devil town

— Прости меня.       Таббо отрывает взгляд от тарелки и медленно переводит его на Техно, сидящего по другую сторону обеденного стола. Техно едва ли не пришлось выворачивать свои внутренности наизнанку, чтобы произнести эти два простых слова, и сейчас Таббо смотрит на него так, словно он пытается заглянуть прямиком в его душу, перерыть её ещё раз и взвесить все «за» и «против», дабы самому решить, насколько эти извинения искренни и стоит ли их принимать. — За то, что оставил тебя в машине, — у него голос хрипит, так уж тяжело вытаскивать из себя каждую букву. Техно есть, за что извиняться, и случай с машиной — песчинка на холме из его ошибок, но сейчас он может просить прощения лишь за это. — Это… Я хреново поступил, я не подумал, и я не должен был оставлять тебя одного.       Фил сейчас на телефоне в соседней комнате. Он повышает голос; от раздражения до гнева один шаг. Они разбирают несколько фраз. «Ищите его сейчас», «Нет, он не сбежал».       Техно чувствует, как в желудке завязывается очередной узел с острыми краями. Томми пропал.       Пристальный взгляд Таббо оставался всё таким же тяжёлым, что и пару минут назад. — Было хреново сидеть там в одиночестве.       Техно тошнит, его так тошнит. — Я знаю. Прости. — Он резко поднимается и выбегает из кухни.

***

      Фил занят сегодня, он пишет заявления в полицейском участке и звонит всем, о ком сможет вспомнить, и даже больше. Так что Техно нужно забрать своего брата-близнеца с вокзала в часе езды отсюда.       Таббо садится на переднее сидение, не сказав ни слова. Техно кажется — он так отчаянно хочет верить в это — что этот жест означает прощение. Таббо пересекается взглядом с Техно и слегка поджимает губы, что можно было бы принять за подобие улыбки. К сожалению, Техно не может ответить ему тем же, но он медленно кивает головой в знак некой признательности.       Они молчат всю дорогу.       Прошло шестнадцать часов с тех пор, как Техно позволил Томми уйти.       Они сидели на вокзале. Послеполуденные солнечные лучи просачивались сквозь пыльные окна в разводах. Таббо уснул на плече Техно, несмотря на неудобную деревянную скамейку под ними. Он старался держать плечо всё это время под таким углом, чтобы голова Таббо не съезжала вниз. Он думает, это — меньшее из всего, что он может сделать после прошлой ночи.       Техно вертит телефон в руках в ожидании нового сообщения на экране. Последняя переписка была около двадцати минут назад. 13:52 техно: мы на месте 13:57 уилбур: поезд должен прийти в 14:15 13:57 техно: ясно       Техно весь день откладывал чувство горькой обиды. Он правда хотел бы, чтобы встреча с Уилбуром не была такой кислой. Он изо всех сил пытался вытравить из головы эту лукавую мысль, что так и нашёптывала: «О, ну конечно, теперь он возвращается домой. Когда уже слишком поздно и ничего нельзя сделать».       Пронзительный воздушный свисток, извещающий о прибытии поезда, гудит, вырывая Техно из мыслей. Таббо вздрагивает, резко подняв голову с плеча, Техно невольно протягивает руку, чтобы удержать его. Несколько секунд сонный Таббо оглядывается по сторонам, прибывая в явном замешательстве, после чего его лицо снова подёргивает знакомое разочарование.       Оно отдаётся колючим уколом у Техно в груди. Это первый раз, когда кто-то из них спал. Он думает, был ли Томми во сне Таббо или нет.       Поезд прибыл на станцию.       Первое, что Техно замечает на Уилбуре — его обувь. На нём были поношенные походные ботинки, шнурки обмотаны вокруг и завязаны сзади. Он встал на платформу прямо перед ними. Техно поднял взгляд. В остальном его брат выглядел… как и раньше: растянутый горчично-жёлтый свитер буквально висел на его высокой, долговязой фигуре; стёкла в круглой оправе на его носу; растрёпанная чёлка выбивалась из-под бордовой шапки.       Он выглядел так же как и всегда. Так, словно он никогда не уезжал отсюда. Он улыбался. И каждая новая мысль о нём тяжело оседала в лёгких Техно. — Эй, — сказал Уилбур с напущенной беззаботностью, слишком уж радостный тон с учётом обстоятельств. У него рюкзак на одном плече и гитара в чехле на другом, а в руке чемодан. Похоже, он действительно собирается остаться надолго.       Техно поднимается на ноги, Таббо молча следует за ним. — Тебе помочь? — Ничего, я справлюсь, — отвечает Уилбур, поправляя свой рюкзак. — Эй, Табсо!       Таббо смеряет его нечитаемым взглядом. В нём мелькает проблеск настороженности, всего на секунду. — Привет, Уил.       Техно смотрит на Уилбура. Если он и заметил секундное сомнение Таббо, на него это не повлияло. Он уверенно подходит ближе и жмёт Уилбуру руку. — Где ты припарковался?       Техно идёт впереди, ведя его к машине. Уилбур закидывает чемодан и рюкзак в багажник и садится на пассажирское. Таббо уже забрался на задние сиденья.       Когда все они оказались в машине и были готовы выдвигаться, Техно вдруг замирает. Оно пожирает его. Руки слишком тяжелые, тело тянет вниз, словно в живот накидали кучу камней, а к горлу снова подбирается скользкая тошнота. На самом деле это лишь противное чувство тревоги, затягивающееся верёвкой на шее. Их трое в машине. И так и должно быть — только он, Таббо и Уилбур — но чего-то всё равно не хватает. Ощущение незаконченности, словно он упускает что-то очень важное. Это чувство неправильности бегает у него под кожей, царапаясь изнутри. Оно отдаётся кровью в висках и затуманивает мозг, в ушах звенит, и всё вокруг начинает отдаляться, картинка размывается, движения становятся такими медленными.       Станет ли это воспоминание ещё одной точкой в его памяти, за которую он будет хвататься снова и снова, каждый раз проигрывая его заново? Что такого он сделает в следующую секунду, о чём будет сожалеть до конца своей жизни?       Уилбур беспокойно смотрит на него. Техно вдруг осознаёт, что был неподвижен слишком долго. Ключ в его руке застыл перед замком зажигания и за это время не сдвинулся ни на сантиметр. — Ты в порядке? — тихо пробормотал Уилбур. Последняя надежда на честный ответ умирает и гниёт на губах Техно. — Я рад, что ты вернулся, — выдавливает он из себя хриплым голосом. Техно не уверен, насколько это правда и правда ли вообще, но если сейчас он скажет что-нибудь другое, то несомненно пожалеет об этом в будущем.       Машина двигается с места.       Таббо снова засыпает, пока они в дороге. Техно рад, что тот может поспать ещё немного. Ни у Техно, ни у Фила за всё это время не представилось ни единой возможности просто сесть и закрыть глаза, на секунду отпустив все страхи и переживания. Но Техно в каком-то смысле рад этому. Ведь если он позволит себе попытаться заснуть, одно и то же воспоминание снова начнёт окутывать его больной мозг, вращаясь вокруг него и набирая скорость с каждым новым оборотом, пока мысли Техно не превратятся в откровенный бред.       Но цена за спасение от сумасшествия — отсутствие сна в течении тридцати шести часов, что уже перестаёт быть столь незаметным. Его разум делился на части и разбегался по закоулкам смеси памяти и мыслей, от которых Техно так отчаянно старался огородить себя.       Уилбур копошился с радио, тихо напевая себе под нос. Техно хотелось вырубить это радио к чёрту. Ему хотелось чётче слышать голос своего брата, хотелось присоединиться к нему, хотелось сказать быть чуть потише, ведь Таббо спит… Техно хотелось, чтобы чувство, разъедающее стенки его желудка изнутри, ослабло хотя бы на несколько минут.       Автомагистраль за окнами машины неслась перед глазами с большой скоростью. Техно нервно постукивает пальцами по рулю, украдкой бросая ещё один взгляд на своего названого близнеца.       Они с Уилбуром были намного больше похожи внешне, когда были младше. На самом деле они лишь двойняшки и в сущности совсем не идентичны. Но раньше они оба пытались сделать всё возможное, чтобы быть максимально похожими друг на друга. У них даже неплохо получалось, пока Уилбура не тронул его последний скачок роста, после чего тот стал на добрых полголовы выше. Зато в весе он так почти и не прибавил, в отличие от Техно. Ещё когда-то у них была одинаковая стрижка. Но в двенадцать лет Уилбур решил, что хочет волосы короче, а Техно — наоборот, стал их отращивать. Но цвет волос у них обоих оставался одинаковым в течении всего подросткового периода.       В четырнадцать лет они вместе покрасились в синий в раковине ванной, пока Фила не было дома. Не потому, что они думали, что он не разрешит им эту шалость; просто они хотели сделать всё самостоятельно. Их выходку нельзя было считать за бунт, потому что, когда Фил вернулся домой, он лишь закатил глаза с любовью, а затем повёл нарушителей спокойствия к настоящему парикмахеру, чтобы исправить все их непрофессиональные косяки. Но всё же, тогда для них это ощущалось, как маленькое восстание. Ведь тайком стащить дешёвый осветлитель, а потом покраситься дома казалось чем-то таким крутым и взрослым.       Когда синий вымылся, они оба покрасились в красный. Тот выцвел, Техно понравился розовый. Уилбур вернулся к родному каштановому, а Техно перепробовал всю палитру оттенков от пастели до бабблгама, остановившись всё же на бледно-розовом. И за эти шесть лет почти ничего не изменилось.       Уилбур и Техно всё ещё выглядели как братья, несмотря на некоторые различия. У них у обоих собираются маленькие морщинки у глаз, когда они улыбаются, хотя у Уилбура эта черта сильнее выражена. У них одинаковая форма подбородка, одинаково хреновое зрение и у обоих очки в разных оправах, но на почти идентичных носах. Они всё ещё похожи друг на друга, просто не так сильно, как раньше. Уилбур выглядит старше, чем Техно. Глядя на них, больше нельзя было ошибочно подумать, будто они близнецы.       И это оставляет горький укол тупой иглой в груди Техно. Они всё ещё братья. Но они не чувствуют себя близнецами, как было когда-то.       Когда им было по шестнадцать, они оба прокололи по одному уху. Они купили парные серёжки и разделили их, каждому по одной, по половинке целого.       Техно всё ещё носит свою. Он думает, осталась ли вторая при Уилбуре.       К моменту, когда им исполнилось семнадцать, Уилбур уже перестал разговаривать. Не в целом, а о важных вещах. Он спросил Фила, можно ли ему переехать в отдельную комнату, и Техно всё тогда никак не мог понять, почему. Уилбур сказал, что ему просто нужно личное пространство. Что ему хочется больше места, что так он сможет играть свою музыку, не беспокоя при этом Техно, и ещё тысяча и одна причина, которые на самом деле никогда ничего не объясняли. Уил сказал тогда, что им в любом случае придётся привыкать жить раздельно, из-за колледжа.       Техно думал, что они станут соседями по комнате, когда поступят в колледж. И за всё время тогда его ни разу не посетила мысль о том, что их планы могут измениться.       В восемнадцать лет Уилбур уехал учиться. Техно был зачислен в онлайн-школу.       Кто-то должен был остаться дома. Таббо на тот момент только что переехал к ним, а Томми было всего четырнадцать. И Таббо было четырнадцать тоже, а его жизнь уже пошла наперекосяк, земля вылетела из-под ног, и началось падение. Кто-то ещё должен был быть рядом в то время.       Итак, Техно забрал заявление из колледжа, в который они с Уилбуром планировали поступать. Кто-то должен был остаться.       И Уилбур должен был уехать.       Теперь он снова дома.       Уилбур посмотрел в зеркало заднего вида, наблюдая за Таббо, уснувшим, прижавшись щекой к окну и негромко посапывая. — Как он? — тихо спросил Уилбур, не отрывая взгляда от зеркала.       Техно пожал плечами. Он не знал, что ответить. — Ты имеешь в виду, с прошлой ночи? Потому что если да, то ответ будет херовым, — как и в случае с каждым из них.       Уилбур хмурится. — Я имею в виду, в целом. С… да со всем. С приспосабливанием, в общем. — Прошло три года, Уилбур. Думаю, он успел приспособиться.       Уилбур наконец полностью отрывает взгляд от зеркала и переводит его вперёд, на дорогу. — Да. Да, ты прав, я просто… был не уверен. Он всегда такой тихий, когда я приезжаю. Я не знал, всё ли у него хорошо в этом плане. — Он вообще всегда тихий, — ответил Техно. Что не совсем было правдой, ведь Таббо может кричать и смеяться так же громко, как Томми, и он действительно кричал и смеялся до боли в горле, когда выигрывал в видео-играх, кидался подушками или попкорном. Но он делает это лишь в присутствии очень ограниченного количества людей, и Техно горд тем, что он является одним из них. Если Уилбур никогда не видел Таббо с этой стороны, то это его вина.       И снова скребущее чувство обиды. Техно приходится напоминать себе, что он старается избегать его.       Уилбур выглядел так, словно не знал, что ещё сказать. Техно чувствовал то же самое. — Как папа? — наконец спрашивает он.       Техно хотелось рассмеяться. Это самый до глупого неискренний разговор из всех, что у них когда-либо были раньше. — Он занят. Как и всегда, впрочем. — Это похоже на него. — Ага.       Техно съезжает с главного шоссе и направляется в сторону леса. Справа ответвляется грунтовая дорога, ведущая к заброшенной угольной шахте, в которой однажды ошивались шестнадцатилетние Техно и Уилбур, улизнув из дома на одну ночь. Вся команда была в сборе тогда: Дрим, Джордж, Сапнап, Карл, Квакити. Они рискнули пробраться глубже в шахту, а Квакити притащил откуда-то самое дерьмовое пиво в мире. Но им было по шестнадцать, не то чтобы они знали, каким на вкус должно быть хорошее пиво. Поэтому каждый украдкой кривился от вкуса, но продолжал пить и притворяться, будто ему нравится. — Как ты сам? — спросил Уилбур после ещё одной минуты напряжённого молчания. — Как школа?       Техно сжимает руль до белых костяшек. — Давай не будем. — О чём ты? — Уилбур притворяется, что не понимает. Техно знает это. — Ты здесь только потому, что Томми пропал, — резко отвечает Техно. — Ты решил наверстать упущенное, или что? Хватит нести херню. Томми, блять, исчез. Он исчез, и ты должен спрашивать о нём.       Уилбур выглядел так, словно Техно ударил его: глаза широко распахнуты, рот открыт, будто он собирался что-то ответить, но все слова вдруг покинули его. Техно думает, что, наверное, он бы чувствовал себя виновато в этот момент, если бы он вообще мог ощущать хоть что-то, кроме игр чертей в своём животе. — Прости, — наконец выдавил Уилбур надломившимся голосом. — Я… прости.       Техно ждёт, когда он спросит что-нибудь ещё. Скажет хоть слово.       Но он этого не делает.       Уилбур снова начинает играться с радио, лишь бы спрятать взгляд и занять чем-нибудь дрожащие руки. Они не говорят весь остаток дороги.

***

      Квакити просыпается с ужасной головной болью, шея затекла, а в животе урчало.       Он попробовал скатиться с жёсткого, уродливого дивана Сапнапа, но после бросил эти попытки и с трудом разлепил глаза. Он попытался приподняться, но запутался в простыне, которую сам же за эту ночь превратил в кучковатое нечто, и потеряв равновесие, сорвался с края дивана и полетел на пол.       Отлично. Замечательно. Охренительное утро.       Квакити ворчит что-то недовольное себе под нос, выпутываясь из предательской простыни, и направляется на кухню. По дороге туда он спотыкается о собственный чемодан, блёклый и потрёпанный временем, но достаточно вместительный, чтобы Квакити мог перетаскивать всё своё нажитое добро с места на место. Он пинает чёртов чемодан, торопя его скорый путь к помойке, и тихо взвизгивает, морщась, ударившись мизинцем о колёсико.       Урчание внутри уже не столь тихое и куда более требовательное.       Когда Квакити наконец добирается до кухни, он видит, как Сапнап напротив него с кружкой кофе в руке, облокотившись о столешницу, вкидывает бровь. — Ты всё ещё не умеешь нормально просыпаться. — Пошёл на хуй, — беззлобно ворчит Квакити. Он тыкает пальцем на кружку Сапнапа: — Дай.       Закатив глаза, Сапнап передаёт свой кофе и тут же поворачивается к кофеварке, чтобы сделать ещё один. Квакити обхватывает пальцами тёплые керамические стенки стакана. — Фу, там же твои микробы, — говорит он. Сапнап отпускает усталый вздох, но Квакити отпивает из кружки, прежде чем тот успеет что-то сказать.       Кофе обжигает язык. — Черти! — шипит он, резко отставляя стакан на стол. — Пиздец, он же горячий! — Кто, я? Я-то да, — легко отвечает Сапнап, и Квакити хочется бросить что-нибудь в него. — Это кофе, дурачок. Конечно, он горячий.       Квакити падает на ближайший стул и опирается спиной о кухонный стол, пряча лицо в руках. Он всё ещё чувствует себя уставшим, а яркий солнечный свет, проникавший в комнату, совсем не помогал его головной боли. Так что он закрывает глаза, всё ещё не убирая ладоней с лица, и сидит какое-то время в темноте, успокаиваясь, пока кофе рядом с ним остывает. — Я ненавижу тебя. — Правда? — говорит Сапнап, Квакити слышит звук льющегося в ещё одну кружку кофе. — Это ты поэтому ехал сюда два часа на попутках, а потом объявился полностью разбитый на моём пороге?       Квакити поднял голову, чтобы недобро посмотреть на Сапнапа. Его друг ловит этот взгляд и выдерживает зрительный контакт. Будто он решил бросить ему вызов, заставить препираться.       Что ж, Квакити не из тех, кто отклоняет вызовы. — Я не полностью разбитый, — говорит он. Сапнап лишь вздыхает и садиться напротив него. — Ты не обязан продолжать делать всё это, — успокаивающе говорит он, словно обращаясь к ребёнку. — Мы не должны быть твоим вариантом на самый крайний случай. Ты ведь знаешь это, правда? Ты же знаешь, что можешь прийти сюда раньше, а не ждать, пока совсем не останется другого выбора?       Слишком раннее утро для таких разговоров. Квакити снова отпил из своей кружки. В его голове всё ещё пульсирует боль, а шея ноет из-за сна на неудобном диване. — Я знаю, — говорит Квакити. — Точно? — настаивает Сапнап. — Потому что это происходит уже в третий раз, и ты знаешь, что я люблю тебя и готов помочь в любое время, когда это потребуется, но это выглядит так, словно каждый раз, когда ты снова встаёшь на ноги, ты просто исчезаешь, пока мы снова тебе не понадобимся.       Квакити вздрагивает. — Я не говорю о том, что тебе нужно перестать приходить сюда, — его голос смягчается — о, как же он нежен с ним — и Квакити ёрзает на стуле от такого тона. — Я просто хочу, чтобы ты приходил до того, как наступит крайняя точка.       Он указывает на Квакити, а затем на то, что вокруг них: на футболку, которую тот носит, не снимая, уже три дня, дерьмовый диван, потрёпанный чемодан на полу, переживший три квартиры, две школы, четыре расставания и огромное количество неудачных мест работы. — Да, — пробормотал Квакити. — Я понял тебя.       Одна часть его хочет снова запихать все свои вещи в чёртов чемодан и свалить отсюда. Сапнап прав в том, что это несправедливо по отношению к нему, к Карлу и ко всем остальным, для кого он становится обузой в такие времена. Но другая часть, часть, которую он не понимает, и часть, которая всё равно всегда берёт верх, горько думает, что ничего на самом деле он не понял. Что он никогда не поймёт.       Сапнап не чувствует зияющей дыры в груди, в отличие от Квакити, и каждый раз, снова ступая в этот ужасный, богом забытый город Квакити ощущает, как появляются новые дыры, по всему телу и органам, оно разжирает его изнутри и снаружи. Но снова покидая это место, он всегда чувствует неугомонное беспокойство, отравляющее его мозг и конечности, всего его. Квакити проклят на веки ненавидеть свой дом, но и никогда не чувствовать себя лучше вдали от него.       Каждый раз, пытаясь объяснить то, что он чувствует, кому-либо, его всегда встречает ответ о «травме», «тревоге» и «аутоагрессии и деструктивном поведении». Но дело в том, что Квакити уже пытался думать об этом в таком ключе. Он посещал психологов и психотерапевтов. Он говорил. Он проходил снова и снова путь через каждую херню, какую мог вспомнить. Но беспокойство и боль не ушли.       Поэтому он решил, что проклят. Он просто проклят.       Сапнап всё ещё смотрел на Квакити. Последний ковыряет кусочек засохшей еды на столе, избегая зрительного контакта. — Карл скоро придёт, — наконец говорит Сапнап, меняя тему, словно подписав договор о перемирии. Квакити не против. — Так рано? — Кью, на дворе полдень.       Квакити косится на часы, встроенные в духовку, позади Сапнапа. Он прав. — Что ж, ладно. Я свалю отсюда, пока он не пришёл. — Ты не должен уходить, — говорит Сапнап. — Я уверен, он будет рад увидеть тебя. — Нет-нет, я понял, — говорит Квакити с напущенной лёгкостью, поднимаясь на ноги. — Не хочу мешать вам, голубкам. Всё в порядке. Даже не беспокойся о своём старом приятеле Биг Кью, он будет в порядке.       Сапнап медленно качает головой. — Ты такой глупый. Я вижу его каждый день. Ты можешь остаться. — Нет, — ещё раз повторяет Квакити. — Ты просто не знаешь, да, что у меня тоже сегодня горячее свидание.       Сапнап вскидывает бровь. — Я собираюсь прогуляться до продуктового и накупить всякой вредной еды на последние деньги, — говорит Квакити.       Сапнап продолжает смотреть на него тем же взглядом. — …И ещё я хочу спросить, нельзя ли у них устроиться на работу, — добавляет он.       Пока Сапнап делает завтрак — если это всё ещё можно было считать завтраком, учитывая то, что время близилось к часу дня — Квакити принимает душ и наконец-то снимает футболку. Он берёт худи у Сапнапа, пока стирает свою одежду. Нужно было уже давно сделать это.       Когда Квакити выходит из ванной со всё ещё влажными волосами, до него доносится громкий заразительный смех Карла из кухни. Он глубоко вдыхает, успокаивая себя, и проходит внутрь.       Карл тут же повернулся к нему, ярко улыбаясь, едва не светясь от счастья. Солнечные лучи из окна путались в его пушистых каштановых прядях, от чего те будто отливали золотом. Он весь словно сиял. — Квакити! Я так рад тебя видеть! — Эй, Карл… — не успел Квакити договорить, а Карл уже пересёк кухню и бросился в самые тёплые объятия из всех, что можно было представить. Квакити смеётся, обнимая Карла в ответ. — Ладно, ладно, привет. Боже, я тоже скучал.       Дыры, раскиданные по телу Квакити, всё ещё были на месте, но, кажется, в этот момент, в руках Карла, они ныли и кровоточили не так сильно. Он чувствовал тепло, нежность. Как в тот раз, когда им было по семнадцать, и они уснули одной большой кучей, а Карл всю ночь лип к нему. Это тёплое чужое худи и место, где он может спать и чувствовать себя в безопасности.       Если это тлеющие угольки подростковой влюблённости, что ж, так тому и быть. — Как дела? — спрашивает Квакити, пока Карл не успел спросить то же самое. — Хорошо! — Карл шагает чуть назад и складывает руки вместе. — Сапнап сказал тебе, что мы ездили посмотреть апартаменты на прошлой неделе?       Нет ни одной причины, по которой эти слова могли так сильно ударить Квакити где-то внутри, но так и случилось. Он выдавливает слабую улыбку. — Нет, он не сказал, у него секреты от меня. Вы переезжаете? — Нет, — говорит Сапнап и в то же время Карл отвечает: — Может быть! — Всё ещё может измениться, — мягко начинает Сапнап. — По крайней мере, до весны мы точно будем здесь. — Там есть задний дворик, — восторженно тараторит Карл, — значит мы сможем завести собаку. А ещё там две спальни, поэтому ты сможешь приезжать в любое время и оставаться с нами столько, сколько нужно.       Они шутили однажды о том, чтобы жить всем вместе, втроём, и Квакити действительно рассматривал такой вариант всерьёз тогда. Но это было в старшей школе, до того, как началось его проклятье. — Чёрт, это круто, — говорит он. — Это где-то недалеко отсюда? — Нет, — ответил Сапнап. — Мы выберемся из города.       «Выберемся из города». Фраза окутывала его мозг, повторяясь снова и снова. Это то, о чём они все говорили раньше, они хотели «выбраться». Хотели успеть покинуть этот город, пока он не высосет всю жизнь из них троих.       Квакити давно знал, что Сапнап и Карл уедут рано или поздно, причём скорее первое, чем второе. Может, это не самое гомофобное место, и, возможно, они могут даже держаться за руки в публичных местах, не получая в ответ слишком много дерьма. Но это всё ещё маленький город, тот самый город, в котором на один продуктовый магазин приходится три церкви.       Поэтому он не винит их. Они должны выбраться отсюда. Чем дальше они от этого места остановятся, тем счастливей они будут. И они будут ещё счастливее, если Квакити не будет слоняться поблизости, пытаясь затащить их обратно. — Что ж, ладно, — он махает рукой, пятясь к двери. — Если вы не против, я поспешу на своё горячее свидание с Доллар Дженерал и оставлю вас наконец в покое. — Пока, Квакити! — Карл машет в ответ, а Сапнап ещё раз напоминает: — Ты всё ещё не обязан уходить, если не хочешь. — Пока! — ещё громче кричит Квакити уже из коридора и выбегает за дверь.       Он любит и Карла, и Сапнапа. Правда любит. Если бы всё было чуть-чуть по-другому, он бы переехал с ними при первой возможности.       Но он весь усеян дырами, а самая большая, та, что в груди, растёт с каждым днём всё больше и больше, и однажды она поглотит Квакити. И последнее, чего он хочет, чтобы она поглотила и их тоже.

***

      В таком маленьком городке Квакити стоило ожидать, что он столкнётся хотя бы с одним знакомым. У них один продуктовый магазин на весь город — если Доллар Дженерал можно по-прежнему считать таковым — поэтому все закупаются здесь, если у них, конечно, нет времени и денег, чтобы добавить в своё расписание один час на поездку за покупками. То, что Квакити встретит хоть одного, хотя бы смутно знакомого человека, было неизбежно.       Просто он не ожидал, что его удача настолько ужасна.       Квакити стоял под магазинными лампами, излучающими искусственный, слегка зеленоватый свет, держа в одной руке пластиковую белую корзину, а в другой — пачку чипсов, и пытался произвести математические вычисления в своей голове. В его кармане лежит одинокая десятидолларовая купюра и больше ничего. Он не должен был превысить эту сумму, он почти уверен.       Потерявшись в собственных мыслях, он услышал отдалённые голоса и шаги, кто-то вошёл в пролёт. Квакити шагает ближе к полкам, не поднимая взгляда, чтобы дать им пройти, пробормотав: — Простите. — Квакити?       Следующий вдох застрял у него в горле.       Если бы Квакити мог оглядеть каждого человека в этом городе и выбрать из всех двух, кого он точно не хотел бы увидеть в пролёте с конфетами и чипсами в Доллар Дженерал, он выбрал бы этих двоих.       Это просто его удача.       Уилбур смотрел на него с удивлённой полуулыбкой на лице, подняв одну руку, чтобы помахать. На его фоне выделялся Таббо, который, в отличие от Уилбура, глядел на него с неприкрытым ужасом.       И Квакити не мог винить его. По крайней мере, это честная реакция, а это лучше, чем реакция Уилбура. — Уилбур, — наконец говорит Квакити и натянуто улыбается в ответ. — Пиздец, чувак, прошла целая вечность! Я понятия не имел, что ты вернулся. — Я тоже не знал, что ты снова в городе, — говорит Уилбур. Таббо за его спиной отвернулся от них, вдруг заинтересовавшись видами Орео на полках. — Я вернулся только что, вот буквально пару часов назад. — И уже стал мальчиком на побегушках? — неловко шутит Квакити, пытаясь удерживать разговор в беззаботном русле. Он думает, что если придерживаться такой техники, у него получится улизнуть, пока наружу не успели вылезти более глубокие темы или пока не прозвучит самый страшный вопрос: «Как твои дела?».       Уилбур пожимает плечами. — Нам нужно было купить какой-нибудь простой еды домой, все слишком заняты, чтобы готовить. — Такая же херня, — Квакити указывает на кучку полуфабрикатов в своей корзине. — Ну, за исключением того, что я просто ленивый, а не занятой.       Уилбур смеётся. Пачка чипсов всё ещё в руке у Квакити, и если, конечно, за эти три года ничего не изменилось, они всё ещё любимые для Таббо. Он кидает пачку в корзину Уилбура.       Таббо наблюдает за его действиями краем глаза. Секундная вспышка какого-то непонятного яркого чувства озарила его лицо, после чего он повернулся, чтобы посмотреть Квакити в глаза.       Момент неудобного зрительного контакта затягивается. Квакити не особо понимает, что именно он чувствует, но очевидная боль в груди явно не слабеет под пронзительным взглядом Таббо. Он не выглядел разозлённым, по меньшей мере. Таббо, скорее, пытался проанализировать Квакити, разобрать его по полочкам, не сказав ни слова. Он читал его взад и поперёк, что, если честно, наверное, было ещё хуже, чем если бы он был сердит на него.       Уилбур прочищает горло. Очевидно, он тоже чувствует себя неловко. — Ну, — говорит он, — нам, наверное… — Томми пропал, — сказал Таббо.       Дыры в груди Квакити, в его конечностях и органах пусты, и эта пустота болит, она ноет от зябкого ветра, проходящего сквозь них. — Что? — Он пропал, — продолжает Таббо. — Исчез. Его нет.       Квакити замер. — Он… что? Когда? — Прошлой ночью, — тихо ответил Уилбур. — Он вышел прогуляться и не вернулся.       Прошлой ночью. Квакити был здесь прошлой ночью. Он и сам собирался выйти на прогулку тогда, пока Сапнап был на работе, а боль в груди стала совсем невыносимой. Он мог выйти на улицу. Он был здесь.       Дыра, дыра, дыра. Она зияет и кровоточит так сильно, что Квакити мог бы провалиться в неё прямо сейчас. Господи. Вот почему он не хотел возвращаться сюда. Это…       Таббо и Уилбур всё ещё стояли перед ним. Он пытался вспомнить, как разговаривать. — Блять, — говорит Квакити. — Вы… вам нужна помощь? Я могу помочь поискам или… или если нужно что-то ещё…       Уилбур грустно улыбается. — Спасибо, Кью. Я дам тебе знать, когда что-то будет нужно. Думаю, отец соберёт поисковую группу, так что если захочешь помочь с этим…       Идея о прочёсывании леса оседает тяжёлым камнем в его пустой груди. Три года прошло, но это всё ещё заставляет тремор тревожить холодные руки. Уилбур должен был чувствовать то же самое. — Да, конечно. Я, эм, у меня нет сейчас телефона на руках, но я живу у Сапнапа, поэтому, если я буду нужен, просто… ну вы поняли. Приходите к нему.       Уилбур кивает. — Я понял. Спасибо, Квакити. — Конечно, — он смотрит в пространство между Уилбуром и Таббо. — Тогда увидимся тут где-нибудь.       Это было неловким прощанием. Квакити бросился к двери, поспешно расплатившись на кассе своей помятой десятидолларовой купюрой. Он сунул в карман сдачу и чек, взял пакет-маечку и вышел на улицу. У него кружилась голова. «Томми пропал?»       Почему Томми? Из всех людей в этом городе… почему именно Томми должен был раствориться в воздухе?       Этот город проклят настолько же, насколько и Квакити. Каждый оставшийся здесь приговорён к жалкому существованию в городе размером с точку, это лишь случайно упавшая на карту капля чернил; и ведь через двадцать лет, тридцать, сорок никто и не вспомнит его названия. Это то, что Квакити знал и понимал всегда — пройдёт ещё одно поколение, и это место к чёрту исчезнет. Никто из детей и молодых людей не стремится остаться здесь. Джордж и Дрим, счастливчики, уже выбрались отсюда. Уилбур тоже вскоре уедет, если он вернулся не навсегда. Квакити задаётся вопросом, застрянет ли Уилбур здесь на этот раз, или ему удастся выбраться снова. Карл и Сапнап станут следующими, думает Квакити. Возможно, он увяжется вслед за ними, возможно, нет. Он не знает.       Уилбуру так не терпелось выбраться отсюда. Последний их разговор — последний настоящий разговор — Уилбур не мог замолчать о том, как он ждёт не дождётся уехать учиться в колледж. Он говорил, что никогда не вернётся, что бы ни случилось, у Квакити эти слова отдавались эхом в голове.       Видите, чем всё обернулось для них.       Он ненавидит это место. Он ненавидит этот блядский город.       Воспоминания — это, конечно, отстой. Они вшиты в каждый сантиметр тротуара, по которому он бегал, будучи ребёнком; в каждые ржавые, старые качели на детской площадке, на которой он однажды сломал себе руку; и в каждую травинку на заднем дворе школы, где он получил свой шрам, до сих пор рассекавший его бровь. Он всё ещё знает каждый закоулок как свои пять пальцев, всё ещё помнит, где и кто живёт или жил раньше. Квакити знает, что, даже если он закроет глаза, его ноги слепо, но безошибочно доведут его до заколоченного дома в конце улицы, у которого задний двор прилегал к лесу, а внутри царил ад. Он думает о том, заколочен ли дом до сих пор или, может, кто-то снова поселился там.       Но не только воспоминания заставляют его ненавидеть это место.       Дыры опять заныли с новой силой. Томми пропал.       Он не видел этого ребёнка годами. Последний раз, когда они виделись, тому было пятнадцать — маленький хулиган со спутанными светлыми волосами и брекетами на зубах.       Томми назвал его сучкой в тот день, если он правильно помнит. Кажется, что-то связанное с Таббо. Квакити уже и позабыл всё это. Он не собирается лезть в глубины своей памяти, дабы вытащить подробности на свет, поэтому он оставляет всё как есть.       Квакити оставляет воспоминания в покое и снова чувствует пустоту в груди и огромное количество кровоточащих дыр. Он чувствует, как голова кружится до тошноты, пока что-то ползает и скребётся у него под кожей. Впрочем, всё как обычно.       Он идёт в неправильном направлении. Квартира Сапнапа в другой стороне, но вдруг Квакити замечает, что стоит в углу какой-то знакомой улицы на другом конце города. Через дорогу та самая детская площадка, которую, Квакити мог бы поклясться, не чистили с тех пор, как он был ребёнком.       Лес возвышался перед ним.       Он всё ещё держал в руках пакет из магазина, тот шелестел от ветра. Потоки воздуха цепляются и дёргают его за волосы, за шапочку, которую он постоянно носил, не снимая, за худи Сапнапа.       В ушах стоял звон. Разум затуманен.       Лес прямо перед ним.       Он может идти дальше. Он сможет зайти в этот лес снова, впервые за три года. Уилбур сказал, что они соберут поисковую группу, не так ли? Что ж, Квакити начнёт чуть раньше.       Томми может быть где-то там, одинокий и напуганный. Он может быть ранен. Он может…       Квакити внезапно почувствовал, как сильно участился его пульс. Он стал отдаваться в его ушах. Он не слышал больше ни единого звука. «Томми мёртв», — проговорил один очень противный, уродливый голос в его голове. Он может быть мёртв там, в лесу, но никто не найдёт его тела, ведь оно закопано слишком глубоко в земле. Он обрастает корнями вокруг и изнутри, он весь в грязи среди червей и насекомых, тело сгниёт, и никто не найдёт даже его костей. «Уже слишком поздно», — занывают дыры хором, захлёбываясь собственной кровью. Томми исчез, Томми мёртв. Они никогда не найдут его.       Квакити рвёт в раздолбанную песочницу деткой площадки, на которой он сломал руку, когда ему было девять лет.       Вернувшись к апартаментам Сапнапа, он не помнил, как оказался здесь.