Никто, кроме тебя

Сережа медленно садится и касается ступнями прохладного пола. Несколько секунд сосредоточенно смотрит перед собой, затем поднимает взгляд на окно — голова не кружится, картинка перед глазами стабильная. Даже почти не мутит. Он тянется к прикроватной тумбе за резинкой, собирает волосы в низкий хвост и встает, на всякий случай придерживаясь за металлическое изножье кровати. Прислушивается — в доме тишина. Вспоминает, как Олег говорил с утра, что уедет по делам в город и вернется… Часам к трем? Мысли по-прежнему разлетаются в разные стороны, как перепуганные тенью рыбки, но в голове уже не так туманно. Поначалу из-за тех таблеток было совсем плохо. Когда Олег вернулся из Питера и выкинул все блистеры к чертям собачьим — тоже. Даже хуже, потому что выкручивало Сережу первые недели после отмены препаратов знатно. Он бредет в кухню, наливает стакан воды и на автомате заглядывает в холодильник. Ничего готового нет, но Сереже, на самом деле, и есть-то не особо хочется. Просто нужно занять себя чем-то до возвращения Олега. Сережа приваливается бедром к разделочному столику и косится на настенные часы: без двадцати два. Из рабочих вариантов — разве что вернуться в кровать и попробовать почитать в надежде, что не разболится голова, но даже от мысли, что придется снова лежать, ноют бока. С каждым днем становится немного лучше: сознание и память проясняются. Ощущение собственной никчемности делается острее, крепнет. Все еще слишком слаб, чтобы приносить хоть какую-то пользу. Олег работает — часто, подолгу, непонятно как и где. Сережа знает, что все резервные счета на подставное лицо, до которых не добрались федералы, опустошены еще на этапе переезда в Германию. Знает и то, что старик-фельдшер укрывает их здесь не за спасибо и что новая терапия стоит немалых денег. Олег, как всегда, решает его проблемы. Сережа даже взломать чужой счет не в состоянии — пробовал, голова от монитора и попыток сосредоточиться разболелась так, что следующие три дня он не мог встать с постели. Сережа не помнит, когда последний раз чувствовал себя настолько жалким и бесполезным. Это ощущение придавливает сверху чем-то невыносимо тяжелым, мешает дышать, парализует, угнетает. В моменты, когда он позволяет себе окунуться в подобные мысли поглубже, кажется, будто его засасывает черная трясина. Где-то на задворках сознания подает признаки жизни тот, другой — способный лишь скулить и упиваться жалостью к себе. Психиатр на онлайн-сеансах говорит, что не нужно требовать от себя сразу многого: «Начните с доступных мелочей». Помыть пол, разобраться в шкафах, приготовить обед. Взгляд цепляется за черно-рыжую консервную банку. Сережа не верит, что почувствует себя менее никчемным, если сварит суп, но рука сама тянется к полке. Написано что-то по-немецки и нарисована рыба — с виду, горбуша. Похожая была на банках, которые Олег притаскивал из магазина на первом курсе. Сережа вздрагивает, застигнутый врасплох воспоминанием — не замутненным, как остальные, а неожиданно ярким и четким. Он будто снова стоит у плиты в общажной кухне, Олег заглядывает ему через плечо и следит, как он нарезает картофель. По телу разливается тепло, в груди сладко-больно щемит. Сережа прикрывает глаза. Его стипендии тогда едва хватало на самые дешевые консервы, а все равно — Сережа уверен, они с Олегом никогда не были счастливее, чем в те полгода на первом курсе. Он достает большую кастрюлю, ставит на плиту кипятиться воду, лезет в «холодный» шкаф за картошкой и луком. Он помнит рецепт — мысль четкая и ясная, — помнит тот день и даже тихий смех Олега, когда Сережа возразил, что нифига это не «самый быстрый суп»: на их крошечной плите вода будет вскипать целую вечность, проще дошик заварить. Сережа моет картошку и морковь, сжимает рукоять ножа и замирает над раковиной. Он не готовил целую вечность. Последний раз — будто в прошлой жизни. Действительно хорошей жизни, пускай сам Сережа тогда так не считал. За спиной раздается негромкий кашель. Сережа вздрагивает и оборачивается к Олегу в дверном проеме. Взгляд невольно соскальзывает на настенные часы — без трех минут два. — Ты рано... — растерянно роняет Сережа. Не то спрашивает, не то констатирует факт. Его интонации теперь выражают примерно ничего, и это тоже раздражает, доводит до отчаяния. Сережа хочет, как раньше: не бояться спрашивать, не бояться высказываться. Не мучиться вопросом «Имею ли я право это говорить?» каждый раз прежде, чем открыть рот. Олег неопределенно дергает плечом и проходит вглубь кухни, останавливается с другого конца разделочного столика. — Рыбный? — Олег берет в руку консервную банку. Непроизнесенное «тот самый» повисает в воздухе. Сережа опускает голову и сосредотачивается на чистке картошки. — Нашел в шкафу консерву. Ты не против? — Не против, конечно. Тебе... — Олег замолкает. Сережа боковым зрением видит, как тот трет большим пальцем колечко банки. — Тебе помочь? С губ срывается тихое и быстрое: — Нет, спасибо. Олег ставит консервную банку на стол и коротко кивает — Сережа жалеет сразу же. Он не хочет, чтобы Олег уходил; не хочет, чтобы стена между ними становилась еще толще. Она и без того ощущается почти нерушимой. Кажется, еще немного — и они пересекут точку невозврата. Если уже не: пять пуль в корпус вполне сходят за такую точку. Сережа зажмуривается. Пусть Олег не спрашивает — просто прижмется со спины, обнимет крепко-крепко. Потому что Сережа не осмелился попросить об этом. Ответить «да» на Олеговы вопросы тоже не сможет. Он вздрагивает и смаргивает непрошеные слезы. С чего он вообще решил, что Олег хочет к нему теперь прикасаться? Даже если Сережа сумеет открыть рот. Может, Олегу и находиться с ним в одной комнате неприятно, поэтому тот так мало проводит времени дома. Сережа ловит себя на скачущих мыслях и стискивает зубы. Сосредотачивается на чистке моркови, пытается не думать ни о чем другом. Следит за дыханием. Вот так. Крышка начинает противно дребезжать о кастрюлю — закипело. А овощи не готовы. От этой мысли простреливает острым разочарованием, хочется отбросить нож в сторону, стечь на пол и спрятать лицо в коленях. Он ведь все просчитал, вода не должна была вскипеть так быстро… Почему, почему у него не получается даже с треклятым супом справиться? Никчемный, никчемный, какой же никчемный. Перед глазами плывет из-за слез, тошнота усиливается. — Эй? — Олег накрывает дрожащую Сережину руку своей, аккуратно разжимает ему пальцы и забирает нож. — Все хорошо. — Он чувствует, как Олег касается его спины, едва ощутимо поглаживает между лопаток. — Все в порядке. Дыши. Давай вместе? Сережа послушно повторяет, концентрируется на дыхании. На том, как Олег кончиками пальцев поглаживает по позвоночнику. Его постепенно отпускает, и следом приходит осознание: Олег стоит очень близко, касается. Кажется, впервые после Венеции, если не считать тех раз, когда тот помогал Сереже передвигаться. Тошнота проходит, сердце бьется спокойнее, считай, ровно, — а Олег все гладит по спине, почти обнимает. Сережа не уверен, что происходящее не плод его больного воображения, но ему сейчас впервые за долгое время так хорошо, что плевать. Даже если он окончательно свихнулся — пусть. — Может, приляжешь? — спустя непонятно сколько времени спрашивает Олег. Сережа вздрагивает, возвращаясь в реальность, и кривится. — Не могу уже в этой кровати, сил нет. Я думал, стало получше, — добавляет тише. Какой же дурак, господи. Ему теперь никогда не вернуться в норму, пора бы с этим смириться. — Стало, — с нажимом возражает Олег. — Просто не все сразу, Сереж. Дай себе время. — Дать себе время, чтобы приготовить несчастный суп? — саркастично уточняет он. Олег коротко усмехается: — Ну вот, я же говорю: идешь на поправку. Сережа неуверенно улыбается и, решившись, утыкается лбом Олегу в плечо, зажмуривается и застывает, даже вдох боится сделать — вдруг спугнет момент, все испортит. Проходят бесконечно долгие несколько секунд, затем Олег крепче прижимает Сережу к себе и кладет подбородок ему на макушку. Сережа медленно выдыхает. Может, и вправду не все потеряно? Он прикусывает нижнюю губу, собирается с духом, пару раз проговаривает просьбу про себя, прежде чем выдать сбивчивое: — Поможешь с супом, пожалуйста? Сердце на секунду замирает и начинает биться быстрее, когда Сережа чувствует, как Олег кивает.