VIOLENCE INSTINCT

      POV Йен.              Спать этой ночью оказалось невозможно. Даже утомленное, полностью измотанное тело проиграло схватку с бьющимся в агонии сознанием. Норвуд давно уже поддался усталости и крепко спал рядом, близился рассвет, но Йен за прошедшие часы так и не сомкнул глаз.       Йен Сальваторе никогда не умел любить. Так, как любят обычные, нормальные люди — не погрязшие по уши в насилии, с детства чувствующие любовь и заботу родителей, способные хоть немного довериться другому человеку без риска буквально лишиться жизни. Он принял своё одиночество, как данность, ещё в раннем возрасте, осознав, что каждый человек, по своей сути — одинок. Принял и внутреннюю Тьму, зная, что она всегда будет с ним, не пытаясь её отрицать, но и не отдавая себя во власть этого мрака целиком, а научившись его контролировать.       Разумом, чисто интуитивно, теперь уже он понимал, что отношения между любящими людьми — это постоянная работа над собой. Способность понять и принять другого человека и всех его демонов целиком, способность открыть своё нутро и отдать душу в руки того, кого выбрал и захотел сделать Своим. Это не может работать лишь в одну сторону, и взаимность — высшее, но и самое сложное благо. И тяжелый труд. То, чему на самом деле нельзя научиться, прочитав пару умных книжек.       Пережитое человеком, всё, через что он проходит в жизни — так или иначе оставляет свой отпечаток на душе, даже самой чёрной и одинокой. Что-то остаётся там в виде уродливого рубца; что-то влияет сильнее, искажая нутро, извращая заложенные в нём от рождения принципы и меняя его исконную форму порой до деформированного уродства. Так обычный человек становится хищником, открывая в себе первобытные тёмные инстинкты. А окрепший Хищник в дальнейшем, вкусив человеческой крови и ощутив власть над чужими жизнями, отдав себя на волю Тьмы — становится Монстром, убийцей, непоколебимым и безжалостным. Инстинкт насилия вытесняет человечность почти целиком. И без того тёмную душу заполняет бесконечный мрак.       Никто раньше не смел настолько сильно приблизиться к Сальваторе. Все они могли лишь смотреть на него с обожанием или ненавистью, хотеть, проклинать, любоваться, бояться, желать. Но только издалека. Никто не осмеливался протянуть руку прямо в холодную, глубокую и страшную Тьму. Никто не был готов окунуться в неё с головой, принять, пропустить через себя… и полюбить — по-настоящему, не отвергая, не боясь, не желая исправить или изгнать. Никто, кроме Него.       В итоге… Йена Сальваторе никто не научил искусству любить или строить близкие отношения, как и, очевидно, Норвуда Блэка. Они оба — противоположно разные, но вместе с тем такие похожие, как половинки одного целого, как Инь и Ян — не умели любить. Но любили: неистово и безумно, порой не справляясь с собственными чувствами — новыми, неизведанными, опасными и слишком сильными. Два бесконечных одиночества, два вечно странствующих хищника, две неудержимые стихии — в конце концов стали одним, слились воедино.       Вместе с осознанием силы собственных болезненных чувств, маниакальной привязанности и всепоглощающей любви, пришло осознание и другого. Того, чего Хищник не испытывал так явственно уже очень давно. Того, что, казалось, победил уже очень давно, научился противостоять, изгнал.       Страх.       Дикий и жуткий страх — потерять, разрушить, остаться без того, кто стал смыслом жизни и единственно важным, неотъемлемой частью его самого. И осознание этого страха ледяными клешнями давило глотку и загнанное под ребра сердце Хищника, всё глубже вгоняя острые стальные зубья капкана в податливую мягкость кровоточащих тканей.       «Я без Него не смогу».       Понимание самого этого факта пригвождало Пантеру к земле, заставляя лихорадочно метаться и рычать — шею хищной кошки, никогда прежде не знавшей тяжести таких цепей, сдавило металлической удавкой ошейника.       Затуманенный вязкой дымкой тяжёлых мыслей, взгляд Йена медленно оторвался от тёмной поверхности потолка и плавно скользнул к красивому лицу мирно спящего рядом Норвуда.       «Ты ведь тоже это чувствовал… чувствуешь?»       Всецело принадлежать другому — тяжело. Не просто любить, но отдаться без остатка — страшно. Понимать и осознавать, что не сможешь жить без Него — невыносимо.       Горло сдавил горький ком, когда события прошлого вечера, так заботливо подброшенные темной стороной сознания, кинолентой смазанных картинок пронеслись перед мысленным взором. Ненависть и боль, ревущие в глазах любимого Зверя, кислотой разъедали нутро, заставляя скованную цепями Пантеру приглушенно и жалобно выть.       Вина — мерзкое чувство, болезненное, уничтожающее, способное раздавить. В последний раз Йен чувствовал неподъёмную тяжесть вины так сильно, когда узнал о смерти своего Наставника. За то, что не был с ним в тот момент, на том чертовом задании. За то, что не смог защитить Льва, Учителя, того, кто стал ему практически Отцом, от смертельного укуса ядовитой змеи. Он понимал, что, скорее всего, ничего не смог бы сделать, просто поймал бы пулю и принял смерть вместе с Исикавой. Но увидев безжизненное тело Наставника в чёрном, скромном деревянном гробу — не смог себя простить за то, что не был рядом. И добровольно погрузился в бесконечный одинокий мрак на долгие годы.       Сейчас же, как никогда ранее близко подпустив к себе другого человека, испытав привязанность и чувство невиданной прежде силы — он сам чуть всё не разрушил, собственными руками, и из-за чего? Из-за совершенно незначительной мелочи. И пускай Йену и было абсолютно и откровенно плевать на того пацана, он всё же понимал, что это не оправдание. Осознание того, что он едва ли не предал того, кто стал для него Всем — давило свинцовым грузом к земле, дробило кости и внутренности, терзало нутро в кровавые клочья.       Зверь, умиротворенно спящий рядом, согревающий окоченевшего Хищника своим природным и таким родным уже теплом, отдавшийся любимому целиком, и духом, и телом — казалось, будто бы простил его…       Йен понимал, чего Блэку стоила прошлая ночь. Понимал, что ради него гордый, сильный, свободолюбивый Волк наступил на горло собственным принципам, страхам и установкам, даже достоинству. Он наверняка прошел внутри себя через свой собственный персональный Ад. Синигами видел это в тот самый момент, ночью, в его прекрасных, пылающих в полумраке глазах.       Они целиком отдался своему Богу Смерти, несмотря ни на что. Но простил ли?..       Сам Хищник так просто простить себя за бездумно совершенную ошибку и причинённую Ему боль — не мог. И что, если и Норвуд не сможет?       Мерцающий охлажденным серебром взгляд мужчины, прикованный к лицу любимого Демона, наполнился вязким, жгучим отчаяньем. Беззвучный медленный выдох лишил легкие воздуха, позволяя стальным тискам неослабевающего капкана сдавить сердце ещё сильнее.       «Я не могу тебя потерять».                     POV Блэк.              Нос по-собачьи дёрнулся. Не по-человечески развитые обонятельные рецепторы уловили манящий аромат возлюбленного. Он рядом. Неторопливо разлепив всё ещё стянутые сном глаза, Пёс, пару раз сморгнув остатки дремоты, взглянул на потрёпанную годами перегородку дома. Внутренности черепа мягко омывала велюровая пустота удовлетворения. Взрывчатая смесь тьмы Демона стимулировала центр удовольствия обмякшего мозга. Сытость плескалась внутри, подобно штормовым волнам огненного океана. Его вкус ублажал чертей Блэка. Распяв Владельца, мужчина продолжал наслаждаться жизненной энергией, струящейся из Его скованных конечностей.       Йен Сальваторе пал жертвой мятежного норова Они. Стал частью его дьявольских устремлений. Познал всю прелесть взбешённого Беса. И это доставляло неимоверное удовольствие, не способное сравниться ни с одной из радостей бурного потока Бытия.       Пробуждающуюся физическую оболочку поразила вспышка пульсирующей боли. Задницу будто разрывало накалом затупившегося клинка. Крепко сбитую спину ломило. Поясница ныла. Хрипло рыкнув и стиснув скрежещущие клыки, Зверь медленно улёгся на лопатки. Зря — стало только хуже. Впрочем, он знал, на что шёл. Болезненные ощущения — ничтожная цена за доказательство своих рьяных чувств. Норвуд, скованный пульсацией недомогания, метнул тлеющий угольный взгляд на замершего Хищника. Точно в кому впал — никаких признаков жизни. Сальваторе будто почивал на руках Смерти — дыхание едва уловимо, тело застыло льдистой коркой, температура понижена. Божественная красота лика — невозмутима. Он как каменный страж, охраняющий вход в синтоистский храм. Величественный служитель комаину, отгоняющий злых духов. Пламень Они обжигающими языками вылизывал совершенную наготу Йена. Жадно клокочущая магма вливалась под лоск выбеленной кожи, врывалась в венозные потоки крови ронина.       Полноправный Владелец, подчиняющийся своему Оками.       Превозмогая дробящую боль, Норвуд перевернулся на другой бок, лицом к желанному Синигами. Ладонь опустилась на неподвижную мощь мраморной груди. Касания — пыл тысячи огненных бесовских пастей, сверкающих во мраке разверзшейся пропасти дьявольской сути Зверя. Блэк знойно выдохнул. Пятерня круговым движением переместилась на горло. Подушечка большого пальца любовно очертила остроту кадыка. Потускневшие отметины волчьих зубов жарили Пантеру с новой силой. Выше — к искусно вырезанным чертам лица. Фаланги обрисовали линию точёной челюсти. Ещё выше — скула опалена чувственным касанием. К надбровной дуге — смягчённое давление огня тронуло блёклый шрам. Мужчина сглотнул. Глотку жарила жажда. Из раскрытой пасти потянулось красное жало. Норвуд пылко, забыв о физическом дискомфорте, вылизал линию жилистой шеи Сальваторе. Язык стремился дальше, смачивая горячей слюной подбородок, затем — губы. Неимоверно лакомые, изодранные в клочья изголодавшимся Они. Переместив пальцы к пасти Хищника, брюнет бесстыдно оттянул уголок бледного рта, обнажая кромки белоснежных зубов. Жёсткий кончик жала пересчитал крепкие клыки Синигами. Титанический вес палящего дыхания вливался в глотку любимого, отогревал внутренности лучше первосортного виски. Пёс поддался импульсу, зародившемуся в сфере глубокого чувствования, и принялся беспорядочно покусывать будоражащую кровь кожу. Сильные челюсти с животной лаской прихватывали скулы, плоть уст, оттягивали тьму локонов. Периметр шеи, ключицы, плечи, твердь груди, рёбра, рельефный пресс — все доступные участки тела Йена обращались в пепел под напором пламенеющего Норвуда.       Он горит для Хозяина.       Волны расплавленных мышц гибкого стана сыто ворчащего волка окатывали Владельца. Самозабвенно облизав струящуюся вязь клёна момидзи, Блэк, поставив руки с обеих сторон костяка плеч Пантеры, оторвался от тёплого футона. Рывок — Зверь сверху, подминает под себя самурая. Татуированные бёдра стянули мощь таза, надёжно фиксируя.       Мерцающее серебро вспыхнуло из-под склеенных ресниц — проснулся, сукин сын. Если вообще спал. Одурманенный Блэк дышал жаром ручного хищника.       — Смотри на меня, — Оками рычит страстно и склоняется к лицу своего бога. Гибкий, завораживающий своей жёсткой дикостью, он напоминает неотвратимо пожирающее всё живое лавовое течение. Разгорячённые губы жгут уста ронина. Оскал. Темпераментный рык: — Только на меня.       Неукротимый. Обозначающий своё ретивое свободолюбие. Воплощение Хаоса.       Норвуд Блэк утянул Йена Сальваторе в Вечность. Зубами разорвал связь с реальностью. Временная категория «сейчас» утратила оковы рамок, растекаясь по необъятным просторам мироздания.       Прошлое, настоящее, будущее — явления, не имеющие никакого значения для       хищников, слившихся в одно целое.       Прошлое.       Вчера.       Висок прошибла шальная пуля воспоминаний. Пацан, отсасывающий Хозяину. Его рука на хрустящих из-за лака патлах. Он отталкивал его или… хотел, чтобы сучонок взял по самые гланды?       Любовная тягучесть чёрного взора взорвалась искромётным бешенством. Волчья морда, секунду назад источающая согревающий пыл, исказилась злобной болью обиды. И гущей разочарования. Желудок омывала кипучая ненависть. К тому мальцу, уже давно обратившемуся в настоящий пепел. И к Нему, обещавшему быть рядом, не предавать; к Тому, ради кого Блэк проглотил гордость высшего существа, поборол установки, паразитом точившие образ мышления.       Он отдался. Сделал всё. И что же Сальваторе? Свалил, надрался, подцепил распутного мальчишку и воспользовался его «услугами». Отвратительно. Уязвлённое самолюбие и преданное нутро ревели легионом озлобленных чертей.       — Понравилось тебе? — мышцы Они собрались смертоносной пружиной. Рык понизился до леденящего душу вибрирующего шёпота. Блэк взглядом вспарывал брюхо Пантеры, перебирал органы и вырывал куски плоти. Дыхание пламенной смерти выжигало слизистую горла провинившегося предателя. Зверь повторил тихо, срываясь на интимный шёпот: — Отвечай. Понравилось, как он сосал? Может, стоило оставить вас одних? Такой кайф обломал тебе, блять.       Он — Гнев. Один из семи смертных грехов. Иметь с ним дело — опасно для жизни. Плата за предательство — кровь.       Норвуд — натасканная мафиозная шавка, всегда действующая быстро. Если дело касалось личных ран, силы Демона не жалели никого. Против него попрёт лишь дурак. Даже Богу Смерти бессмысленно тягаться с разъярённым Зверем.       Сейчас — категория, вновь обретшая характеристику мимолётности — мужчина двигался стремительно. Рука вырвала из-под футона увесистый ствол Sig-Sauer P226. Германо-швейцарская разработка. Магазин на 12 патронов. Калибр — 9 мм. Послушная и надёжная «игрушка». Желание выбить мозги из башки Хищника яростным Цунами накрыло Блэка, подогреваемого импульсами. Взрывная натура, невыносимый характер. Магма тянула жилы этого взбеленившегося Пса.       Большой палец с глухим щелчком отвёл курок.       Взгляд — категорически страшный, источающий всю тяжесть хлёсткой обиды.       Фаланга указательного подцепила спусковой крючок.       Пасть разорвана яростным оскалом.       Дуло пистолета могильным холодом обдало лоб Сальваторе.       — Ненавижу, — звериный взор мигнул бликом злости, переливался ревнивыми отсветами, полыхал сатанинским огнём растоптанного доверия, — ненавижу тебя, Йен Сальваторе. Ты, ублюдок…       Пушка настойчиво упиралась в лобовую кость. Стоит Псу спустить крючок — мозговая каша изгадит футон, на котором ночью тела хищников схлестнулись в животном оргазме.       — Говорил, что не предашь. Что тот пацан ничего не значит. А я поверил, блять. Разворотил нутро. Позволил… — голос дрогнул хриплым всплеском. Дыхание адской гончей рвало бешено вздымающуюся грудь. Вновь рык — ломкий, то и дело срывающийся на безбашенный рёв: — … трахнуть себя. Ты представляешь, чего мне стоило зад подставить? Ради тебя, блядский мудак…       Губы Норвуда загнанно поджались. Желваки осатанело дёргали углы скул.       — Если б я знал, что любить так больно, нахуй бы послал всё это. Уж лучше словить пулю, чем… — севший лай униженной собаки оборвался. Тёмный, как разлом Бездны, взор вспыхнул нестерпимо болезненной любовью.       Он не сможет выстрелить.       Законный Владелец — всё для побитой дворняги, наконец нашедшей смысл своего существования. Он может изменять, убивать, бить свою верную псину, однако Норвуд не перестанет любить его — неистово, жертвенно, искренне. По-настоящему. Горечь внезапно очеловеченного насыщенного голоса рванула придушенную глотку Блэка:       — Да пошёл ты.       Зверь замахнулся и отшвырнул ствол в угол комнаты, утопающей в рассветных лучах. Рывком поднявшись на ноги, освободив тем самым Хозяина от веса своего тела, охваченного первозданным пламенем, Они отвернулся. Литые расправленные плечи горделиво застыли. Волевой, непобедимый, Демон источал мощь духа, который невозможно сломить. Он никому не позволит топтаться на своих чувствах.       Копчик зверски болел. Остывшее семя Хищника неприятно тянуло переполненный зад. Мочевой пузырь сдавило — нужно отлить. И покурить. Подцепив с пола пачку сигарет, Блэк, не собираясь одеваться, подставляя свою прекрасную наготу трепетному теплу восходящего солнца, направился во двор. Изображение Христа перекатывалось на стали спинных мышц. Маска они на груди пылала, выжигая отчаянно бьющееся сердце истинного воина.       Зверь закурил и, позволяя прохладе ветров Хоккайдо омывать оголённый стан, двинулся к дереву — справлять нужду приятнее всего на свежем воздухе.       Тем более после отменного секса с одновременно любимым и ненавистным человеком.              POV Йен.              Всё оказалось ещё хуже, чем Йен предполагал.       Утро, начавшееся с бесконечно согревающей замёрзшего Синигами любовной звериной ласки, уже спустя считанные минуты обернулось сущим кошмаром. Ярость, и, что ещё хуже, боль его Зверя — заживо разрывали едва ещё бьющееся сердце Хищника на куски. Со свирепым остервенением, безжалостно, совершенно беспощадно. Каждое, сказанное Блэком слово, уничтожало нутро, убивая Пантеру.       Человек способен умирать ментально очень много раз. Сильный человек — бесконечно. Хищник будет биться в агонии моральной смерти до тех пор, пока блеск в его глазах не потухнет безвозвратно.       Йен ничего не мог сказать. И не приставленное ко лбу стальное дуло пистолета пугало больше всего. Синигами неотрывно смотрел лишь в чёрные, источающие ненависть и боль глаза любимого Демона. Прежде он не знал, что может быть так больно видеть, как страдает другой человек. А каково тогда самому Блэку, чувствующему себя преданным?       Хотелось закричать, что это не так. Что не предавал. Не для того, чтобы оправдаться; только для того, чтобы Он это знал. Чтобы остановить его страдания, унять его боль, впитать ярость. Йен готов отдать себя на растерзание любому мраку, только бы Он больше никогда не страдал. Не из-за кого, и уж тем более не из-за того, кого настолько сильно полюбил.       Хотелось сказать, что всё понимает. Знает. Любит. Произнести вслух слова, которых не говорил вот так, откровенно и прямо, в глаза, ещё ни одной живой душе. Разорвать собственную грудную клетку и отдать Демону на съедение своё окровавленное сердце. Но любые фразы застревают в сдавленной невидимой удавкой глотке, а пропитанные обидой и ненавистью слова Зверя ядовитым токсином въедаются в раздавленное нутро Пантеры.       Физическая смерть — это не самое страшное, что может быть. Лишь логический, естественный конец пути. Прошедший Путь Воина давно готов к физической смерти. Всё равно теперь существование без дикого пламени Норвуда Блэка рядом — не имеет никакого смысла…       Но пуля не пробивает череп Сальваторе, хотя он к этому и готов. И боль в Его глазах никуда не исчезает. Разбитый чувством предательства Демон, несмотря ни на что, нечеловечески прекрасный и сильный — просто уходит, оставляя распятого Бога Смерти наедине со своим собственным кошмаром наяву.              ***              Йен вышел из дома только спустя примерно полчаса после того, как Блэк покинул комнату. Полчаса, растянувшиеся для него бесконечностью. Время, за которое серебряное пламя глаз Синигами успело практически померкнуть и утонуть в промозглой тьме — совсем не той, что была в них прежде. Эта Тьма не оставляла никакого шанса на спасение или хотя бы существование владельцу оболочки. Квинтэссенция мертвенного мрака и холода, выжигающая саму жизнь и любые её проявления.       Норвуд обнаружился на деревянном крыльце, по обыкновению потягивающий очередную сигарету, сидя лицом к восходящему над далёким горизонтом солнцу.       Синигами не стал медлить. Сделать этот последний шаг, стоя на краю пропасти — жизненно необходимо. Даже если в итоге любимый Демон всё равно не протянет руку в ответ.       — Я не предавал тебя, — голос Хищника звучал непривычно сипло и тихо, так говорят в последние минуты жизни умирающие на поле боя от тяжёлых ран. Или же те, кто потерял всё.       Йен остановился в шаге от широкой спины Норвуда, застыл окаменевшей статуей, и не надеясь, что он что-либо ответит или хотя бы повернётся. Но это и не нужно.       — И не собирался предавать. Мне было плевать на того пацана. Плевать на кого угодно. Было до ужаса тошно от того, что я могу быть не нужен ТЕБЕ.       Негромкий голос дал едва заметную осечку, дрогнул почти неслышно. Все слова казались неправильными; даже обыкновенного, пускай и самого искреннего «прости меня» казалось недостаточно. Чертовски недостаточно. Замолчав на несколько долгих секунд, Йен беззвучным шагом сократил расстояние между ними и опустился на колени позади любимого Демона, совсем близко. Даже если оттолкнет — он не отступит. Холодные руки мягким, невесомым движением скользнули к сильным бокам Норвуда, по крепким рёбрам, дальше, вперёд, обвивая горячий стан мужчины целиком. Хищник склонил голову к литому плечу Зверя, опуская тяжёлые веки на почти потухшие, кажущиеся выцветшими глаза.       — Я не хотел причинять тебе боль, — шёпот на грани хриплого надрыва, честный, из глубины самой чёрной души, сквозь жгучую боль, сдавившую глотку и клетку рёбер. — Можешь убить меня, без тебя я всё равно не жилец.       Заледеневшая ладонь Бога Смерти, познавшего сильнейшее, прекраснейшее, и самое разрушительное чувство, угасающим теплом легла на горячее, могучее сердце Они. Признание — самое честное, до боли искреннее — шаг в бездонную пропасть:       — Я люблю тебя, Норвуд. И принадлежу только тебе. До последнего вздоха.                     POV Блэк.              «Ты нужен мне. Только ты. Видимо, херово это показывал, сам виноват. А ты — херово обрабатывал информацию, дятел».       Блэк не обернулся. Дыхание Хищника с любовным трепетом омывало напряжённую сталь непоколебимой спины. Пальцы босых ступней, стоящих на земле, невольно подкрутились — раскалённая жижа тошнотворного унижения всё ещё выжигала вены. Плевок в душу ледяной слизью полз по стенкам нутра, опасливо забившегося в свою берлогу. Оскорбление после полученной оплеухи — ничто в сравнении с застреленным доверием размякшей собаки. Злоба разъедала стенки пустого желудка, затягивая его хитрым морским узлом.       Сокращает расстояние. Уверенно, решительно. Мышцы застыли в боевой готовности — Норвуд в любой момент готов был броситься на обидчика озверевшей псиной. Пусть только даст повод, говнюк.       Опускается на колени. Блэк смотрит прямо перед собой и мучительно медленно тянет зубастой пастью мирно потрескивающее курево. Тяга. Смачная, вплоть до онемения впалых щёк. Глотку трогает желанная горечь едкого дыма. Накалившийся до предела торс отзывается на прохладу жестковатых рук дрожью — не возбуждения, не наслаждения от близости с любимым, нет; так колеблется мощь утробно рычащего ощетинившегося животного. Но мужчина по-прежнему неподвижен. В глазах — эффузия неприязни.       Вес головы. Ему тяжело. Норвуд это чувствует всем своим волчьим существом. Сальваторе пахнет… страхом? Боится. Но не так, как все те обоссавшиеся крысы, рискнувшие перейти дорогу Блэку.       Страх Хищника — Тьма, морозная и одинокая. Нотки былого сиротского холода мелькнули в аромате Хозяина. Однако сейчас он тянется к огнедышащему Демону, говорит с вяжущей искренностью, будто бы… страшится потерять?       На какой-то миг в сузившихся звериных глазах отразился усталый отсвет шаткой надежды.       Холод ладони обжёг вулканически горячую грудь. Бог Смерти говорит, точно испускает дух. Признание — вербальное, прямое, до одури чистое — проникает в нутро Пса, принявшего свирепую стойку. Чего ему стоило сказать это? Вот так, честно. Сердечная мышца предательски сжалась, оглушающе громыхнув о крепкую грудь.       Слова Йена болью вгрызлись в «подкорку», парализовали мышцы. И в то же время грели, убаюкивая разбушевавшийся Пламень. Брюнет развязал затянувшиеся мускулы, расслабляясь в объятиях Хищника. Сигарета, стиснутая челюстями, обмякла, едва удерживаясь на нижней губе.       «Любишь, значит».       Сомневаться в Его словах — богохульство. Если так подумать, Синигами неоднократно показывал серьёзность своих намерений. Мудаком был знатным, хер поспоришь. И все же — когда это началось? Пальцы перехватили дымящуюся папиросу, отнимая её ото рта. Язык лениво перевалился в пасти, смакуя никотиновое послевкусие.       — Знаешь, как увидел тебя в первый раз — буквально выпал. Тобой хотелось восхищаться. А ещё так и подмывало ебалом о стену приложить, — рычащая глубина пёсьего голоса добродушными раскатами омывала чуткий слух Пантеры. — Ещё помню запах в том сраном кабинете — буквально несло одиночеством. Я ещё подумал, какого хуя ты так воняешь. Никогда не встречал людей, которые бы так пахли.       Норвуд прикрыл глаза, погружаясь в ностальгический транс. Былые дни психоделическим калейдоскопом сменяли друг друга. Печальная улыбка тронула линию тонких губ.       — И в тот же блядский день у меня встал. На тебя, прикинь? Пришлось дрочить. Твоя аура пробудила во мне какое-то необузданное желание. Ах, да… — мягкость линии рта разрезал откровенно хулиганский оскал. Морда Пса озарилась шальным ребяческим светом: — … тот кофе, помнишь? Я в него харкнул. Выбесил дико, мудак.       Пылкая грудь дрогнула в искреннем смехе — чисто по-человечески, с неприкрытой искренностью.       — А тогда на парковке, когда вызвался подвезти твою задницу, — Блэк любовно раскручивал клубок воспоминаний. Нить за нитью. Образ за образом. В примирительном ворчании — ранимое тепло, выраженное чувственной хрипотцой: — Застрелить тебя хотел. Ствол нарыл. Сильно ты изводил моё нутро.       Пальцы, удерживающие гаснущую сигарету, дрогнули, точно словили заряд статического электричества.       — Но сразу уши поджал, стоило увидеть, насколько ты заебался. И       прикосновение в момент, когда ключи выдрал, — Норвуд склонил башку вбок и боднул самурайскую голову, покоящуюся на умиротворённо опущенном плече. Пёс с той же звериной нежностью зарылся носом в смоль волос возлюбленного, зубами то и дело прихватывая особо непослушные прядки, натягивая их с игривым урчанием: — Ты был таким холодным. Хотелось согреть тебя. Отдать всё своё тепло — лишь бы выдрать к хуям чёртов лёд. Думаю, уже тогда я принял решение остаться с тобой. Несмотря ни на что. Считай, пропал.       Рык понизился до горячего шёпота. Зверь любит. Оберегает. Хранит каждое воспоминание о своём Смысле.       — И ничуть не жалею о принятом решении.