2. Самодеятельность в занавесках
20 ноября 2021 г., 22:44
Изможденный незнакомец, предлагающий так необходимые экспедиции услуги переводчика, выглядел дико и странно. Жара тут была невыносимая, постоянно, а он, казалось, намотал на себя все тряпье, какое только нашел. Чтобы только не показывать ни дюйма обнаженной кожи… Или так болен, что знобит? Странный, дикий, что и говорить. Но языков знал явно немало, да и в облике его, несмотря на все последствия тяжелого пути, было нечто такое, чего Рене даже не мог уловить и назвать. Утонченность? Благородство? Слова разбегались, стоило только взглянуть в его удивительные глаза.
Так что Мартель был одним из тех, кто отстоял кандидатуру Ривареса. Хотя подозрительный тип, конечно, такой во сне зарежет и не моргнет. И еще – не получается о нем не думать, чем-то как притягивает.
И не только Рене. Остальные тоже понемногу проникались к новому участнику, и было за что. Выручал он их не однажды. Как-то раз вообще всерьез опасались, что он не вернется живым. Додумался пойти улаживать конфликт с местными безоружным, только хитростью и фокусами.
Однако он вернулся. И в красках описывал свою эпопею – пока не рухнул почти без сознания.
Но все же только почти. Стоило доктору Маршану к нему подлететь – как Риварес вскрикнул отчаянно:
– Только не вы! Не подходите!
Странный акцент его усилился, а голос зазвучал как будто выше.
– Но я же врач…
– Нет!
Доктор сник. Что произошло? Почему ему не доверяют?
Рене же тем временем нес бредящего Феликса в свою палатку и внутренне ликовал – ему доверились. Хотя, конечно, странно было ликовать в такой момент – Феликс не просто бредил, а метался и горел, как в адском пламени.
Не оставлять же его так, надо идти за доктором, хотя прямо сейчас хотелось только унять этот жар. Обтереть мокрой тряпицей лицо и шею… Хорошо бы и ниже, так что Рене не чинясь стал расстегивать на Риваресе рубашку.
Под рубашкой оказались не слишком чистые тряпки, намотанные кое-как, оставлявшие открытым лишь странный круглый рубец прямо над сердцем, кажется, от ожога, а вот остальное… Остальное – Рене понял это, еще не прикасаясь к самодельным бинтам – было тайной. Которую видел только он один.
Сразу стало понятно очень многое. Почему Риварес никогда не переодевался на людях и мыться тоже уходил очень рано и один. Почему он не подпустил доктора. Рауль Маршан был замечательным человеком и отличным врачом, но, к сожалению, злоупотреблял алкоголем. А во хмелю болтал очень много лишнего – о себе и всех, кто вспоминался.
Что и говорить, ситуация непростая. Помощь настоящего знающего медика нужна позарез, и медик имеется, но кто поручится, что потом каждая местная свинья не узнает кое-какие интересные подробности?
– Как он? – о, легок на помине. – Позвольте все же мне им заняться. Нельзя же так!
– Он нас не слышит, бредит и горит.
– Сейчас сделаю что-нибудь.
– Только… Маршан, тут такое дело, никто не должен узнать. Наш героический друг – более чем не тот, за кого себя выдает.
– Вижу, – изменившимся голосом отозвался доктор, рассматривая открывшееся зрелище. – Вижу, и, небо тому свидетель, пить я теперь точно брошу… Помогите мне, прошу вас.
И захлопотал деловито, явно стараясь не думать об открывшейся истине.
Рене, напротив, старался не смотреть. И трогать по минимуму. Она точно была бы против – кем бы ни являлась на самом деле и как бы ее ни нарекли при рождении. Пока пусть будет в его мыслях Фелисией. А там… Она ведь доверила ему свою тайну. Только ему.
Доктор же дал внезапной пациентке лекарство, пристроил на лоб холодный компресс и просительно взглянул на Мартеля:
– Вы же побудете… с ним?
И после кивка Рене поспешил удалиться, явно пребывая под впечатлением.
Мартель же не сводил глаз с девушки. Та беспокойно металась и бредила – на разных языках и, кажется, на разные голоса. Звала маму, какого-то падре, на удивление – Феликса Ривареса… Такой человек правда существует? И кто он ей? Отбивалась в своем бреду от лихих людей… И лишь к утру забылась более-менее спокойным сном.
Рене тоже сморила дремота. Короткая или долгая – не понял. Проснулся, лишь ощутив, что его просто прожигают взглядом. И верно – вчерашний Риварес… нависала над ним и очень выразительно на него смотрела.
– Итак, Мартель, вы знаете.
– И потому вы сейчас намерены меня убить.
– Вас – нет. Иначе не далась бы вам в руки живой. Знает ли еще кто-то?
– Нет, никто. Только я, – доктора выдавать не стоило, он и так явно понял, что лучше молчать. И в трезвом, и в пьяном виде.
Она облегченно выдохнула, а Рене тут же ощутил муки совести. И поспешил спросить:
– Надеюсь, вам уже легче?
– Да, благодарю. Полежать день, много два – и я в строю. И не надо делать мне скидки на то… кто я есть, – она помолчала, поймала его взгляд: – Я понимаю, вы хотите услышать, как я дошла до жизни такой, но это долгая история и, признаюсь, я совершенно не готова ее рассказывать. По крайней мере, полностью. Пока вам достаточно знать: Риварес – моя настоящая фамилия. Хоть и не по рождению, а по покойному мужу. А имя можете любое придумать, настоящее я хочу забыть. Так вот, когда мой муж умер, меня тоже хотели убрать. Родственнички. Пришлось вот в таком виде сбежать в ночь. Прихватив только некоторые бумаги… Да, я живу по его документам. Когда вообще по документам живу. Приходилось браться за любую работу, даже в бродячем цирке выступать. Потому и хромаю. В таких местах уродства в цене, сами понимаете…
– А тот шрам над сердцем? – не выдержал Рене. – Кто это сделал?
– Однажды я сползла по стене от голода, – все так же обыденно начала Риварес, – и какой-то скотине вздумалось для потехи ткнуть меня раскаленным прутом. Хорошо еще, руками лапать побрезговал. Все, на мое счастье, брезговали.
Она говорила это спокойно, без всякого намерения давить на жалость, но у Рене что-то дрогнуло внутри. Хотелось упасть на колени и уверять со всем пылом, что больше подобного не случится, никто не посмеет даже подойти, он не допустит… И она, похоже, поняла это.
– Не переживайте так. Это в прошлом. Спустя два дня я убила того подонка.
Рене невольно ахнул. А девушка добавила как добила:
– И не его одного. И потом подалась в бега… И вот к вам прибилась. И именно вам сама хотела открыться. Помните, в тот раз, когда на вас прыгнула пума… хотя забудешь такое…
– Да, вы появились будто из ниоткуда. И одним выстрелом спасли мне жизнь.
– Я шла за вами. Хотела рассказать, пусть ровно столько, сколько смогла бы, но… Если бы вы посмеялись надо мной или посчитали гулящей…
– Я бы умер?
– И даже понять бы не успели, что произошло.
– Страшная вы женщина, мадам Риварес.
– Как иначе выживешь.
– И я бы никогда не отнесся к вам… неподобающе.
– Я не могла рисковать. Но… А еще, вы ведь, наверно, что-то почувствовали? Вы же сказали «я вас люблю» куда раньше, чем узнали правду.
– Я полюбил вас, как человека. Самого удивительного и прекрасного человека, которого встречал в своей жизни, и пол для меня совершенно не имеет значения, если вы понимаете, о чем я.
– О, – она изумленно моргнула, на щеки легли длинные тени от ресниц. – Ваши чувства удивительно возвышенны. Я только одного человека знала за свою жизнь, который был действительно благороден и ни разу не показал гнилое нутро, будто его и не было. А остальным мне верить тяжело.
– Я понимаю. И обещаю, клянусь: сделаю все, что в моих силах, чтобы изменить это. И ничего не попрошу взамен.
– Я попробую вам поверить. Правда попробую.
– И это для меня уже большая честь… Фелис, – во французском все равно произносится так, с ударением на «и», так что кто различит Феликса и Фелисию… – А сейчас вам надо еще поспать, ни в коем случае не перенапрягайтесь.
* * *
Рене оставался с ней, пока она не встала на ноги – что произошло довольно быстро. Как он подозревал, из чистого упрямства этой странной девушки. Часто он ловил себя на желании оказаться рядом с ней, в прямом смысле слова подставить плечо, но сдерживался, понимая, что такого она не потерпит. Да и небезопасно. Для ее тайны прежде всего. Так и длилось еще три с лишним года, пока экспедицию не сочли оконченной. Рене заработал, как и собирался, на операцию сестре. А Риварес – на нормальную жизнь, начиная с того, чтобы выправить документы. Про себя Рене мечтал, чтобы Риварес наконец перестала притворяться мужчиной. И готов был сделать все, чтобы она не пожалела об этом. Рука, сердце, весь мир – да что угодно, хоть сию секунду! Но при малейшем намеке на это Риварес будто каменела. И повторяла, что такой останется навсегда. – Так безопаснее. И я могу делать, что хочу. Приходилось с этим смиряться. Как и с той тайной, что она однажды открыла ему – да, она уже побывала замужем, но, как ни странно, осталась невинной. – Мой муж, – рассказала она, – был очень немолод и болен, он предложил мне брак, чтобы у меня было имя и положение, с наследством вот только не рассчитал. А так он ко мне относился… – она помедлила и выговорила наконец: – Как к дочери. Меня это обижало даже. Потому что он-то и был чуть не единственным на моем пути порядочным человеком. И было его в моей жизни непростительно мало. Я так многого не успела ему сказать. Рене стало ясно – она до сих пор любит покойного мужа. А еще был кто-то другой. И этот кто-то ее гнусно предал. Так что у нее есть причины бояться отношений. Хотя, разве мог Рене осуждать ее за это? У самого-то опыта и такого не набралось бы. Да, ему было уже под тридцать – что ж с того. Все душевные силы он отдавал сестре, прикованной к постели, и науке. А что-то чисто для тела его не прельщало. Душа жаждала чего-то… И вот он встретил свою мечту. Не-свою Фелисию. А она жила своей загадочной жизнью, ездила по Европе, строчила статьи, пропадая порой на несколько месяцев. И после очередной такой отлучки вернулась с выразительным шрамом через всю щеку. Рене едва в обморок не упал, когда увидел. – Боже, как же… – Вы уже, наверно, поняли – я соврала, когда говорила, что родилась в Новом свете. Наполовину я англичанка, наполовину итальянка. И вот моя итальянская половина взыграла… И не смогла остаться в стороне. – Вы… ввязались в восстание? – Ну да, что-то вроде этого. – Но зачем… Зачем, чего ради так рисковать собой? Сейчас шрам, а если… Если в следующий раз вас убьют?! – Ну хоть умру за хорошее дело. А если вы сейчас что-то скажете насчет того, что, мол, дело это не женское – я вам, дорогой Рене, оторву голову. Он ничуть и не сомневался – оторвет. И все равно она для него была прекраснее всех на свете. Даже с этим шрамом.* * *
Некоторое время все шло спокойно и мирно. Риварес познакомилась с Маргаритой, которой, как отметил Рене, это знакомство пошло на пользу. Сестра хоть смеяться заново научилась после многолетней болезни и перенесенной операции. И это было прекрасно, но однажды Маргарита вдруг завела неожиданный (по крайней мере, для Риварес) и серьезный разговор. – Послушайте, – начала выздоравливающая, – зачем вы так мучаете Рене? Он по вас сохнет, ночей не спит, не ест почти… Или… – она вдруг недобро сощурилась, но смотрела все так же цепко. – Вы так бессердечны потому что слишком сильно грудь перетягиваете? Это же вредно! Или у вас месячные непрерывно? Риварес вспыхнула. Наверное, разбила бы что-нибудь об пол вдребезги, будь у нее что-то в руках, но вместо этого лишь стиснула кулаки: – А вот это не ваше дело! – и бросилась вон, чувствуя, как изнутри жгут несказанные слова, которые, что ни говори, перед девушкой произносить не пристало. Через некоторое время домой вернулся Рене. Зашел к сестре и первым делом спросил: – Ромашка, а где Фелис? – Думаю, больше не придет. – Что? Как?! – Я ее раскусила. И она разозлилась. Она думала, что самая умная тут. – Что?! Да как… Как ты могла?! – Я просто не хочу, чтобы мой брат мучил себя из-за женщины, которая всего лишь пользуется им! – Не хочешь? Верно! Ты вообще не хочешь, чтобы у меня была семья! Ревнуешь меня ко всем и каждому! С этого дня между братом и сестрой словно черная кошка пробежала. А что до Риварес, то Рене увидел ее еще только раз. Она закатила банкет перед тем, как уехать из Франции. Собралась целая толпа, и Риварес явно была в ней, как рыба в воде – смеялась, злословила и, к изумлению Рене, вовсю флиртовала с какой-то дамой в дурацком наряде. В какой-то момент Рене не выдержал, подошел, позвал взглядом. Она поняла, нахмурилась: – Что вам нужно? – Всего лишь поговорить. Я понимаю, что должен попросить прощения, и не только за себя… – Оставим это, Мартель. Вы прекрасно знаете: того, что вы сделали, я не прощу. И будьте так любезны скрыться с моих глаз. Он понял – ничего не докажет. Даже не узнает, в чем его обвиняют. Все кончено.* * *
И, однако же, они увиделись снова. Через два бесконечно долгих года. А может, и три, для Рене все эти пустые дни сливались в один. Но настал в их череде такой день, когда Фелис просто возникла у него на пороге. И он обомлел. Ведь впервые увидел ее женщиной. Да, с короткими волосами и все с тем же шрамом на щеке, но в в изящном и со вкусом подобранном платье под цвет ее синих глаз. – Вы прекрасны, – выдохнул Рене вместо приветствия. И раскрыл ей объятия. Но она упала к его ногам и обхватила колени. – Рене, сможете ли вы меня простить? И, опять же впервые, он сейчас видел ее в слезах. Смотреть на это спокойно было невозможно. Поднял, обнимая, притягивая к себе… Сделал пару шагов назад, потому что так боялся упасть вместе с Фелис и еще, хоть и смутно, помнил, что сзади диван. Кажется, девушка села к нему на колени, но их обоих это нисколько не смутило. Не до того. – О, что вы… Не надо! Конечно, я прощаю. И сейчас, и потом, сколько бы ни пришлось, клянусь вам! – Рене, вы святой, – шептала она, обвивая его руками, – а я уж думала – их не бывает! И я только недавно поняла, как была неправа, как недостойно себя повела! Знаете… Я ведь взглянула в лицо своему прошлому, наконец-то! – она помалу успокаивалась и рассказывала уже обстоятельно: – Я помирилась с подругой детства. Я могла бы переломать ее жизнь, но выбрала открыться и поговорить. И все пошло как надо, куда надо, и вот я жива, не в тюрьме и не потеряла рассудок… окончательно. И мне наконец стало ясно: я поступила с вами так же глупо и несправедливо, как она когда-то со мной. Не дала объясниться и просто вышвырнула из своей жизни. Я тогда была уверена, что вы растрепали мой секрет. Сестре и черт знает кому еще… – Я догадывался, что вы считаете меня виноватым, но в чем – никак не мог понять. Только в этом нет моей вины. Маргарита все поняла сама и повела себя, как обиженный ребенок. Простите ее. Мы с ней тогда и так еле помирились. Годы, что она провела прикованной к постели, отточили ее ум, но изрядно испортили характер, как ее осудишь? – Раз ваше великодушие так безмерно – обещаю, что буду с ней милой! А вам – вообще все, что пожелаете! Она обхватила руками его голову, прижала к своей груди. Рене невольно вспыхнул, поняв, что уткнулся лицом в вырез ее платья. Но смущаться явно было ни к чему. И спешить – тоже. И та роковая отметина над сердцем была слишком близко, чтобы удержаться и не обвести ее – губами, языком… Сердце Фелис билось часто-часто, ее вздохи почти становились стонами. Она попробовала откинуться на спину и увлечь Рене за собой. Только он ее удержал, поднял голову, заглянул девушке в глаза. – Нет, нет! Это слишком… Просто слишком! По крайней мере, сейчас. Нет, поверьте, я готов на это. Но лишь после свадьбы. А сейчас… Он не договорил, потянувшись к ее губам.
