на лопатки

Хобин, если честно, зае-бал-ся. Тэхун был сильным, смелым, красивым, преданным, и, сука, самым худшим парнем, которого можно было представить. Как адекватно выражать собственную любовь Тэхун, очевидно, не знал совсем. Не знал. О том, что не стоило бить того, с кем, вроде как, встречаешься — даже если этому кому-то кулаки чешутся прописать за уличную обувь в доджанге. О том, что угрожать размозжить голову левому подростку, который как-то подозрительно грубо обратился к Хобину с просьбой уступить место в очереди — это хулиганство, а не беспокойство. О том, что мобильный Хобина — это мобильный Хобина, и переписки в мессенджерах, где он обсуждал тренировку с Мунсунгом, новый фильм с Гаёль или жаловался Джихо на Тэхуна, вообще-то, читать было некрасиво. Но принимать эти странные, отдающие чем-то маниакально-психопатическим проявления симпатии оказалось приятно до жгучего румянца на скулах и нежного трепета где-то под ребрами, когда невыраженные чувства распирают изнутри, словно кожа над солнечным сплетением вот-вот готова лопнуть-разорваться. Тэхун даже их общих друзей-партнеров нетактично пихал от Хобина, занимая место рядом с ним своими длинными ногами, или не оставлял Хобина наедине ни с кем, — даже с Джихо — или просто убивал взглядом того, кто настойчиво пробивался сквозь панцирь тэхуновской опеки. Гаёль громко злилась, Джихо ворчал, Руми многозначительно посмеивалась, но никто ничего как будто бы не видел. Иногда Тэхун позволял себе такое, что Хобин, казалось, вот-вот умрет. Однажды Тэхун трахал его прямо во время телефонного разговора с Джихо — глубоко, с оттяжкой, шепча на ухо, свободное от наушника, всякие грязные вещи — и, черт, Хобин едва не придушил их обоих. Тэхуна — за то, что не удержал себя в штанах, Джихо — за то, что позвонил. Хобину, конечно, было очень, очень хорошо, а потом, когда пришлось объясняться — очень, очень плохо. Хобин, если честно, действительно сильно заебался, но Тэхуна он любил еще сильнее.