёшь в архив? — спросил он, когда дыхание выровнялось окончательно, а тишина стала полной, нарушаемой только потрескиванием дров в камине.       — Да, — ответил Чонгук. Голос его был сонным, но в нём чувствовалась та новая, твёрдая нота, которая появилась в последние недели. — Я хочу разобрать дело Оливера. Может быть, найду что-то, что поможет.       Тэхен молчал. Внутри него, там, где чёрная волна сжалась в точку, что-то дёрнулось. Он чувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, как напряглись мышцы, как сердце пропустило удар. Но он не показал этого. Только сжал Чонгука крепче, прижал к себе, чувствуя, как его тело расслаблено, как он почти спит, как его дыхание становится ровным и глубоким.       — Будь осторожен, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, почти безразличным. — Не лезь туда, где опасно.       — Я знаю, — Чонгук повернулся к нему, поцеловал в уголок губ — лёгкий, почти невесомый поцелуй, который пах сном и покоем. — Я просто хочу понять. Почему это случилось и кто это сделал.       Тэхен смотрел на него. На это лицо, освещённое отблесками догорающего камина, на эти глаза, которые смотрели на него с таким доверием, с такой любовью, что сердце сжималось. И в его глазах была такая бездна, которую Чонгук не мог прочитать. Там была любовь. И страх. И обещание, которое он не мог сдержать. И что-то ещё — тёмное, древнее, что жило в нём так долго, что стало частью его, как дыхание, как кровь, как память о подвале, о кожаных ошейниках, о лае матери на снегу.       — Я всегда буду рядом, — сказал он. — Что бы ни случилось.       Чонгук улыбнулся, прижался к нему, и Тэхен чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с его собственным. Медленно, ровно, надёжно. Так, как бьются сердца только у тех, кто не боится завтрашнего дня. У тех, кто не знает правды.       Завтра Чонгук пойдёт в архив и откроет дело Оливера Брауна. Будет листать пожелтевшие страницы, читать показания, рассматривать фотографии. И не будет знать, что человек, который обнимает его сейчас, держал этого парня за горло в ноябрьском парке, чувствовал, как уходит жизнь, как тело становится тяжёлым, пустым, ненужным. Не будет знать, что человек, который целует его в макушку, расчленил женщину, которая пекла для него пирожки, и кормил её мясом бездомных в церковной трапезной.       Но сейчас, в этот момент, это не имело значения. Сейчас была только любовь. Только их тела, сплетённые в одно. Только обещание, которое он дал себе — никогда не отпускать. Никогда не позволить Чонгуку узнать правду. Никогда не потерять его.       Он поцеловал Чонгука в макушку, и в этом поцелуе было всё. И чёрная волна отступила. На эту ночь. На это утро. На то время, что Чонгук был в его руках.       За окном падал снег, укрывая лес белым одеялом, заметая следы, стирая прошлое. А они лежали в обнимку, и мир за окном не существовал.       Чонгук уже засыпал, и его дыхание становилось всё тише, всё глубже. Тэхен смотрел на него — на расслабленное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на приоткрытые губы, из которых вырывалось тихое, ровное дыхание. Он смотрел и не мог оторвать взгляда.       Он провёл пальцем по его брови, по скуле, по губам. Чонгук вздохнул во сне, придвинулся ближе, уткнулся носом в его шею. И Тэхен почувствовал, как что-то внутри него — то, что сжималось годами, — начинает отпускать. Не навсегда. Но на эту ночь. На этот момент.       — Я не отпущу тебя, — прошептал он в темноту. — Никогда. Ты мой. Только мой.       Чонгук не ответил. Он спал, и ему снилось что-то светлое, что-то тёплое, что-то такое, где не было страха, не было боли, не было прошлого. Только музыка. Только виолончель, только они двое. Только здесь. Только сейчас.