на лопатки

Тэхуну Хобина хочется очень, очень сильно — он понимает это, когда просыпается утром в испачканной постели, с крепким стояком, полным ртом вязкой слюны, и это — честно — напоминает дешевый ситком, который пошлым юмором набит под завязку. Тэхун быстро стягивает пододеяльник и простыню, судорожно прячет их под кровать, настойчиво игнорируя корзину для грязных вещей в углу комнаты. Постираю сам, думает он отстраненно, пока чистит зубы. Перед отцом стыдно — не то слово, хотя тот и не знает ничего. Трусы он полощет сразу, прямо в раковине — и краснеют, кажется, даже пятки, когда в запертую дверь настойчиво стучат. Отцовского ворчания за шумом-плеском воды не разобрать практически — наверное, хочет побриться, напомнить про экономию и обещание не опаздывать в школу. Тэхун фыркает и досыпает стирального порошка. Зайти в класс на минуту позже — не проблема, проблема — обкончаться во сне, словно спермотоксикозный пацан. Об этом надо подумать. На алгебре в голове Тэхуна — неудивительно — никакой алгебры, только Хобин и его восхитительная маленькая задница, которую Тэхун не трогал еще, но очень хочет. Они с Хобином последний раз целовались у Тэхуна в комнате неделю назад и, вообще-то, этого чертовски мало. На доске что-то коряво написано крошащимся под нажимом учительских пальцев мелом, но Тэхун не видит уравнений, а видит Хобина — под собой и на себе, обнаженного и практически одетого. У него разве что пар из ушей не валит, а щеки, конечно, горят — не нужно никакого зеркала. Мысли горят тоже, и в их хаотично сплетенной сети непристойности до ужаса много. Хобин не то что трогать — целовать не дает, хотя от тяжелых тэхуновских взглядов его разбивает абсолютно очевидной дрожью. Он не ныряет под крепкую ладонь, треплющую его мягкие волосы, не пишет первым, не приглашает домой — игнорирует так нагло, что перехватывает дыхание. Это странно, это захватывающе, это жутко заводит. Тэхун знает, что Хобин не ломается. Тэхун знает, но выглядит это именно так. Хобин пропускает пару тренировок, и Тэхун злится, звонит, натыкаясь на автоответчик, совсем немного расстраивается и думает, что, наверное, хочется из них двоих только ему. Приходит Хобин в конце недели, виноватый и понурый, словно побитая собака, и у Тэхуна рука не поднимается отвесить подзатыльник или больно схватить за ухо — в тобоке не по размеру Хобин выглядит совсем потерянным и трогательно-беззащитным. — Прости, — Бормочет он под нос, внимательно разглядывая собственные ступни, — Что не предупредил. И за это слабое «прости» Тэхун готов забыть и две бессонные ночи, и заваленный тест по английскому, и ссору с отцом из-за прогула школы. И забывает. Хобин молчит всю тренировку, и даже когда Тэхун тесно прижимается со спины, осторожно проводит по напряженным плечам и перекладывает ладони на талию, он шумно вздыхает и прикрывает глаза — и не произносит ни слова. Его ресницы дрожат, отбрасывают холодные тени на бордовые щеки. Тэхун думает, что ничего прекраснее просто нет. Неровное, замирающее дыхание, скорый пульс сонной артерии, — Тэхун ловит его большим пальцем, скользит за биением выше, вдоль жестких мышц шеи — подрагивающее тело, упругое и жаркое — и чужая узкая рука, которая неуверенно ложится поверх его собственной, становится последней каплей. У Тэхуна кровь вскипает не только в сосудах — в сердце, когда Хобин медленно разворачивается, тянет ниже за ворот кимоно, заставляя изогнуться крючком, и несмело клюет в сухие губы, цепляется за мощные плечи, подставляется под жадные, ласкающие касания и тихо, с придыханием, стонет, чувствуя, как ладони Тэхуна ощутимо сжимают ягодицы. — Всегда мечтал так сделать, — Шепчет Тэхун доверительно. С Хобином хочется много чего и много как, но Тэхуна хватает на настойчивый, торопливый поцелуй. Хобин за его языком, вылизывающим горячий рот глубоко и внимательно, повторить даже не пытается — наклоняет голову вбок, чтобы не стукаться носами, довольно мычит и чувствует, как по подбородку течет слюна. Хобин тянет руку за пояс брюк и резинку белья, неловко пытаясь оттянуть куртку тобока вверх — у Тэхуна плавится мозг, а еще стоит так, что практически больно. Он помогает Хобину, быстро раздеваясь до пояса, и его раздевает тоже. Ощущения ярче в сто крат, когда грудь Хобина и его аккуратные твердые соски трутся о кожу Тэхуна, и так горячо, и так тесно, и так вос-хи-ти-тель-но, что он стонет низко и гортанно и, конечно, краснеет. Какой позор. Прикосновение к члену холодных пальцев отрезвляет на секунду, выталкивает на поверхность реальности — реальности, в которой Хобин отдрачивает Тэхуну, глядя на него снизу вверх невозможными темными глазами, и это пиздец. Рука Хобина двигается плавно, без лишних движений — достаточно медленно, чтобы Тэхун мучительно кусал губы, несдержанно толкаясь, и достаточно быстро, чтобы не спало болезненное возбуждение. Тэхун привык по-другому, — жестче и тверже, тесно обхватывая член, оглаживая крупную головку — но ощущения крышесносные просто потому, что это Хобин. Его брюки с бельем Тэхун спускает на бедра — он медленно гладит между ягодиц, обводит ямочку на пояснице, обводит языком ушную раковину, и Хобин сбивается с ритма, прячет всхлипы-стоны в чужой груди, влажно целует везде, куда может дотянуться и теснее сжимает напряженный член пальцами. Тэхуну хватает этого для того, чтобы кончить. Они молчат какое-то время. В голове звенящий вакуум, — ни больше ни меньше, а в теле удивительная легкость. — Пойдем домой, — Наконец произносит Хобин, его голос глухой и тихий, и какой-то стыдливо-смущенный. — Ты же еще… …возбужден, хочет закончить Тэхун, но видит щеки, словно светящиеся румянцем изнутри, и сведенные ноги, и понимает. — Ты что, спустил только из-за- Хобин зажимает Тэхуну рот рукой прежде, чем тот успевает договорить, и это очень мило. Домой они идут к Хобину.