Никто, кроме тебя

Сережа сглатывает и спешно отводит взгляд. Ему бы не смотреть на это, не мучить себя, свалить отсюда куда подальше, но нельзя — Олег обидится. Тот так радовался, что их, семиклассников, старшаки наконец пустили в школьную качалку, и все зазывал Сережу: «Приходи, посмотришь, как мы с Денчиком девятиклассников уделываем». Сережа пришел и честно пытался смотреть. Среди кучи полуголых подкаченных парней ему в принципе почти сразу сделалось некомфортно и неловко, а когда очередь дошла до Олега и тот повис на турнике… Сережа и раньше замечал, что последние месяцы тело начало выдавать на Олега странные реакции: то в дрожь бросит, когда Олег незаметно подойдет со спины, заглянет через плечо и спросит чуть ли не на ухо: «Че делаешь, Серый?», то в жар, стоит сидящему рядом Олегу чуть развести ноги и коснуться Сережиной коленки. Сережа знает, что такое должно происходить, если рядом девчонка. По крайней мере, у нормальных ребят. Сережа умудрился отличиться и здесь. Он нутром чувствовал: не стоит идти в треклятую качалку, но даже представить не мог, насколько это будет сложно — сидеть и смотреть на красующихся друг перед другом пацанов, чувствовать себя абсолютно не в своей тарелке, сгорать от стыда за собственные ощущения. Потому что хоть он и не хочет, но смотреть ему нравится. Особенно на Олега. Но вместе с этим — так невыносимо и плохо, что хоть вой. Сережа облизывает пересохшие губы, скашивает взгляд на наполовину заклеенное какой-то непрозрачной фигней окно и медленно выдыхает. Жарко, тяжело дышать, сердце колотится слишком быстро и, кажется, громко. Стремно, вдруг кто каким-то образом услышит. Сережа прикрывает глаза и ерзает — в штанах стоит крепко и долго, уже почти больно. Тянет свалить в туалет или где-нибудь закрыться. У него уже так — хотя раньше не настолько сильно, — несколько раз было, и Сережа знает: если потереться о что-нибудь или сжать член рукой, станет лучше. Только об этом и получается думать. Хочется безумно сильно, напряжение в низу живота изводит, не дает сидеть спокойно. — Ну как? — он вздрагивает, когда Олег плюхается рядом на скамью. — Видел? Снова уделали! Сережа вяло угукает, улыбается, а самого изнутри чуть ли не трясет: от Олега пышет жаром, пахнет потом и чем-то таким, что хочется податься ближе, прижаться к взмокшей коже и вдохнуть глубоко-глубоко. Член дергается, и Сережа рефлекторно сводит бедра, подбирается. Нужно выйти на улицу, подышать воздухом, отвлечься. Но Сережа боится даже со скамьи встать: заметят же, блин, точно заметят. Олега, слава богу, пацаны зовут обратно, и тот, легонько хлопнув Сережу по плечу, возвращается к тренажерам. Когда Сережа наконец проскальзывает после отбоя в туалет и запирается в кабинке, у него подгибаются колени и трясутся руки. Такого еще ни разу не было — чтоб так долго, сильно, до лихорадочно колотящегося сердца и ноющей боли внизу живота. Он с силой сжимает непослушными пальцами себя через одежду, но сразу понимает: не то, мало, он с ума сейчас сойдет, если не… Сережа сглатывает и приспускает шорты с бельем, обхватывает напряженный член и, не отдавая себе отчета, толкается пахом в ладонь. По позвоночнику будто постреливает вниз электрическим зарядом. Хорошо, как же хорошо. Сережа тут же повторяет движение и, закусив губу, утыкается пылающим лбом в стенку кабинки. В конце лета пацаны звали на речку подрочить. Олег отказался за них двоих, а Сережа даже не сразу решился спросить: это что, они прям, ну, сядут в кружок и будут делать… Это со своими членами? — Ну, не в кружок, они ж не пидоры, — ответил тогда Олег. — Сядут подальше друг от друга и подрочат. Но это херня какая-то: у речки неудобно, вся жопа в земле потом будет. Сережа так и не признался, что сам никогда прежде не дрочил и под «делать это» не подразумевал толком ничего конкретного. Сейчас, толкаясь себе в кулак, он, кажется, понимает, чем именно они там на речке занимаются. Ну пиздец. Просто пиздец. Он на пробу сильнее стискивает член и, не сдержавшись, тихонько стонет. Приятно до мурашек по всему телу. Пальцы задевают головку — мокрая. Сережа не успевает подумать, какого хрена, интуитивно размазывает влагу по члену и снова принимается ритмично водить кулаком от основания к головке. Перед зажмуренными глазами — Олег на турнике. Рельефная спина, сильные руки, охуенная талия. Безумно хочется Олега коснуться, почувствовать, как ходят под ладонями тренированные мышцы. Сережа всхлипывает, дергается. На секунду становится жарко-жарко, на лбу испарина проступает, в паху все скручивается в тугой узел, а потом — резко отпускает: тело прошибает теплой, одуряюще приятной волной, и Сережа тонко стонет, чувствуя, что сейчас свихнется от того, как ему хорошо. Он неловко заваливается на унитаз, вытирает туалетной бумагой перепачканную спермой руку и пытается отдышаться. Нихрена не выходит, он будто километр без подготовки пробежал. Аж голова подкруживается. Но хорошо-то как, господи. Губы сами растягиваются в улыбке. Сережа прикрывает глаза и отстраненно подмечает, что это в сто раз круче… Да всего на свете! Даже клубничного мороженого. А потом резко перестает улыбаться, потому что понимает: думал-то он об Олеге. Весь день, сука, думал и пока дрочил — тоже. Дрочил, по сути, на лучшего друга. Это должно было пройти — ненормально же, неправильно, — а оно только хуже становится. А дальше-то что? Сережа встряхивает головой, наскоро обтирается и выходит к раковине. Прячет глаза — смотреть в мутное зеркало не хочется. Жутко стыдно даже перед самим собой. За то, что сделал. И за то, насколько сильно ему понравилось. — Этого больше не повторится, — тихо обещает он, все же взглянув на отражение. Поджимает губы и принимается умываться. О том, что только что соврал, Сережа старается не думать.