Что написано пером

Гэвин сначала на Ричарда просто выразительно косился. Потом пару раз пихнул в бок локтем — и тут же скривился, всё равно что в стену врезался. Ричард не реагировал. Даже диодом, скотина пластмассовая, не мигал, голову в сторону Гэвина не поворачивал, с чётко отрегулированного алгоритма движений пальцами по джойстику не сбивался и вообще методично надирал Гэвину задницу в игре. Но игра — какая неожиданность — Рида в этот момент волновала мало. Не то чтобы он собирался спускать какому-то там мешку с запчастями выигрыш в своём любимом шутере, не вздумайте даже допустить подобной мысли! Просто прямо сейчас была вещь чуть важнее. Злободневнее, чем древняя, как говно мамонта, стрелялка, на которой Гэвин вырос и в которой теперь безбожно сосал в сравнении с ебучим набором микросхем. Наконец его многострадальный герой поймал рожей пулю, драматично пошатнулся и упал, а на экране высветилось весёлое «game over». Гэвин отбросил в сторону джойстик, повернулся к Ричарду и нетерпеливо спросил: — Ну? А потом вдруг подумал, что RK900, этот вот идиотский шкаф с каменным хлебалом, который из форменных сияющих шмоток Киберхуяйф не вылезал, наверное, никогда, смотрелся посреди бардака в его гостиной, прямо на этом продавленном диване, неожиданно органично. Как будто всю жизнь только и делал, что жопу тут протирал, выигрывая у Гэвина раз за разом. Подумал — и сам испугался и смутился от этой мысли. В конце концов, мысль-то была совершенно, до последней буковки ёбнутой. Проблема в том, что Гэвин в принципе был ёбнутым. На всю голову. Удивляться было нечему. И всё же… — Да, детектив? — невозмутимо откликнулся Ричард, не выпуская джойстик из рук. — Хотите повторить своё впечатляющее поражение? — Да катись в пизду, это всё твоя программа, сам ты без неё нихуя не можешь! — моментально вскипел Гэвин, задетый за живое; но тут же как-то остыл, попритих и только выразительно подвигал бровями и пояснил: — Я вообще-то про ту херню, которую ты устроил в участке. — А что я устроил в участке? — переспросил Ричард и даже постарался изобразить на своей каменной роже что-то вроде удивления. Дурачком, значит, прикидываешься. Учился этот пластиковый мудак быстро. Впитывал грязные приёмчики, наёбки и прочие хитрожопые человеческие изобретения как губка. Вот, посмотрите на него, святая невинность, глаза голубые-голубые, с-сука, и ничего в них нет, кроме некоторого замешательства. Я бы твои эти глаза блядские, ненастоящие, ненастоящие, Рид, я бы их… — Ты понял, о чём я, — буркнул он, отложив в сторону джойстик и вытерев об колени почему-то разом вспотевшие ладони. — И, ясное дело, я польщён, что ты отстоял мою девичью честь, но какого хера, Ричи? Старый пидорас ещё месяц будет пиздеть об этом на всех углах, приукрашивая и дополняя, пока в конце концов… — Я не хотел, чтобы он прочёл ваше письмо, — перебил его Ричард, и на этот раз в его спокойном тоне зазвучало что-то холодное и острое, как лезвие. — Не думаю, что вы обрадовались бы, если бы ваша переписка стала достоянием всего участка, детектив Рид. — Нет никакой переписки между мной и этим анонимным говном! — вспылил Гэвин, неосознанно стиснув так и не распечатанное письмо, лежащее у него в кармане. Потом поджал губы и буркнул: — И заебал звать меня «детективом Ридом». Я тебе кто, папаша твоей тёлки? У меня имя есть, жестянка. — У меня тоже, и это не «жестянка», — парировал RK. Потом сухо добавил, как будто бы был уязвлён: — Я больше не стану вмешиваться в ваши с лейтенантом отношения, если вам это так… — Да какие нахуй отношения! — заорал Гэвин. — Я просто знаю, о чём этот доисторический пердун мог подумать! — И о чём же? — невозмутимо уточнил Ричард. Гэвин замолчал и сжал зубы. Ему вдруг захотелось — ну, секундный порыв, чистой воды слабоумие и отвага — стащить с Ричарда этот сраный форменный пиджак и переодеть его во что-нибудь человеческое, может, в его шкафу даже нашлась бы достаточно растянутая футболка для того, чтобы налезть на плечи этого пластикового шкафа, кто вас только штампует такими огромными и такими нахуй идеальными, Ричи, кто вас… Закашлялся. Отвёл взгляд. Дёрнул плечом. И хрипло ответил: — Да похуй. Забили. Просто постарайся не давать Андерсону повода считать нас сладкой парочкой, ок? На мгновение лицо Ричарда сделалось странным, почти злым, насколько оно вообще могло измениться в выражении, это всегда бесстрастное лицо. А может, Гэвину просто показалось: он моргнул, и его идиотский (не девиантный, ни капельки не девиантный, Рид) андроид даже диодом не мигнул. Просто сидел вот здесь, на его диване, со спокойной рожей и ёбаной кудряшкой, упавшей на лоб. Потом пожал плечами и сухо ответил: — Как скажете, детектив. — Да затрахал звать меня… — Ещё один спарринг? Ричард будто бы хотел перевести тему — странное, несвойственное ему поведение. Но Гэвин посмотрел на экран с красной надписью и агрессивно кивнул: — На этот раз я тебя сделаю, ведро с болтами. — Посмотрим, — это была почти усмешка, только одной стороной ненастоящего рта — из тех, о которых Гэвин иногда вспоминал потом, с рукой под одеялом, задыхаясь и ненавидя себя и абсурдность ситуации. Не сейчас. Сейчас — игра. О письме до ухода Ричарда он так и не вспомнил.

***

Честно говоря, Гэвин о нём, о письме, забыл напрочь. Даже когда — уже далеко за полночь — Ричард наконец-то съебался к себе на станцию подзарядки, или где они там коротали свободное время, андроиды передовой линейки, Гэвину не пришло в голову вытащить письмо из кармана куртки и прочесть. Вспомнил он о нём уже утром, когда натянул кожанку и, привычно сунув руки в карманы, нащупал в одном из них что-то гладкое и тонкое. Вспомнил — и выругался: чёрт побери, мог бы вчера прочесть его вместе с Ричи. Они славно поржали бы над незадачливым пранкером. Или — что было, в сущности, ещё хуже — горе-влюблённым. На этот раз письмо было немногословным. «Я хочу, чтобы они узнали. Я хочу, чтобы они прочли это. Может, тогда ты наконец заметишь меня». Пару секунд Гэвин тупо пялился на письмо. Потом откашлялся и хрипло уточнил у пустой грязной кухни: — Кто, блядь, такие эти они? Перечитал ещё раз. Поморщился, как от боли. И до него вдруг дошло, почему это письмо вообще очутилось вчера на столе у Хэнка. Безмозглый воздыхатель вздумал оповестить весь участок. — Ах ты ж ёбаная сука… — медленно проговорил Гэвин — и содрогнулся от одной мысли о том, что могло бы произойти, если бы Ричард не вмешался. Стоило подарить своему ведру букет тириумных роз. За спасение и без того крайне сомнительной репутации Рида. Гэвин сомневался, что, обнародуй Хэнк текст письма, в участке остался бы хоть один человек, который не подъебал бы его по этому поводу и не посочувствовал бы во всеуслышание дерьмовому вкусу его поклонника. Не то чтобы Гэвин не был согласен с этим утверждением — в конце концов, влюбляться стоило в сладеньких, типа вон Коннора, а не в грубых уёбков с проблемами с контролем гнева (хотя и пиздец каких горячих, посмотрим правде в глаза, он был секси). Но дать всем коллегам повод лишний раз пройтись ногами по его чувству собственного достоинства… Ох, блядь. Кем бы ты ни был, голубок, ты труп. — Всё в порядке? — уточнил у него Ричард часом позднее, когда Гэвин, взъерошенный и всё ещё разозлённый, приполз на работу. — Выглядите обеспокоенным. — Сделай одолжение, отъебись на ближайшие двадцать минут, — буркнул Гэвин, падая на свой стол и подозрительно оглядывая его, а потом на всякий случай и соседние столы. Затем с силой сжал переносицу и, противореча собственным словам, неохотно пояснил: — Это сраное письмо. Оно не просто так очутилось на столе у Андерсона. Загадочный уёбок хочет, чтобы все узнали. Я только не понимаю, нахуя… Ричард мигнул диодом и задумчиво предположил: — Старается привлечь ваше внимание? Согласно имеющимся у меня сведениям о человеческой психологии, это типичная реакция на… — Хуякция, — зло перебил его Гэвин, стаскивая свою неизменную кожанку и швыряя её на стул: в участке было жарковато. Ричард проводил куртку внимательным взглядом. — Это насколько нужно быть конченным долбоёбом, чтобы считать, что я обоссусь от восторга, если меня начнёт стебать весь, блядь, участок? Нет, Ричи, это хуйло не внимание моё привлечь хочет. Это месть, или уёбская шуточка, или затянувшийся розыгрыш, или я не знаю, что ещё, но не попытка привлечь внимание. И я больше не собираюсь читать эту хуйню. Поэтому, если увидишь такой вот белый конвертик, сделай одолжение, сожги его сразу же на ритуальном костре. Усёк? А вот теперь отъебись. Это была одна из самых длинных и вдохновенных его речей, когда-либо сказанных в этих стенах; Гэвин и сам впечатлился бы, но сейчас был слишком взбудоражен и зол — поэтому ограничился тем, что включил свой компьютер и занялся делом. Ничто не отвлекало от идиотских посланий так, как это делал очередной вызов с мокрухой в баре или домашним насилием. Ну, цыпы, что у нас на завтрак, пьяный мордобой или заплаканная жёнушка с легендой про падение с лестницы? Письма не было — ни когда он отошёл поссать, ни когда они с Ричи вернулись в участок после вызова. Всё-таки мокруха. Ну и слава, блядь, Богу. Его личное ведро казалось чем-то обеспокоенным и типа даже… расстроенным? Гэвин не был уверен, что такой термин вообще был применим к Ричарду — ну, это же RK900, мистер человеческие-эмоции-полная-хуета, победитель в номинации я-тупо-лучше-вас, у этого и диод-то был бракованный, не мигал практически никогда. Так что Гэвин решил, что это его сегодня глючит, и с чистой совестью свалил домой после написания отчёта. Письма не было, и почему-то на секунду, всего на одно коротенькое мгновение, Гэвин ощутил вместо радости разочарование. Ебись ты конём, Гэвин Рид. Ты — и твоё полное отсутствие мозгов. Ты — и твои невесть откуда взявшиеся романтические сопли. Ты — и все тридцать семь раз, которые ты пялился на жопу Ричарда за сегодняшний день.